С солнцем в душах…

«Ну, положим, я не выдержал борьбы, я погиб…
Но за мной идут другие – сотни, тысячи других.
…Они не могут не победить. Потому что там
чёрный туман на улицах и в сердце и в головах
у людей, а мы приходим с ликующего юга (севера,
востока…- П.В.), с радостными песнями, с милым,
ярким солнцем в душе. Друг мой, люди не могут
жить без солнца!»

(А. Куприн. «Чёрный туман»)

С какой нескрываемой жадностью до новой, манящей, наполненной всеми цветами радуги жизни рвутся вчерашние выпускники школ (лицеев, гимназий…) во взрослость. Её и взрослостью-то назвать сложно – дети давно уже не дети, и за своё коротенькое отрочество, которого и заметить не получилось, понавкушали запретных   плодов – не в пример их матерям и отцам. А мы всё по старинке норовим уберечь, заслонить, а то и приструнить – пусть бы обождали, жизнь никуда не денется, раз родились. Да куда там! Разве докажешь нынешнему юношеству, что интересное есть и в 20, и в 30, и даже в «запредельные» 60 лет непременно будет. Вот потешились бы они над родительскими «утопиями»!

с солнцем в душах. ПтенцыНо вот оглянешься нечаянно на себя – всё по кругу, всё по кругу… Сразу и вспомнишь, как в те же девяностые благосклонно встречала незнакомый люд живая и тогда ещё человечная Москва. Не осаждая с перрона наглостью и презрением старшинства и всезнайства, не дразня прочной паутиной связей и «историй», в анналы которых новичков никто не поспешит записывать… Тогда она, столица, ещё умела молчаливо наблюдать, склонив с заоблачных высот густую седую шевелюру: «Ну, а ты из каких краёв будешь? Чего здесь ищешь? Почему вдали от отчего дома?»… Это уж потом: кому – огонь, кому – соломку. А кому – и внимала с прилежностью ученика, потому как умела «разглядеть» и сердце, и душу великую. Без них  - чем ни прикрывайся, - пропадёшь, не сразу, так попозже.

Случалось, и ошибалась Белокаменная, и вышвыривала с порога или отрывала от уже приросшего к её мощной корневой системе талантливого байстрючонка. Не на радость  (как думают некоторые) всеядной толпе, но - и сегодня хочется верить - по недомыслию. Да ещё, может, для острастки: чтобы каждый алчущий славы или места потеплее, помнил, как всё в этой жизни относительно и не вечно.

Примеры, примеры, примеры… несть им числа. И дело не в столицах, наших или заграничных. Для какого-нибудь взбаюканного бескрайностью полей забытой Богом деревеньки, к примеру, Родинки - и районный центр, и областной покажутся неплохим вариантом для начала Новой Жизни. Это уже будет их «Белокаменная». И поедет девушка на сэкономленные «дойные» грошики в общем вагончике от станции «N» на станцию «Х» - с напетыми через наушники «Made in China» сладкими голосками в чуткое ушко мечтами, с воздушными шариками претензий и набором обязательных стандартов, которых надобно достичь годам, этак к 25-ти. Позже  ни-ни - определят в беспросветные лузеры.

Если «оживить» мои по-юношески честолюбивые, местами – нахальные, попытки завоевать Москву,  то я полноценный, состоявшийся лузер. С ворохом светлых воспоминаний, роскошных (тогдашних) планов и с десятком Настоящих друзей, щедро подаренных мне не Москвой, нет. Мы счастливо и просто сошлись в одном месте, в одном июле, одного года. Сошлись, чтобы не расставаться никогда. «Никогда» - это не высокопарное определение, а объективная реальность, существующая в памяти, фотографиях, письмах и в неубывающей благодарности к Тому Прошлому. Потому что в нём маленькая моя «Родинка», то есть Псков, стоял и ждал моего возвращения, а я об этом даже не догадывалась  (до того ли, когда тебе двадцать?). И ведь ждал бы… год, другой, третий… Как ждёт любого другого своего сына или дочь: и хлеб с солью у него найдётся для каждого, вдруг очнувшегося от простой мысли, что у них есть дом. Жаль, что не много таких очнувшихся.

Кто-то, глядишь, через год-другой, хвастает широким карманом, новеньким «шевроле» или маячащей в недалёкой перспективке отдельной квартирой с нешуточными квадратными метрами (вот вам, предки, достойный ответ на вашу голытьбу и считание копеек!). Сколько таких довольных лиц, глаз, в которых через край плещется вполне понятная гордость? Да немало.  Но куда больше других – угрюмых молчаливых взглядов. В них зависти или ненависти уже не сыщешь – всё выжжено. Лишь однажды я видела такой взгляд – даже лузеры  так - из пустоты в пустоту - не смотрят. Так смотрят ничего не ждущие от жизни люди, да им и не нужно ничего, день прошел, и ладно, не наступил – и наконец-то… И как не было человека вовсе.

Недавно на глаза попался рассказ Куприна «Черный туман». Поразительно, как там всё узнаваемо,  словно сюжет списан с нашего с вами дня, с нас самих. Вдруг вспомнился бомжик, которого по лету я встретила на скамейке у бывшего магазина «Малыш». Его, одетого в затрапезное, с чужого плеча, дырявое пальтецо, буквально оккупировали голуби. Он сидел с довольным видам, с совершенно мальчишеской улыбкой на лице и скармливал птицам (а они всё подлетали с разных сторон, шумно хлопая крыльями) пшено, загодя просыпанное на себя, на покрывавшую нечесаную голову мятую шляпу с полями,  на тротуар… Но ведь когда-то он тоже мечтал!...  Глядя на него, я отчетливо понимала, что наблюдаю абсолютное, стопроцентное счастье, и по душе моей  разливался свет. Да, возможно, тот бедолага спустя несколько часов напился на радостях какой-нибудь дешёвой дряни и забылся до утра мертвецким сном, возможно…

Где-то из середины восьмидесятых внезапно выплыл смутный образ старушки, мирно сидящей изо дня в день, из месяца в месяц невдалеке от городского фонтана. Её взгляд никогда ничего не выражал, ни единой эмоции не проявлялось на маленьком, сморщенном личике. Однажды мне даже показалось, что она существует в каком-то параллельном, недоступном больше никому  мире, а этот, наш, давно уж ею изучен, и потому – неинтересен. От этой мысли, что «неинтересен», мне стало её жаль. Спустя какое-то время она пропала. А, может, наконец-таки, «протиснулась» в свою незримую потусторонность, чтобы уже оттуда рассматривать  наш разноликий, противоречивый мир, утраченный ею навсегда?..

Во мне и сегодня отзывается то странное «наследство» - жалость к тем, кому по разным причинам стала неинтересна эта жизнь. И мне жаль героя рассказа Александра Куприна – Бориса, который на глазах читателя (и на моих глазах тоже) из жизнерадостного молодого человека, фонтанирующего планами, идеями, желанием жить: «Я приехал завоевывать Петербург! … Берегись, дряблый, холодный, бледный, скучный Петербург! Юг идёт!»; «Он ураганом ворвался ко мне в номер, облобызал меня со стремительной радостью, поднял на руках с кровати, как ребенка... На него невозможно было сердиться. С мороза от него так вкусно пахло яблоками и ещё чем-то здоровым, крепким, усы и борода были мокры, лицо горело свежим румянцем, глаза блестели»; «Он умел веселиться…. Голос у него был теплый, нежный, чуть-чуть вибрирующий, и когда я его слышал, то каждый раз у меня что-то щекотало и вздрагивало в груди и хотелось беспричинно плакать», постепенно превратился в брюзжащего, недовольного, преждевременно состарившегося персонажа, ожидающего только одного –  естественного окончания своих бездарно прожитых лет. Потому что клубящийся, пожирающий людей, их мечты, чувства, надежды «чёрный туман уничтожил в нём (Борисе) что-то главное, дающее жизнь и желание жизни»…

Как часто мы слышим (и будем слышать, наверное, много, много лет) звонкое, утвердительное, разноголосое: «Я поехал завоёвывать Москву, Питер!... Берегись, Питер! Юг (Север, Восток) идёт!..».  И на каждый такой оптимистический клич будет отзываться в родном, человеческом сердце  тихое, как оберегательная молитва: «С Богом. И если что – обязательно возвращайся...» - чтобы не угасало в душах  наших выросших детей  «милое, яркое солнце» Жизни.  

Иллюстрации: sunhome.ru, 35photo.ru

Вита ПШЕНИЧНАЯ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий