Карманный Запад. Часть четвёртая

Нарова(Окончание. Начало в № 491). Мы завершаем публикацию статьи Эдуарда Зибницкого, посвящённую культурным взаимоотношениям соседних государств - России и Эстонии. В заключительной части статьи автор говорит, в частности, о Псково-Печорском крае и народности сето.

Редакция.

ОБА БЕРЕГА НАРВЫ. Часть четвёртая

Очерк сравнительной культурологии Эстонии и России​

О наших странах, действительно, можно говорить как о культурных антагонистах, - особенно теперь, когда между Россией и Эстонией глубоким разломом лег XX век. Но этот антагонизм был как бы заложен изначально, типологически. Россия - гигант, Эстония - геополитический карлик, naksitrall, на которого у нас смотрят, почти не веря в реальность этой будто бы театральной, «раешной» государственности, по численности населения умещающейся в границы одного административного округа Москвы, - смотрят с невольным уважением.

Этот антагонизм ощущается и на бытовом уровне - в разности темпераментов, в стиле общения. Эстония отсутствует, пребывает в молчании, не только отстаивая своя язык, но и свой дискурс, свое видение истории и мира. Наконец, как тут не вспомнить про «византийскую и римскую половины» Европы. Даже языковые семьи разные. Возможно, в силу этой культурной разнородности Эстонии легче всего далась десоветизация и декоммунизация. Эстонию с Россией уже ничего не связывает, она вернулась в германо-скандинавский ареал, она обрела, наконец, свой дом, свои границы, отчетливость, эксплицитность своей национальной идеи. Все вещи на своих местах, дороги ведут в города и веси, а также ведут никуда, как с удовлетворением отмечает поэт Вальдур Микита. Россия все еще блуждает, не может найти свои формы, - а может у нее и не может быть форм? - может быть, это нечто совершенно, принципиально другое... Да, антагонизм очевиден. Тем интереснее изучать те амальгамы, которые возникают при взаимодействии этих вроде бы, несовместимых субстанций. Амальгамы архаичные, реликтовые и современные, еще не сложившиеся.​

В самом конце XIX века упоминаемый в письме князя Шаховского ревельский цензор Юрий Трусман едет в соседнюю Псковскую губернию. Целью путешествия было изучение быта и нравов «псковской чуди» - этнографической группы эстонцев, экзотов пограничной полосы. По материалам поездки, используя также предоставленные губернскими властями сведения, Трусман пишет работу «Полуверцы Псково-Печорского края», опубликованную позже в журнале Императорского Русского Географического общества. Там мы читаем: «Как известно, русское название полуверцы (эст. Poluwernikud) носят жители Исаакского прихода в Эстляндии, в углу, образуемом Нарвой и северным берегом Чудского озера. Эти поселенцы Исаакского прихода суть объэстонившиеся русские беглецы из Московской Руси XVI-XVII веков, большею частью раскольники. Ныне они носят смешанное платье, понимают по-эстонски, хотя домашний язык русский, исповедуют лютеранство». Приставшее к ним название «полуверцы» исследователь объясняет тем, что они, «посещая кирку, сохранили в домашнем быту некоторые православные обычаи, крестное знамение, радоницу, почитание икон. Они считают себя эстами и оскорбляются, когда их назовешь русскими»19...

ОднакоТрусман ехал к совершенно другим «полуверцам», которые наоборот - эсты, но православные, при этом «национальный костюм, язык, духовное творчество, обычаи, древние нравы, сохранились у них более, чем у остальных эстов»20. Их деревни расположены вперемешку с русскими, поэтому в Печорском крае в некоторых местах русские хорошо говорят по-эстонски, сами эсты знают русские песни, мужчины, более-менее, - русский язык, - а иногда очень хорошо, и некоторые чухонские деревни к тому времени уже совсем обрусели (хотя бывали случаи «очухонивания» русских, - автор их тоже упоминает). Трусман, сам выходец из Лифляндии, родившийся в эстонской крестьянской семье, отмечает одну социологическую особенность псковской чуди, - что «перед чужими людьми, одетыми по-господски, они в противоположность лифляндским и эстляндским эстам, не чувствуют никакого страха и, встречая или видя их, они преспокойно делают свое дело и не обнаруживают ни малейшего стеснения»21.​

Первый тип полуверцев - русских лютеран, принявших эстонскую идентичность, но сохранивших русский быт, - совершенно исчез... А было бы интересно наблюдать этот сплав в наши дни, - что получилось бы из этой группы, будь она более многочисленной. Очевидно, что вскоре она влилась в какой-то из двух народов, растворившись в нем полностью. Второй тип пограничной культуры дожил до наших дней, и известен как народность сету или (по самоназванию) сето, - это и есть, собственно, псковская чудь, которой интересовался ревельский цензор: у Трусмана есть и другая статья, об их происхождении, каковое, кстати, обсуждается в науке до сих пор.

Для собирателей эстонского фольклора знакомство с сету в XIX веке явилось большой удачей: у них Крейцвальд услышал недостающие части «Каливипоэга» - древнего эстонского эпоса. Сету сочетают общеэстонское фольклорное наследие с самобытным сетуским: уже в XX веке в Финляндии были изданы сказания о мифическом герое Пеко, записанные у сетуской сказительницы Анны Вабарна. О Пеко упоминает и Трусман, свидетельствуя, что, хотя сету и «преданнейшие чада православной церкви», в некоторых селениях, однако, сохранился целый культ этого то ли земледельческого божка, но ли царя-героя, - со своими жрецами и ритуалами. Трусман связывает его имя либо с финским peiko (приведение, бес), либо pekko (полевик), либо с Перуном (эст. Pikne). В местных сказаниях Пеко - витязь, воюющий против пяти королей (не трудно догадаться, что это датский, немецкий, польский, шведский и русский короли). Он засыпает, изможденный, на третий день боя, и русские прячут его меч, не причинив ему вреда. Проснувшись, он предлагает им союз22.

Как элемент дохристианского субстрата у сету сохранился культ камней, который позже перешел в своеобразную форму православного благочестия: например, Иванов камень почитается православными именно из-за его легендарной связи с Иоанном Крестителем (который будто бы сидел на нем). К нему ежегодно приносятся дары, к неудовольствию некоторых представителей местного духовенства, видящих в этом пережитки идолопоклонства. К резной скульптуре Николая Чудотворца сету несли на праздник сметану и лепешки, в часовню праведной Анны - бараньи головы и шерсть. Центр их мифологии - Псково-Печорский монастырь. Его игумен Корнилий, тот самый, убитый Иваном Грозным (по легенде обезглавленный самим царем в воротах монастыря, а по предположению историков, погибший в Пскове, в застенках), проповедовал среди чуди, строил храмы в Лифляндии, позволял беглецам оттуда селиться на монастырских землях. Он угадывается в мифическом богатыре Корниле, который спит до своего грядущего пробуждения в пещерах Псково-Печорской обители; туда он сам пришел, держа в руках свою отрубленную голову23. В тех же монастырских пещерах, как верили в старину, лежит и Пеко, - до поры до времени.​

О сету неожиданно вспомнили вскоре после выхода Эстонии из состава СССР. Как известно, депутаты Верховного совета ЭССР в мае 1990 года провозгласили восстановление Эстонской Республики 1918 года, - соответственно, в ее старых границах, то есть с учетом Тартуского мирного договора 1920 года. По этому договору земли сету вошли в состав Эстонии, вместе с восточным берегом Нарвы и Ивангородом. Дело было, разумеется, не в сету, а в том, что в тех районах тогда находились части Северо-Западной армии Юденича. Эти территории большевики передали Эстонии при условии разоружения белых частей, что и было сделано. Ценой незначительных территориальных уступок Советам удалось прорвать дипломатическую блокаду. Так древний Изборск, упоминаемый еще в связи с легендой о Рюрике, и Печоры (возникшие как слобода вокруг Псково-Печорского монастыря) вошли в Эстонию с названиями Irboska и Petseri... И теперь, - ведь надо же понимать, в какие ностальгические, лирико-эпические тона окрашено для эстонцев все, что связано с Первой республикой! Оказавшись в эстонском мире, в вещественном его ареале, Petserimaa стала навеки эстонской...

В 1990-е годы эстонские активисты начали нелегально проникать в Россию и устанавливать пограничные столбы по линии старой границы, - такой своеобразный перфоманс, почти как у Яана Тоомика. В 1993 году был затеян молодежный велопробег «Как живешь, Петсеримаа?», - но был остановлен на границе. Карты страны с того времени в Эстонии печатают исключительно с указанием границ по Тартускому мирному договору. Жители России, способные доказать, что они потомки граждан довоенной Эстонии, массово получали эстонские паспорта; в данном случае никакого знания эстонского не требовалось. В Печорском районе их имеет едва ли не половина населения. Очень кстати тогда вспомнилось, что Печорский край - это еще и Setumaa - земля сету, хотя даже во времена Трусмана они не были там в явном большинстве, ну а в наше время их осталось в России едва пару сотен. Эстонцы настаивали, что сету - часть эстонского народа, говорящая на выруском диалекте эстонского, и выдвинули лозунг о единстве Сетумаа, - ведь сейчас эта область исторического расселения сету разделена границей, причем в юго-восточных уездах Эстонии проживает большая их часть. С российской стороны был выдвинут тезис, что сету - остатки автохтонного финно-угорского населения на северо-западе России, как водь, ижора или вепсы. Что к эстонцам они отношения не имеют, к тому же близки великорусскому этносу по конфессиональному признаку. Этот конфессиональный довод, конечно, не убедителен. Обретя вторую независимость, Эстония поспешила восстановить довоенное положение вещей, в том числе национальную православную церковь под омофором Константинополя, что и было сделано, к неудовольствию Московской патриархии. Православная церковь - хоть и не преобладающая численно, считается все же частью эстонской идентичности. На сайте «Эстоника» подчеркивается, что православный священномученник Платон Кульбуш «всесторонне поддерживал независимость Эстонии» и «участвовал в работе Земского совета Эстонии (Maapäev)»24.

Окормлявший до революции эстонские православные приходы в Санкт-Петербурге (и сам будучи этническим эстонцем) он в 1917 году был избран епископом Таллинским и принял мученическую кончину от рук большевиков в январе 1919 года, в Тарту. Не слишком подчеркивается, - но факт, - что православным был первый президент Эстонии Константин Пятс (его брат, кстати, был митрофорным протоиереем). Ильвес, нынешний президент, не преминул как-то похвастаться, что именно благодаря Эстонии Псково-Печорский монастырь был спасен от разорения, - что, в общем-то, правда 25. Petserimaa - ведь это был такой миниатюрный деревенский «остров Крым» без колхозов, партъячеек и ЧК, с местной двуязычной газетой под названием «Petserlane-Печерянин», редакция которой ставила себе целью опровергнуть мнение, что Печорский край - «Эстонская Сибирь» 26. Но кроме этого кусочка крестьянской России в Эстонии оказались многие русские, в частности - те, кто был связан с белым движением, например, такой известный благочестивый писатель как Василий Никифоров-Волгин, естественно, расстрелянный после прихода в Эстонию красных.​

Русский след в Эстонии, учитывая остроту ее вещественной памяти, уже несмываем... Русские имена и сюжеты, - эпизоды, связанные с деятелями русской культуры, - будут вечно вращаться на эстонской орбите: здесь все помнят, все хранят, - как будут помнить петербургские и московские адреса своих классиков. Русификация дала особый тип эстонской интеллигенции: при всех оговорках, они имели одну привилегию: suur vene kirjandus, - великая русская литература, которая явилась откровением всему Западу, - была им доступна почти непосредственно. Многие эстонские культурные деятели вышли из школы, где Пушкина учили наизусть прежде, чем начинали говорить порядочно по-русски. Классик эстонской литературы Таммсааре не только находился под влиянием Достоевского, но и мог сам переводить его. И, конечно, не он один.

Интересен, и по-своему типичен, сам Юрий Трусман. Он не был обрусевшим эстонцем, не смотря на прекрасный русский язык: иначе, наверное, он не смог бы так перевести, с подробными объяснениями, «Kalevipoeg» (он назвал свой перевод на славянский манер: «Калевич»). Поражает, с какой любовью он входит в детали мифологического мира древнего эста. Трусман, как мы помним, православный. Он получает степень магистра богословия, защитившись по теме «Введение христианства в Лифляндии». Выбор темы довольно характерен. Трусман занимается древне-эстонскими письменами и хроникой средневековой Ливонии, исследует финно-угорские элементы в Новгородских и Псковских землях, в Санкт-Петербургской и Витебской губерниях, пишет специально и о тех же исаакских полуверцах (которых мы упоминали выше), о распространении православия среди финно-угорских племен... При том, что он прекрасно чувствует русский материал, все его исторические интересы так или иначе связаны с «чудью». Он служит эстонской культуре, ищет ее место в географическом и историческом контексте европейской цивилизации. При этом он принадлежит двум мирам, черпая оттуда культурные богатства, - эстонскому и русскому. Почему-то чувствуется, что живя в Псково-Печорском монастыре, где он изучал древние рукописи, или посещая окрестные деревни близких по языку «полуверцев», он - дома, так же как в родной Лифляндии или в Ревеле. И, конечно, для нас, в нашем восприятии, когда мы читаем его, - он почти свой, русский. Он умер в 1930 году в тех же русских Печорах, но при этом - в Эстонии.​

Кроме очевидного русского влияния на дореволюционную эстонскую интеллигенцию, было и обратное влияние, но, может быть, в более тонких формах. Русский поэт из Таллина Игорь Котюх в статье о русско-эстонских литературных связях приводит, среди прочих, пример Игоря Северянина: «В Эстонии значительно изменилась его манера письма: карнавальность, манерность, эпатажность уступили место рассудительным длинным строкам, пейзажной лирике, о чем особенно явно свидетельствует, например, цикл "У моря и озер" из книги "Классические розы" (1931). Игорь Северянин скончался в Таллине 20 декабря 1941 года в возрасте пятидесяти четырех лет, последние двадцать три из которых прожил в Эстонии»27. Северянин много переводил эстонских поэтов, итогом его трудов стала составленная им книга «Поэты Эстонии: антология за сто лет (1803-1902 гг.)», а цикл «У моря и озер», по мнению Игоря Котюха, - «одно из самых поэтичных и убедительных описаний природы Эстонии в художественной литературе. Что, если в порядке эксперимента перевести эти стихи на эстонский и подписать именем какого-нибудь эстонского поэта того времени? Уверен, они с легкостью вписались бы в канон эстонской литературы. Как оценивать эти стихи? Это сугубо русистика? Или здесь присутствует доля эстики?». В Эстонии постепенно приходят к тому, что в понятие эстонской литературы надо включать и написанные по-немецки произведения местных остзейцев. И русские писатели Эстонии - это тоже часть ее национальной литературы.

Сейчас речь идет о поколении, сформировавшемся полностью «по ту сторону Нарвы», для которого реалии независимой Эстонии - это тот жизненный материал, который будет так или иначе влиять на их творчество: это их почва, через это они будут воспринимать и родноязычную литературную традицию России, переосмысливать ее классику и современность. Котюх замечательно пишет об этой новой русской генерации, заинтересованной в культурном диалоге, - и им дается этот диалог, благодаря свободному владению эстонским языком. Мысль Игоря Котюха понятна: русские книги, написанные в Эстонии, будут, вероятно, нести на себе этот отпечаток, ведь «жизнь многих русских в Эстонии отличается от жизни русских в России. Улица говорит по-эстонски, устройство быта определяют решения эстонского парламента, общественное мнение формируют эстонские газеты. При слове "Национальная библиотека" местный русский, скорее всего, подумает про Таллин, а не Петербург. И про Арво Пярта скажет: наш композитор»...​

Как-то в одной книжной лавке мне попалась в руки английская книга о великих композиторах. Каждому в ней отводилось несколько страниц для жизнеописания и творческой биографии. В числе других был и Арво Пярт. В верхней части листа нарочито мелким шрифтом было напечатано: Arvo Pärt is minimalist. И это всё. Дальше шла пустая страница... Известно, что сам композитор не совсем согласен с таким определением. «Минимализм» - это скорее прием, довольно механический, к которому западная авангардная музыка приходит в итоге исчерпания других приемов. Минимализм Арво Пярта - это насыщенное молчание, углубленное созерцание, а не очередное направление в музыке. «За паузой стоит вечность, - говорит он. - Это тот хлеб насущный, который нам нужен, чтобы остановиться, чтобы размышлять, чтобы оценить наше слово сказанное. Или слово, которое будет сказано. Которое, может быть, не надо говорить. Это тоже пауза. Пауза - это концентрация всех сил... как бы это сказать... в идеальном смысле пауза - это ядро мудрости. Нам дано из этой тишины взять какой-то бисер, который там может быть на первый взгляд и не видно»28. Ну а слово «минимализм» - пусть это будет терминологическая адаптация этого, возможно, архаично-эстонского видения мира к западному космополитическому контексту. А может быть, приняв православие, Пярт осмысливает аскетический опыт Востока, идею очищения сердца, - и это своего рода музыкальный исихазм?.. Его вдохновляют песни преподобного Силуана Афонского, он кладет на музыку церковно-славянский Покаянный канон, псалмы, хотя латинские богослужебные тексты он кладет на музыку тоже... Рейн Вейдеманн с тревогой говорит о 800 000 эстонцев, об опасности демографического угасания, съеживания языковой стихии, о смутных перспективах национальной культуры... Ответ на эти страхи и реальные опасности уже дан в глубоко эстонской, и в то же время универсальной музыке Арво Пярта, - которая выходит за пределы языка и даже национальности, точнее, выводит национальное на уровень соборности, вселенскости. Эстония это осознала, приняла и оценила своего гения, и словно решила запечатлеть этот прорыв вещественно, монументально, - вопреки всем «экзистенциальным» вызовам и страхам.

К 100-летию Эстонской Республики на поросшем соснами полуострове недалеко от Таллина возводится спроектированный испанскими архитекторами Центр Арво Пярта: Arvo Pärdi Keskus, просторное, «органичной» формы здание с трубчатой полупрозрачной башней, с концертным и иными пространствами, где будет вечно храниться для грядущих поколений архив композитора, - здание, сквозь кровлю которого будут прорастать сосны.

 

Альманах «Эон», выпуск XII (М.: Изд-во ИНИОН РАН, 2017 г.)

19 Трусман Ю. Полуверцы Псково-Печорского края // Живая старина. - СПб., 1890. - Вып. 1. - С. 35.

20 Там же. - С. 36.

21 Там же. - С. 37.

22 Теренина Н.К. Отображение элементов ландшатфтов юго-восточной Эстонии и Печорского района Псковской области в фольклорном наследи сету // Вестник Псковского Государственного университета. - Псков, 2014. - № 4. - С. 113. - Серия «Естественные и физико-математические науки».

23 Сторокожева Елена. Земля сету // Cайт Псковской областной универсальной научной библиотеки. - Режим доступа: 

24 Сычов Андрей. Кульбуш Пауль // Estonica. Энциклопедия об Эстонии (Estonica.org).

25 Президент Эстонии: мы сохранили для России Псково-Печерский монастырь // Baltnews.ee, 19.12.2014.

26 Шор Татьяна. Газета «Petserlane-Печерянин» как первый опыт интеграционного издания в Эстонии // Русские творческие ресурсы Балтии, 2003. - Режим доступа: 

27 Здесь и далее: Котюх Игорь. Русская литература и Эстония // Октябрь. - М., 2015. - № 9.

28 Шлапинс Илмарс. Арефа. Беседа с композитором Арво Пяртом // Rīgas Laiks, русская версия, лето 2012 г.

 

 

 

 

 

Эдуард ЗИБНИЦКИЙ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий