Магнитное поле. Часть IV


Магнитное поле18/VI 1919 г.
Дали депеши по Чека? Массовые обыски по Москве подготовляются? Надо непременно, после Питера, ввести их повсюду и неоднократно.
Что вышло на деле с магнитом для поиска оружия?

/Ленин Дзержинскому на заседании Совета обороны/

... Работают усердно. Магнито - слабое средство для поисков. Испытывали. Собираемся использовать его для того, чтобы добровольно сдавали оружие под опасением, что магнит все найдет.
/ответ Ф.Э. Дзержинского/
из книги
(24)

Прошли еще одни сутки, а это означало, что Олега Мохова ожидал очередной рассказ Марфы Семеновны. Олег уже подозревал, что рассказ будет не совсем про подземный ход. Однако это все равно приблизит его к нужному ответу.

Марфа Семеновна разлила по чашкам чай, предварительно отключив телефон. А то некоторым может придти в голову дурная мысль позвонить в гимназию.
В этот раз речь зашла о том времени, когда в здании, где они сейчас безмятежно пили чай "Кент", располагалась губернская Чрезвычайная Комиссия
Марфа Семеновна имела к ЧК прямое отношение. Ее дедушка служил там истопником, и маленькая внучка приходила сюда едва ли не ежедневно, топила печки, помогала согревать чекистов. Занятие это ей нравилось, тем более что дяди в кожанках и шинелях, бывало, подкармливали Марфушку, выделяя то сахар, то хлеб. И она была благодарна этим злым людям, которые, в переры¬вах между допросами и обысками находили время и для нее.

О том, что это злые люди, Марфушка впервые узнала от своего дедушки. Это он объяснил, чем они здесь занимаются и что означа¬ют глухие звуки, доносящиеся из подвала.
/При этих словах Олег вздрогнул. Значит, в подвале еще и расстреливали/.

Но Марфушка быстро привыкла к зловеще-деловой обстановке, в которой так часто оказывалась. Только однажды ее напугал один усатый латыш, заявив, что она обязательно будет жить при комму¬низме. Никогда до этого ей не было так страшно, но к счастью, латыш соврал, при настоящем коммунизме ей жить так и не довелось. И вряд ли уже доведется. /Марфа Семеновна многократно пере¬крестилась, закатив глаза/.

В феврале, когда страшные морозы сменились оттепелью, среди чекистов появился некто Янис Грубиньш / в отличии от того, первого латыша, Марфа Семеновна его называла поляком/. Был он человек веселый и влюбленный в свое дело. Вместе с ним в ГубЧК прибыл большой фанерный чемодан с ручкой, обмотанной старым сиреневым полотенцем. По утверждению Грубиньша, это был Магнит, способный находить все, что попрятали буржуи, уходя из города или зата¬ившись. /Причем не только металлическое оружие, но и драгоцен¬ные камни, и даже, ради интереса, бумажные ассигнации./

Целыми днями Грубиньш таскался со своим Магнитом по городу и к вечеру возвращался измотанный, но счастливый, нежно поглажи¬вая чемодан.
Однажды Грубиньш угостил Марфушку экспроприированным леденцом и спросил - согласиться ли она выйти за него замуж, когда вырастет? Марфушка подумала и отказалась, вызвав у Грубинь ша настолько громкий смех, что из своего кабинета выскочил испу¬ганный чекист Котлов /ну и память у Марфы Семеновны/ с раска¬ленной кочергой. Котлов как раз тогда допрашивал известного в городе профессора Борисоглебского.

Так вот, как-то раз Грубиньш вернулся раньше обычного и потащил свой чемодан в подвал /Марфушка с ужасом подумала, что Магнит не оправдал доверия и его несут на расстрел/. Однако дедушка объяснил, что чекист заинтересовался сокровищами купца Бессмертнова, бывшего владельца этого дома. Судьба купца в то время была неизвестна, его дом передали ГУбЧК, но по городу ходили упорные слухи о спрятанных где-то здесь сокровищах. Чекисты, конечно, прежде чем въехать в дом - проверили все что можно, простучали все стены, пол и потолки, залезли в каждую печную трубу, обшарили, разумеется, и подвал, но безре¬зультатно. И вот прибыл Грубиньш со своим Магнитом...

Марфушке страшно хотелось посмотреть на этот самый Магнит. Какой он? Ей казалось, что пушистый и с большими глазами. Он, непременно, с хорошим нюхом, однако кусается / иначе бы его не держали взаперти/, но это все из-за того, что он очень насчастный. Сама Марфушка, наверно, и дня бы, скрюченная в три погибели, в чемодане не выдержала. А Магнит ничего, держался, причем вел себя смирно и не лаял /мяукал? хрюкал?/

Целую неделю Грубиньш спускался в подвал со своим чемоданом. Целую неделю следила Марфушка за тем, как несут ее любимый Магнит вниз. Следить было небезопасно, но она выбрала удобное место -каморку, где свалены были поленья, готовые к растопке /там сейчас находится вход в гимназическую столовую/.

На восьмой день Грубиньш исчез. Точнее сказать - накануне днем спустился в подвал, а вот поднялся ли обратно? Марфушка этого не видела, дедушка увел ее домой. На тот день пришлась Власьевская оттепель /"Прольет Власий маслица на дороги, зиме пора убирать ноги"/. Власий считается покровителем скота, а Магнит, несомненно, был скотиной умной и терпеливой, и Марфушка в день трижды молилась за его благополучие. Но, наверно, трех раз было мало, потому что, притаившись в каморке, она дождалась лишь чекиста Котлова, который вынес из подвала куртку Яниса Грубиньша и его же фанерный чемодан. Куртку Котлов нацепил тут же, в коридоре, а чемодан оставил возле своего кабинета.

Марфушка выскользнула из каморки, подбежала к заветному чемодану и открыла его. То, что она увидела - поразило ее. Чемодан был пуст. А это означало, что Магнит тоже расстреляли.
Она долго водила рукой по пожелтевшей газете, лежавшей в чемодане - пыталась почувствовать еще не исчезнувшее тепло Магнита, как будто даже нащупала его шерстинку... Но воскрешать расстрелянных она тогда еще не умела. Да и сейчас еще не умеет.

Больше Марфушка в здание ГубЧК не ходила, до тех самых пор, пока туда не переехала школа-интернат, в которой она вначале училась, а потом работала.

Олег выслушал Марфу Семеновну внимательно, но подумал о том, что в этой истории ему чего-то не достает. Да, конечно же. Знамен. И это существенно.

Когда падает манна с неба, насыщайся и не задавай вопросов.
из книги
(25)

Юле Гуляевой в Кафе "Скиф" почти понравилось. Она никогда здесь не бывала, тем более с парнем, который на несколько лет ее старше.

Лев Мохов привел сюда Юлю не случайно. Место было проверенное, он сюда всех своих подружек водил. Одна экзотическая скифская кухня чего стоила. Кроме того, по праздникам кавээновская команда выступала в "Скифе" с представлениями. Причем публи¬ка, разгоряченная спиртным, принимала всякую шутку или пантомиму лучше, чем на играх. Так что было здесь Льву приятно, только репертуар местных музыкантов не вписывался в его представления о том, что надо слушать нормальному человеку. Однако, это означало, что подружкам предлагаемые песни не могли не прийтись по душе. Верная примета. У женщин, по мнению Льва, слуховая система подключена несколько иначе. Хорошую музыку им предложишь - скривятся, не побоявшись выглядеть некрасивыми. А вот то, отчего у него уши вянут, приводит их в восторг.

Лев заметил, что такое случается даже в тех случаях, когда девушка разделяет с ним литературные вкусы. Или им обоим могут нравиться одни и те же фильмы, но звуковая дорожка все равно будет казаться или ему, или ей ужасной. Лев давно с этим смирил¬ся и даже стал пользоваться таким положением вещей. Когда хотел избавиться от надоевшей подружки - бесконечно водил ее на концер¬ты любимой группы, заставлял слушать любимую музыку. Иногда это срабатывало.
Прежде чем пригласить Юлю в "Скиф", Лев еще раз спросил себя - вправе ли он это делать? Олег из-за нее из кожи вон лезет. Поразмыслив решил, что вправе. Вот если бы Юля ему не нравилась - другое дело. Тем более что Олегу она была не пара. Впечатлительному брату только такой капризной красотки не хватало. Чем быстрее она его отвергнет, тем Олегу же лучше. Что же касается его, Льва, то с капризами Юли он совладает.

Опыт есть. Ну а Юлина наивность, переходящая в глупость, была даже заманчива. В последнее время с девушками ему не везло. Одни норовили учить его жить, другие пока этого не делали, но едва ли не каждую встречу приходилось убеждать себя, что избранница красива. Так было, например, с Олей Баритончик. Его уже не устраивало, что красота подруги не ослепительна. /Чем успешнее выступала его команда, тем больше не устраивало/. В то же время слишком искушенные красавицы с какого-то момента отпугивали его.

Таким образом, Юля Гуляева отвечала всем его сегодняшним требованиям. Поэтому он не мог не пригласить ее в "Скиф" и, угощая легким коктейлем, шептал ей первое, что приходило в голову, не притворяясь высоколобым интеллектуалом. И завсегда¬таем увеселительных заведений с тонким вкусом не притворяясь.
Не те пока в кармане деньги.

Юле, как было сказано, нравилось в кафе "Скиф" почти все. Разве что Лев был ей не слишком интересен. Ей было, конечно, приятно получить такое приглашение и для общего развития - придти сюда. Некоторые реплики Льва были и на ее вкус - остроум¬ны. По крайней мере, она догадывалась, что он шутит. Коктейль был неплох, хотя и слишком слаб. Музыка же просто восхитительна. Одна песня про “Любовный параллелепипед” чего стоит. Но хотелось бы ей продолжить знакомство со Львом? Она сомневалась... Лев явно не был мужчиной ее мечты. Ее не вводило в заблуждение то, что с нею кавээновский капитан. Это не профессия. Перспективы неопределенны. То есть то же самое, что и у многих ее одноклас¬сников, не считая самых богатых. В таком случае уж лучше дружить с кем-нибудь из них. Все равно же баловство... Подругам и так уже есть о чем рассказать.
Впрочем, она еще ничего не решила. Пока что все шло нормаль¬но. Танцы, легкий сигаретный дым, его теплое дыхание. Ведь Юля не знала, что возле кафе второй час их поджидает Оля Баритончик. Да не одна, а с кавказской овчаркой, которую она вознамерилась на Юлю Гуляеву натравить.

"Это вам не театр!" - говорили прене¬брежительно цирковые артисты. 
из книги
(26)

Четвертую встречу с Олегом Марфа Семеновна посвятила купцу Бессмертнову, который и построил сто с лишним лет назад здание нынешней гимназии.

Олег не ждал рассказа про подземный ход. Быть может, он уже не хотел о нем ничего слышать /правда, видеть еще хотел/. Зато купец Бессмертнов его заранее интересовал.
Марфа Семеновна помнила его смутно, потому что видела лишь в раннем детстве. Дедушка ее работал у купца истопником и однажды чуть не спалил дом. И все из-за маленькой Марфушки, которую он решил побаловать на Пасху и привел, трехлетнюю, вместо церкви поглядеть на то, "как люди живут". Но Марфушке, наверно, не понравилось, как они живут, и она начала капризничать. Дедушка совсем с ней замучился, про обязанности свои забыл и по своей оплошности позволил огню из огромной изразцовой печки пере¬кинуться на сушившийся рядом марфушкин платок. /На месте израз¬цовой печки находится сейчас учительская. Размеры совпадают/.

В общем, огню марфушкиного платка показалось мало, и он перекинулся на скатерть, на занавески...
Все это заинтересовало Марфушку и она, наконец, угомонилась и даже смогла улыбнуться. Правда, дедушка этого, к сожалению, не заметил. Он, почему-то, был происшедшим явно недоволен и попытался потушить огненную красоту.
Олег неожиданно подумал, что сгори тогда, еще до революции, купеческий дом - может быть, и чекистам потом некуда было въезжать. И тогда бы ЧК тоже не было. Из чего следует, что подрастающих строителей коммунизма негде было бы потом воспитывать, и советская власть могла бы обойти их город стороной, не говоря уж о войсках вермахта с их госпиталями. Конечно, Олег размечтался. Тем более что в таком случае он бы сам не учился в гуманитарной гимназии. И Юля Гуляева бы не училась.

А пожар потушили. Усилий одного дедушки оказалось мало, и на его зов сбежался весь дом, в том числе и сам купец первой гильдии Иван Бессмертнов, довольно щуплый человек, видом скорее напоми¬навший какого-нибудь кабинетного ученого. Бессмертнов и по характеру мало походил на купцов из пьес Островского. Вместо того, чтобы из дедушки весь дух вытряхнуть и прогнать в три шеи, он, отдышавшись после тушения пожара, сказал дедушке, чтобы тот в следующий раз, когда что-нибудь загорится, звал на помощь сразу, а не тянул до последнего...

Да, странный был купец. Говорили, что в начале века, как и кое-кто другой из его сословия, увлекался революционными идеями и уже, было, пожертвовал социал-демократам огромную сумму. Вроде бы революционеры и своего казначея купцу прислали. Но Бессмертнов в последний день передумал. С деньгами теми, правда, расстался, но пожертвовал их не на революцию, а на цирк, который приехал накануне в их город.

Цирк шапито Самсона Алмазова действительно был неплох. Обе¬щанного слона, правда, не было, но зато имелись медведь, волк, лиса и заяц, что в сумме и составляло одного слона. Да и акро¬баты творили чудеса, после которых чувствительные дамы падали в обморок. Но тут на арену выходил клоун Купидон. И дамы оживали, чтобы посмеяться в соответствии со стоимостью входного билета.
Однако, Иван Бессмертнов обратил особое внимание на фокусни¬ка по имени Ата-Вальпа /естественно, названного в честь вождя инков/. По взмаху его руки исчезали и медведь, и волк, и лиса, и заяц. Не говоря уже о головокружительных акробатах и о клоуне Купидоне. Ненадолго исчезла и одна впечатлительная дама из преж¬них бессмертновских знакомых. В общем, Бессмертнов получил без¬мерное наслаждение.

Социал-демократы были оскорблены выбором купца /с этого мгновения - самодура-купчины/. Ладно бы пожертвовал деньги эсерам или анархистам. Но цирку-шапито? Наверно, с момента поражения декабрьского вооруженного восстания социал-демократы не испытывали подобного унижения.
Далее события развивались таким образом, что о них сложно сказать не соврав. Многое происходило без свидетелей, а бесспорно лучший свидетель - Марфа Семеновна еще даже не родилась. Дедушка же ее не был так вездесущ.
Но можно предположить, что социал-демократы не долго терпели унижение, решив экспроприировать то, что Бессмертнов еще не успел пожертвовать какому-нибудь зоопарку.
А купец целыми днями пропадал в цирке, пробовал управляться ходулями и имел некоторый успех, во всяком случае, шею не сломал. Кормил с руки волка, защекотал страусиным пером до истерики акробатку Изабеллу Капулетти / в миру - Грущу Шубину/.

Но больше всего Бессмертвова интересовало, несомненно, уди¬вительное искусство Ата-Вальпы. Сам Ата-Вальпа, облаченный во все белое, был неразговорчив до немоты, беспрестанно курил трубку, вид имел болезненный. Худое лицо было, например, неестественно желтым, Купидон утверждал, что такой цвет лица он приобрел в джунглях Амазонки, где его научили многим своим секретам местные колдуны. Но кто ж мог это проверить?

Был у Ата-Вальпы любимый номер - зажигать на арене огонь, а потом доставать из огня всякую всячину. Это вам не каштаны из огня таскать. На глазах у изумленных зрителей однажды он вытянул из огня за хвост живого удава. Всего без исключения. Однако избежать скандала не удалось. В завершении своего высту¬пления Ата-Вальпа стал жонглировать знаменами.
/Олег, естественно, насторожился/. Кое-кого из городского начальства, присутствующего на представлении, смутила раскраска знамен. /Олег привстал/. Дело было на Троицу и кому-то пригрези¬лось, что знаки на черных знаменах - зловещие / какие именно знаки - Марфа Семеновна не знала/. Сыграл свою роль и донос, полученный накануне полицией. Аноним любезно сообщал, что в цирке шапито действует опасная секта. Между прочим, язык анонимки был подозрительно похож на язык передовицы подпольной социал-демократической газеты "Безбожная искра".

Словом, местные власти потребовали от Самсона Алмазова, и его цирка-шапито немедленно покинуть пределы губернии.
Сам же Ата-Вальпа провел ночь в полицейском участке, где фокусы отказался показывать наотрез, а утром был освобожден под поручительство Ивана Бессмертнова.
Тем же вечером Бессмертнов пригласил к себе домой на прощальный ужин десятипудового хозяина цирка Самсона Алмазова, Изабеллу Капулетти, Ата-Вальпу... Жандармский полковник Коршунов-Зуйков дармовым ужином тоже не пренебрег. Из животных присутствовал только заяц.

Дедушка Марфы Семеновны был тогда в доме, хотя летом печи топили крайне редко.
Под утро гости покинули гостеприимный дом /зала, где прохо¬дило застолье, располагалась примерно там, где сейчас компьютер¬ный класс/. В это время и случился налет.
Как известно, в те далекие времена социал-демокра¬ты спали исключительно днем.

На первом этаже "Анти-Дюрингом" Энгельса разбито было окно, и в дом влезли трое разгоряченных борцов за счастье всего человечества.
Дедушка Марфы Семеновны находился неподалеку, на кухне, и чуткое его ухо уловило непредусмотренный шум. Он самонадеянно выскочил в коридор и немедленно наткнулся на револьвер, наведен¬ный улыбающимся революционером прямо в левый глаз.
В общем, дедушку стукнули по макушке рукоятью, и он на некоторое время "выпал из активной жизни". О дальнейших событиях дедушке потом рассказала кухарка Матрена.
Революционеры беспрепятственно поднялись в спальню Бессмертнова и потребовали у того денег. Купец особого желания отдать деньги не проявил. Тогда один из революционеров вытащил из-за пазухи бомбу и привязал ее к ручке кровати.

Кстати, дедушка запомнил одного из революционеров, того самого, кто тукнул его рукоятью револьвера. Им был будущий чекист Котлов.
Один из экспроприаторов пошел по комнатам - самостоятельно добывать для партии ценности. Это и сыграло решающую роль. Силы уравнялись. С одной стороны два большевика, а с другой - Иван Бессмертнов, который, оказывается, был не совсем один, хотя сам того не ведал.

В самую ответственную минуту из-за двери выскочил дрессиро¬ванный заяц /как в анекдоте/, позабытый подгулявшими циркачами. В азарте он прыгнул на голову предводителя налетчиков и забараба¬нил тому по голове. Надо сказать, что в лапах совершенно трезвого зайца был взятый с тумбочки труд Платона /сочинение, перевод и объяснения проф. Карпова, изд.2-ое, испр. и дополн. СПб, 1863-1879/.
Появление агрессивного зайца настолько поразило революцио¬нера, что он на некоторое время стал безопасен. Второго /им был Котлов/, тоже слегка опешившего, обезоружил сам Иван Бессмертнов.
Когда на шум прибежал третий экспроприатор - в него даже не пришлось стрелять. Бессмертнов воспользовался канделябром, причем успев выбрать тот, что не так жалко.
Через полчаса примчалась полиция.

- А что стало с зайцем? - спросил Олег с тревогой.
- Дедушка говорил, что когда подоспела полиция - заяц испугался содеянного и убежал в подвал.
- Опять в подвал... А дальше?

- Зайца так и не нашли.
Олег задал еще вопрос о черных знаменах Ата-Вальпы, но о них Марфа Семеновна ничего сказать не могла. Может быть, это не так плохо, потому что Олегу к завтрашнему уроку надо было перевести три страницы немецкого текста.

Точка 11 /сюань-ли/ симметричная, находится на пересечении горизонта¬льной линии, проведенной по верх¬нему краю уха, и линии, отстоящей на 1,5 см сзади от границы воло¬систой части головы на виске.
из книги
(27)

Сцена, разыгравшаяся возле кафе "Скиф" в тот слякотный ноябрьский вечер вышла запоминающаяся и описана, в частности, в передовой статье "Оскорблена и покусана" газеты "Первая моло¬дость". Автор, впрочем, дал волю фантазии, утверждая, что поку¬сала Юлю Гуляеву непосредственно Оля Баритончик, не прибегая к посредничеству кавказской овчарки. В известном смысле это было именно так, но слишком образные выражения, по всей видимости, в передовице претендующей на объективность газеты не всегда уместны. Многие неподготовленные читатели восприняли это как описание с натуры, причем натурализм вышел какой-то людоедский. Послед¬ствием такого художественного преувеличения явились слухи, мгно¬венно распространившиеся по городу. Будто бы существует студен¬ческая секта последователей то ли графа Дракулы, то ли импера¬тора Жана Беделя Бокассы. "Либо только пьют, либо еще и закусывают..." А Оля Баритончик в этой секте жрица. Любви, не иначе. /Наверно, со времен Ата-Вальпы сектанты город не посещали/.

Про любовь, конечно, правильно догадались, а вот все остальное стоило бы перепроверить. Жаль, что делать это, как всегда - некогда.
В действительности все случилось возле кафе "Скиф" более-менее мирно, вполне цивилизованно, если не сказать - по-домаш¬нему. Когда на пороге возникли Лев и Юля, томно взявшиеся за руки, -из тополиной тени выскользнула Оля Баритончик и, шепнув что-то потаенное своему четвероногому другу по имени Колхаун, отпустила поводок. Намордник предусмотрительно был снят чуть ранее.

Колхаун одним прыжком отделил зерна от плевел, в смысле Льва от Юли, уложив их в две несоприкасающиеся лужи и молча поставил обе передние лапы на груди десятиклассницы. И, разуме¬ется, отворил пасть.

Из сказанного следует, что ничего непоправимого не произошло. Сцена укладывается в пределы разумного и может быть рекомендова¬на для прочтения детям младшего школьного возраста. Позднее Юле не пришлось даже прибегать к пластической операции. Все ограничилось стандартным лечением - перевязки, уколы, апельсины-мандарины...

Хотя приятного, все же, мало. Ревность вообще штука противная, особенно молодежная. Изучена она до сих пор недостаточно. Это особенно касается девушек первых курсов высших учебных заведений. Что у них на уме? В какую крайность они могут впасть в любой момент? Какой верный друг окажется в сложную минуту под рукой? Хорошо если Колхаун. А вдруг что-нибудь посущественней? /см. энциклопедию "Холодное и огнестрельное оружие" под редакцией Миротворцева/.

Стоит отметить, что Олю Баритончик едва задержали на месте происшествия. Наряд милиции, вызванный швейцаром, облаченным в скифское одеяние, еле с разъяренной Олей совладал. Не кусалась, так царапалась.
Кстати, несколько необычное одеяние швейцара тоже сыграло в этой истории определенную роль. Пока Лев Мохов барахтался в луже, уклоняясь от набегавших волн и силясь понять - что произошло, грозный скифский швейцар выскочил на улицу, и Колхаун, никогда не видевший такого чуда, забыл про Юлю Гуляеву. Челюсти от удивления разжались, язык высунулся, глаза замигали. А швейцарский скиф тем временем, не сходя с места, по мобильному телефону вызвал милицию. Имел право.
Никогда Лев не чувствовал себя так паршиво. Хоть лежи в этой луже всю оставшуюся жизнь, искупая грехи. Но как бы этого не хотелось, необходимо было вскакивать на ноги и бежать на помощь окровавленной и испуганной Юле. Да и Оле тоже стоило бы помочь. Она будто бы задалась целью доказать, что не только Юля может претендовать на звание недалекой девушки. Что ж, в таком случае она с заданием успешно справилась. А что касается "ослепительной красоты", то с этим справился Колхаун.

Началось изматывающее душу расследование, которое после статьи в "Первой молодости" приобрело общественную значимость.
В голове у Льва без конца крутилась сумасшедшая карусель из собачьих зубов, острых Олиных ногтей, Юлиных слез и экзотических скифских блюд, приготовленных прямо на костре во внутреннем дворе. А тут еще наяву искаженное лицо брата Олега, который до сих пор, кажется, не мог поверить в происходящее. И слава Богу, а то бы он, пока Лев спал, влил бы старшему брату от безысходно¬сти в ухо какого-нибудь яда. Пива, например, потому что Олег терпеть не мог пива.
Родители Льва и Олега опять оказались в самом пекле. Вроде бы оба сына теперь на месте, а покоя нет. Александр Кириллович, вместо того чтобы поговорить с сыновьями по-мужски, выбрал самый легкий путь - записался на старости лет в тяжелоатлетический клуб "Лира", лишь бы пореже дома бывать. Самоустранился, предо¬ставив разбираться жене.
Александра Николаевна могла, конечно, постараться конфликт уладить. Но нервы были уже не те.
Говорят, от имени человека многое зависит. Будто бы даже имя определяет характер и чуть ли не внешность. Сложно сказать. Можно только гадать что было бы - не поменяй Александра Николаевна во время регистрации брака вместе с фамилией и имя тоже. Звалась Опора, а стала - Александра, Саша. Есть, все-таки, разница. Сестра Надежда, что жила в столичном городе Москве с мужем Лаврентием и дочкой Алиной, до сих пор к новому имени не привыкла и, бывало, называла сестру ласково - Опорка.
Нет, при нынешнем имени не было сил у Александры Николаевны в одиночку восстановить благополучие семьи. Муж израсходовал все свои моральные силы, когда искал Олега. И теперь вот рассла¬бился. Лев сделался какой-то дурной /от подруг, что ли, это на него снизошло?/ Ну а Олег всегда такой был, только называлось это раньше по-другому /"талантливый мальчик", например/.

Увы, при нынешнем имени не было у Александры Николаевны никаких шансов. Поэтому она решила, ни с кем не посоветовавшись, имя свое вернуть обратно. Хватит, побыла Александрой - дай и другим побыть. Но в ЗАГСе ее озадачили. Если имя она сменила вместе с фамилией, то и обратный процесс должен быть таким же. Все в одной связке. Александра Николаевна ужаснулась. Это что получается - с мужем, что ли, разводиться? То есть, меняя Алек¬сандру на Опору, она приближалась к Надежде, но при этом должна поменять и любовь, Любовь? Нет, она этого не желала...

Был еще один человек, кто имел право проклинать все на свете из-за истории возле кафе "Скиф". Нет, речь не о маме Юли Гуляевой. И не о папе. Родители ее пока ни кого не проклинали, потому что вся их энергия уходила на поддержку дочери. Проклятья откладыва¬лись на десерт. Другое дело - Оскар Александрович Бург. Вот кому был позволителен праведный гнев. Еще бы, классная руково¬дительница 10"Б" Инга Аркадьевна на осенних каникулах снова простудилась /участвовала в ноябрьской демонстрации/ и надо было временно ее заменить. У Бурга имелся уже опыт. Это-то его и пугало.
 Но Мирослав Афанасьевич с Аллой Евгеньевной проявили чудеса красноречия, подкрепленные плохо скрытыми угрозами. И Оскар Александрович сдался, надеясь, что в ближайшее время Олег Мохов затаится. Разумеется, это будет затишье перед бурей, но она вовсе не обязана грянуть так скоро. У бурь тоже есть своя очередность, свой внутренний ритм. Если они случаются слишком часто - возникает фальшь, а это плохо отражается на зеркалах, в которых и так слишком много лишнего. И Бург принял предложение заменить Ингу Аркадьевну. Тут-то как раз и приключилась история с Юлей Гуляевой, которая тоже имела несчастье учиться в 10"Б" /клеймо 10"Бург"/
После проишествия Бурга вызвала к себе завуч Алла Евгеньевна и, исключив из своего репертуара доброе слово, отчитала химика:

- Что же это у вас, Оскар Александрович, так ужасно поставле¬на воспитательная работа?!
- Помилуйте, - от удивления раскрыл рот Бург. - Я же только вчера после уроков класс принял. Когда я мог успеть?
- Другие успевают. - Алла Евгеньевна закурила что-то забо¬ристое, отчего у химика, привыкшего вроде бы ко всяким мерзост¬ным испарениям, заслезились глаза и голова пошла кругом. - Другие успевают... Кстати, дайте-ка мне план воспитательной работы. Предусмотрели ли вы индивидуальную работу с Гуляевой? Нет?!.

Не долго думая, Алла Евгеньевна вскочила и, приняв позу большевистского комиссара, начала металлическим голосом диктовать то, что Оскар Александрович обязан был задним числом занести в план воспитательной работы. Чтобы всем было ясно, как он проводил "индивидуальную воспитательную работу согласно плана", все в соответствии с должностными обязанностями и, следовательно, гимна¬зия снимает с себя ответственность. Нельзя же забывать и о роди¬телях, и об инструкторах по обучению собак, в конце концов. Пусть с них и спрашивают. И с журналистов, естественно.
Стало ясно, что если бы гуманитарной гимназии доверили воспитательную работу среди кавказских овчарок, порядок на улицах города, особенно в районе кафе "Скиф", был бы обеспечен.

- А теперь катитесь к черту, - неожиданно добродушно пред¬ложила Бургу Алла Евгеньевна. - Устала я от вас.

И Оскар Александрович , почти благодарный завучу за помощь и неожиданное доброе слово, покинул помещение.

Когда в твоей реке обмелеет русло,
Когда твои пажи погибнут на чужой войне,
Когда даже солнце покажется слишком тусклым,
Может быть, в этот день ты придешь ко мне.
из песни
(28)

Пока другие разрывались между собакой и человеком, Шуйский неделю наслаждался славой и поздними вечерами подумывал сменить работу, найдя такую, которая бы соответствовала его нынешней популярности. Это был рецидив его шумного концерта в ДК имени Мясникова, где он выступил вместе с мастером разговорного жанра Синюхиным и жонглером Благонравовым.

Синюхин, дородный краснолицый и громкий, начал первым, прочитав опешившим зрителям "Песню о Буревестнике". Зрители явно этого не ожидали. "В гневе грома, - чуткий демон, - он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца, - нет, не скроют." У многих возникло чувство, что они провалились в какую-то другую реальность. Обрадовались далеко не все.
Потом на сцену вытолкнули Шуйского. Он так и не решил, имеет ли он право петь? За него это определил гитарный виртуоз Слава, призвав на помощь жонглера Благонравова, без усилий которого Шуйский бы на сцене не появился. Жонглер был болен ветрянкой и его зеленое пятнистое лицо - нечто среднее между маскировочной раскраской и полотном художника Буткевича - волнова¬ло.
Страх заразиться подтолкнул не переболевшего в детстве ветрянкой Шуйского к микрофону, где, как было сказано, его ждал шумный успех, особенно объяснимый на фоне выступления мастера разговор¬ного жанра.

Правда, в середине первой песни на сцену вновь выскочил Синюхин - решил исполнить что-то на бис. Так на глазах у изумлен¬ной публики родился дуэт, авангардное звучание которого смогло удовлетворить ценителей всего нетрадиционного.

Наконец, усилиями пожарника Бабаяна, Синюхина удалось зата¬щить за кулисы, и последующие песни Шуйский исполнял либо в одиночку, либо под аккомпанемент виртуоза Славы.
Позднее, - спустя неделю, - Шуйскому показали любительскую видеосъемку концерта, и желание сменить работу на более соответствующую его нынешней популярности, у него быстро улетучилось. Он узнал о себе много нового. Взять хотя бы это его манеру чесать за ухом и без конца дергать головой. Кроме того, его неприятно поразила непонятно откуда взявшаяся митяевская интонация, с которой он исполнял некоторые свои песни. Шуйский ужаснулся. Откуда это взялось? Он ли это? Может быть это жонглер Благонравов? Или пожарник Бабаян? Внимательно пригляделся и прислушался - ничего подобного, это он, Шуйский , худой, плоховыбритый, в выцветшей водолазке и черных джинсах, тот, кто вчера еще беззастенчиво наслаждался славой.
Но если вернуться к концерту, то Шуйский после второй песни пришел в себя, и даже разглядел в далеко не переполненном зале знакомые лица. В общем, он контролировал ситуацию, и голос его начинал дрожать только тогда, когда он объявлял новую песню. И с первым аккордом все приходило в норму.

Как выяснилось после просмотра видеосъемки - пел он, мягко говоря, неважно, но сам, к концу своего выступления, был почти счастлив. Он не ощущал тогда своей ущербности, и хорошо, что не ощущал. А то бы упал в обморок, и это могли принять за сцени¬ческую позу. Себя он таким образом потешил и стал причиной аплодисментов, не слишком продолжительных, но достаточно громких. Однако позднее Шуйский подумал, что аплодисменты предназначались, выходящему на сцену жонглеру Благонравову, не без изящества покрытому зеленкой. Он потребовал у Шуйского гитару, и в зале решили, что он тоже будет петь и насторожились. Но нет, он начал ею жонглировать, расстроив и гитару и Шуйского. Умный виртуоз Слава вовремя убежал, свой инструмент из рук не выпуская.
Короче говоря, первое выступление прошло успешно. Люди, правда, не плакали и цветов не дарили, как будто знали, что на них у Шуйского аллергия. И то что его спустя неделю от собствен¬ного выступления всего передернуло - даже неплохо. Зазнаваться надо постепенно. А самое главное - он не заразился ветрянкой. Нет, это был очевидный успех.
Второй раз просматривая видеозапись концерта в ДК и второй раз ужасаясь, Шуйский неожиданно увидел то, что заставило его зажмуриться. Он остановил пленку и, прежде чем перемотать ее обратно, медленно прошелся по комнате.
Следовало успокоиться. Ему могло и показаться. Ведь такое случалось с ним многократно. Сколько раз он некрасиво вздрагивал, когда встречал большеглазую длинноногую девушку, может быть не слишком на Алису похожую, но своим появлением способную в два раза ускорить биение его издерганного сердца. Наверное, и теперь был тот же случай. Он сел к экрану почти вплотную и принял¬ся смотреть заново.

У той, что напомнила ему Алису, были коротко стриженные воло¬сы пепельного цвета / а не черные длинные/, изящные, едва заметные очки / Алиса на зрение никогда не жаловалась/... Но беспокойство не проходило. Несмотря на то, что видеокамера, снимая зал, почти ни на ком не останавливалась и девушку, что его взволновала, показала лишь однажды, Шуйский никак не мог унять волнение.
Пять лет - достаточный срок, чтобы убедиться в своей неве¬роятной бездарности. И дело не в том, что он пишет плохие песни. Если бы они были так уж плохи - он бы догадался. Просто он без¬дарно упустил то, что ему по праву принадлежало. И упустил не мало - Белое озеро, земляничные поляны, день, ночь. И даже то, что находится между днем и ночью - Москва, тоже было уже почти его. Точнее сказать, все это принадлежало им двоим, а они - друг другу.
Но подобное не достается даром. Пять лет назад казалось, что цена слишком велика. Если любовь заставляет тебя меняться, а ты собою прежним дорожишь - кому такая любовь нужна? Кроме того - действительно ли все это богатство по праву?
И что же? Теперь нет ни Алисы, ни прежней жизни, а есть подвал, из которого все реже хочется выходить на свет. Точнее, намечается прямая дорожка - из подвала на сцену и обратно. И нет ничего промежуточного. Но ни из подвала, ни со сцены людей толком не разглядеть. Его песни не настолько живы, чтобы заменить ему Алису. Эта не самая оригинальная мысль пришла Шуйскому в голову не в первый раз, но, пожалуй, впервые он не хотел ее прогонять.

Я маску не замечаю, настолько привык, что совершенно спокойно могу ходить в ней даже по улице.
из журнала
(29)

Если жена Татьяна вряд ли могла помочь Оскару Александровичу Бургу, то дочь его - другое дело. Звали ее - Екатерина, Екатерина Бург, Екатеринбург. После возвращения одному уральскому городу исторического названия одноклассники дочку прозвали "Свердловск", что было не столько остроумно, сколько обидно. Но слава Богу, те времена прошли, теперь Екатерина училась в медицинском институте, где о Свердловске больше никто не упоминал, и она вновь превратилась в "Екатеринбург". Дочь неуловимо напоминала Оскару Александровичу прежнюю Таню, еще до замужества. Внешне вроде бы Катя была похожа на отца, то есть красавицей ее мог назвать не всякий. Но разве в этом дело? От прежней Тани был легкий характер, хорошо скрываемое ребячество и звонкий голос, пробива¬ющий любую стену, любую броню.

Поэтому Оскар Александрович дочь свою обожал, но с тех пор как Катя поступила в медицинский в Санкт-Петербурге, видел ее не часто. Но когда дочь все-таки приезжала /иногда случалось, что на выходные/, Оскар Александрович преображался и домой возвращал¬ся с удвоенной скоростью, бегом, несмотря на неизбежную встречу с женой и свистки разгневанных милиционеров.
На этот раз дочь приехала как никогда вовремя. Бург, заму¬ченный последними событиями, наконец-то получил возможность излить душу и был утешен. Катя как будущий медик провела с отцом бесплат¬ный сеанс психотерапии, после чего удалилась, но вскоре вернулась с билетами в цирк, полученными, правда, не совсем бесплатно.

- Папа, когда ты в последний раз был в цирке? - спросила дочка. Оскар Александрович надолго задумался, но вспомнить так и не смог.
- Вот и отлично, - поставила диагноз Катя. - Одевайся немед¬ленно в самое лучшее и пойдем. Бург вздрогнул.

Цирк удивил Оскара Александровича. Клоуны, например, отбыва¬ли номер. Они изображали корриду, но вместо быка на арену вышла ленивая овца. Клоунам было где развернуться, но они предпочли пустое кривляние и столетней давности репризы. Закончилось тем, что на арене все уснули, включая овцу. Накрылись красной тряпкой и захрапели. Оскар Александрович едва к ним не присоединился. Но тут под куполом закружилось что-то невероятно легкое и белое. Ангел? Может быть и так, только в обличье девушки-подростка. Зазвучала такая музыка, от которой Оскару Александровичу сдела¬лось спокойно, и мысль о том, что летать под куполом, наверное, опасно - так ему и не пришла. Он смотрел, запрокинув голову, на хрупкую фигурку вверху, с каждым новым ее угловатым движением все больше приходя в себя. Напоследок он подумал, что этот ангел мог бы учиться в гуманитарной гимназии / не в техническом же лицее?/. Не исключено что в 10"Б".
Ему, конечно, стало грустно. Но эта грусть на некоторое время вытеснила ту растерянность и злобу, которой он был перепол¬нен. На час, на два, но вытеснила.

На следующий день Бург явился в гимназию за сорок минут до начала занятий, разбудил ночного сторожа Леху, взял ключи от спортзала и войдя туда - повесил на брусья пиджак. А сам, тяжело дыша, полез по канату наверх, что означало - посещение цирка не прошло для него бесследно. Правда, на легкого белого ангела он мало походил. И не только потому, что рубашка у него была синяя, в клетку, а не белая, как всегда.
И все же, главное, конечно, самоощущение. А оно у Оскара Александровича было с утра особенное, и чем выше он забирался, тем особенней.
Таким вот и застала своего классного руководителя Нина Печкина из 10"Б". Будучи поклонницей фильма "Групповое самоубий¬ство", увидев Оскара Александровича/Нику/ на шестиметровой высоте - она подумала о худшем. Боясь ускорить развязку, Нина все-таки рискнула спросить:

- Что с вами, Оскар Александрович?

Бург привычно вздрогнул, но сразу же нашелся что ответить:

- Это я лампочку меняю. Перегорела, понимаешь.
- Понимаю, - сказала Нина, с удивлением глядя на потолок. Никаких лампочек поблизости не было.

Тем временем Бург не без труда спустился вниз. Ноги его дрожали, но на лице проступала улыбка. Если на свет посмотреть.
Убедившись в том, что ничего интересного больше не ожидает¬ся, Нина Печкина пошла в раздевалку, а Оскар Александрович напра¬вился к себе в лаборантскую. Серый пиджак его так и остался оди¬ноко висеть на брусьях.

У 10"Б" история с Юлей Гуляевой вызвала интерес. Даже нево¬змутимый Егор Бахманов был в какой-то мере заинтригован. Правда, его больше интересовала собака. Егор считал себя собачьим знатоком, посещал соответствующие выставки, и его сильно волно¬вало - что будет с той кавказской овчаркой, покусавшей Гуляеву. А вот сестра-близнец Егора Дуся озабочена была совсем другим. Действительно ли в городе активно действует секта каннибалов? Нина Печкина, ссылаясь на сюжет "Группового самоубийства", была в этом абсолютно уверена. А вот Дуся еще сомневалась. Ведь брат утверждал, что кусал Гуляеву не человек, а собака. Об этом Дуся Бахманова Нине и сказала. Но та отреагировала немедленно:

- Ну и что? Значит, в эту секту и собак принимают.

Тогда Дуся решила обратиться к Ахмедову из 11"Б", но тут же вспомнила, что порвала с ним вчера навсегда. Как не вовремя это произошло. Нет чтобы протянуть еще день-другой. Ахмедов-то уж точно объяснил бы ей - что к чему. Но ничего не поделаешь. Теперь приходилось рассчитывать только на свою сообразительность. И Дуся бесстрашно пошла на мозговой штурм, с гневом отвергнув помощь Стаса Комова.

Возрос в классе интерес и к личности Олега Мохова как активного участника всей этой драмы. Похоже, одноклассники просто устали видеть в нем только шутника. Роль же страстного и, главное, неудачливого поклонника была нова. Лучшая мужская роль недели. Кто получил женскую /апельсинами и мандаринами/ - и так понятно. Хотя возможно, что возросшее внимание к Олегу было связано с возникшим интересом женской части класса к его брату Льву. Что это за Лев, вокруг которого кипят такие страсти? Дуся Бахманова, вовремя вспомнив об окончательном разрыве с Ахмедовым, подумывала даже о том, чтобы посмотреть издали на Льва Мохова. Всего лишь посмотреть.
Но тут, беспардонно прервав все разговоры и размышления, явилась завуч по учебной части Галина Ивановна с сообщением, что физрук Юрий Павлович заболел французской болезнью и,  поэтому сейчас у 10 "Б" вместо физкультуры будет урок французского.

Если вам кто-нибудь скажет, что не смог выдержать потому что это свыше его сил, - не верьте. Человеку дается ровно столь¬ко, сколько он может снести.
из книги
(30)

Шуйский пересматривал запись своего концерта в ДК имени Мясникова два раза за вечер, пока его за этим постыдным занятием не застал виртуоз Слава.
Увидев такое, Слава, в дальнейшем именуемый просто Виртуоз, полез в письменный стол за градусником, но передумал и решил сразу звонить в службу спасения. Действительно, человек пропадал на глазах. Но Шуйский сказал, что "это бесполезно, у них все рав¬но нет сварочного аппарата".
Аргумент был убедительный, и Виртуозу пришлось смириться.
Шуйский понимал, что ведет себя глупо, но вместо того чтобы спрятать кассету подальше или того лучше - записать на нее матч "Рома" : "Лацио", он, в припадке откровенности, проговорился об Алисе. Так только, в двух словах, даже имени ее не называя.
Но Виртуозу и этого было довольно. С некоторых пор он почему-то взял Шуйского под покровительство, например, выталкивал того на сцену или сочинил хвалебную статью в "Первую молодость"... Как он мог пройти мимо пепельной блондинки? Тем более что он ее, кажется, знал...

- Ты серьезно? - не поверил Шуйский.
- Дай-ка еще посмотреть... Ну конечно. Это же Алиса Сереброва.

Неужели Шуйский все эти пять лет ждал, что кто-нибудь придет к нему и скажет, показывая все равно на кого: "Ну конечно, это же Алиса..."
Первая мысль была такая: "И что теперь? Что принято в подобных случаях делать? Кричать от радости? Сдержанно молчать и цедить сквозь зубы что-то вроде "я всегда знал"...
То что первая мысль была именно такая - почти ужаснуло его. А в правду ли он любит Алису? Мало ли что в подобных случаях принято. Ему что - требуются образцы поведения? А не провести ли интерактивное шоу? Как скажет большинство - так и будет.
Но был ведь еще Виртуоз - выразитель общественного мнения, немного охрипший голос народа, знающий не только семь нот, но и Алису в придачу.
Тут вдруг Шуйский опять преобразился. А что если это все-таки не она? Фамилия-то другая. Тем более что в этом городе Алиса никогда не бывала. Это не Москва и не Амстердам. И тем более не поселок на Белом озере.

- Ты знаешь, по-моему, это даже не совпадение, - сказал Шуйский и испытал неожиданную легкость.
- Ну, это легко проверить.

Выяснилось, что Алиса Сереброва - известная в городе тележурналистка. Пожалуй, лишь Шуйский ее не знал, потому что местное телевидение не выносил с детства. Оно напоминало ему местное радио. Такое же допотопное и неповоротливое, с заразным клеймом провинциализма. Если долго слушать или смотреть - можно потерять вкус.

- Нет, это не она, - узнав про телевидение, совсем уж свобод¬но вздохнул Шуйский.
- И все-таки ты должен ее увидеть, - не отставал Виртуоз.
- Зачем?
- Ну как же... Что-то ее на твой концерт занесло... Послушай, - встрепенулся Виртуоз. - Если тебе все равно, то мне - нет. Вдруг - нас покажут по телевизору. Ты понимаешь, как это мне поможет? Я же буфеты делать не умею...

Такие слова не убедили Шуйского. Но тут он подумал, что пока с этой "ненастоящей Алисой" не поговорит - будет, сам того не желая, считать ее настоящей. И потому он согласился.
Виртуоз, для которого в последнее время открывались все двери, договорился, что историческая встреча произойдет завтра. Сразу после вечернего эфира, в половину девятого возле телецентра.

- Я буду неподалеку, - успокаивал он Шуйского. - Если что - кричи...

Шуйский впервые за несколько дней улыбнулся и обещал следо¬вать инструкции.

Вечер был необыкновенно теплым, будто на календаре середина сентября, а не ноября. Впрочем, Шуйский в календарь давно не заглядывал и это тепло его не удивляло. Тем более что тело охва¬тила нервная дрожь, которую он ничем не мог подавить. Задержи¬вал дыхание. Жевал резинку. Бесполезно.
Неожиданно в дверях появилась Алиса и, увидев Шуйского, произнесла:

- Здравствуй. Мне сказали, что ты хотел меня видеть.

Нечего говорить, что это была настоящая Алиса. Сильно изменившаяся, но все же она. Притом, что Шуйский, идя навстречу, допускал это, потрясение было сильным. Он был готов признаться, что ненастоящим является он. Его устраивала абсурдность призна¬ния. В такой ситуации его устраивало все что угодно.

- Может быть зайдем куда-нибудь? - наконец предложил Шуйский, еле шевеля губами.
- Если только ненадолго... У меня машина. Садись.

Они сели в серую "девятку" и, обрызгав Виртуоза, выползшего . из-за кустов, поехали в ближайшее кафе "Бристоль", расположенное в метрах двухстах от телецентра.
Не подымая глаз, а значит - не наслаждаясь Алисой, Шуйский лишь уставился в чашку с остывающим кофе, при этом узнавая ужасные вещи. Оказывается, Алиса готова была пять лет назад оста¬ться в России. Если бы он нашел тогда нужные слова, хотя бы прямо в аэропорту... Почему от слов зависит так много? Они же почти ничего не стоят... Возможно как раз поэтому. Если человек не готов расстаться с тем, что ничего не стоит – значит, от него лишний раз вообще ничего не дождешься. Ни цветов, ни денег, ни ласки.

В общем, Алиса улетела и проработала в Голландии около года. Переписка их прервалась, но, возвратившись в Москву, она еще о нем помнила. Но он не объявился. И она вышла замуж, превратившись из Медниковой в Сереброву. Муж имел отношение к телевидению и устроил ее работать поближе к себе.

Далее в рассказе Алисы следовало темное место. То ли она мужа бросила, то ли он ее. Но разрыв состоялся, а тут как раз подвернулась длительная командировка, причем не в Амстердам, а в город, где жил Шуйский. /Шуйский, услышав, похолодел. . Значит, она сюда приехала из-за него/. У местного губернатора рейтинг тогда был 2% и он выписал из Москвы команду журналистов./ В результате губернатор в выборах победил, а Алиса на третьестепенные роли в Москву возвращаться не захотела. К тому времени она Шуйского видела в городе несколько раз и не могла себе представить, будто он не знает, что она здесь. Фигура она теперь заметная, почти ежедневно мелькает по телевизору. Тогда-то Алиса окончательно решила, что Шуйского для нее больше не существует.

- Однако, на мой концерт ты все-таки пришла, - подал голос Шуйский, наконец-то оторвав свой взгляд от уже ледяного кофе.
- Я пришла смотреть не на тебя, - резко оборвала его Алиса.
- А на кого?
- На моего нынешнего мужа Эдуарда Синюхина.
- Что?! Синюхина?! - Более дикой новости Шуйский не слышал за всю свою жизнь.
- Да. Что ты так удивляешься? Ведь ты его совсем не знаешь.
- Он уверен, что не скроют тучи солнца?.. Нет, не скроют...
- Замолчи. Эдик стал моим мужем не потому, что хорошо читает со сцены.
- Тем более что читает он... не слишком хорошо.
- Я сейчас уйду... Он просто очень надежный человек. Таких сейчас почти не осталось. Мне с ним спокойно. Можно сказать, я счастлива.
- Как мы когда-то?
- Нет, совсем по-другому. Не знаю, как сказать... У нас был романтизм, а тут - реализм. Критический реализм... Я в нем уверена. Кроме того, Эдик работает на телевидении - читает
утренние новости. Так что не считай его неудачником. Неудачник не мог бы...
- Читать утренние новости?
- Не мог бы стать моим мужем.

Шуйский по-прежнему не пришел в себя от сногсшибательного сообщения. От этого он стал излишне ироничен и хотел было спросить Алису - она принципиально выходит замуж только за теле¬визионщиков? Но не успел этого сделать, как Алиса поднялась из-за стола и твердо сказала:

- Все. Мне пора. - И, видя порыв Шуйского: - За себя я заплачу сама. До дома подвезти не могу, - знала где он живет!? - Мне в другую сторону. Прощай.

И, схватив с вешалки пальто, она вышла. "Эдик..." Шуйский в отчаянии перевернул все еще полную чашку кофе на блюдце, вокруг которого быстро образовалось коричневое пятно. Подбежавшая официантка долго думать не стала и замахнулась на хулигана красной папкой, из которой вылетело меню, покружилось немного и улеглось в кофейную лужицу...

Будучи одной из форм проявления возвышенного, ГЕРОИЧЕСКОЕ тесно связано с трагическим, 
из книги
(31)

Колхаун первое время не мог ничего понять. Исполнил все как требовалось, но вместо похвалы - удостоился сомнительного удовольствия. Хозяйка куда-то исчезла, а на него коварно накинули сетку и как он не сопротивлялся - нацепили намордник и впихнули во что-то металлическое, где пахло так - как обычно пахнет в лифте. Он даже вначале подумал, что это действительно лифт. Но вместо того чтобы взлететь, он опустился - на грязный вонючий пол. А потом почувствовал, что едет, но не вверх, а вперед или назад. И тем не менее Колхаун все сделал правильно, лишнего себе не позволил. Или люди теперь так благодарят? О том, что его хозяйка могла быть не совсем права, он подумать не мог. Хозяйки не умеют быть неправыми. Весь его жизненный опыт доказывал это.
Потом, когда его куда-то привезли, появился отвратительный тип, от которого несло кошатиной, спиртом и колбасой. Вначале тип лишь приоткрыл дверцу и поглядел на притворившегося смирным Колхауна. Увидев намордник и совсем осмелев, тип схватился за ошейник. Как будто бы не за что больше вокруг было подержаться. Но этого ему показалось мало и он куда-то поволок Колхауна. Но Колхауну эта бесцеремонность не слишком понравилась, что и было тотчас подтверждено рычанием. В ответ раздались ругательства.

Колхаун уже давно заметил, что люди могут ругаться куда изощреннее, чем собаки. Да что там собаки, даже кошки в этом уступают людям. Это было для Колхауна неприятно, но так как его хозяйка никогда не ругалась, он ее считал не совсем человеком, тем самым проявляя к ней невиданное уважение.
Вслед за ругательствами последовали пинки, которые Колхаун снести уж никак не мог и не долго думая, стал вертеться на месте и вскоре освободился от дурного общества пахнущего всякой там кошатиной невоспитанного типа. Кругом слышались крики других людей, но на них Колхаун внимания обращать не стал, а все сделал так, как его долгие месяцы в парке учила хозяйка - взял один барьер, другой... Сзади по-прежнему ругались по-человечьи, что только заставило Колхауна бежать быстрее - подальше от этих запа¬хов и шумов.

Через день, проплутав по городу, Колхаун подбежал к своему дому и улегся на том самом месте, где всегда ставил машину отец хозяйки. Улегся и стал ждать, пока не дождался.
Колхаун мог, конечно, погибнуть под колесами, незамечен¬ный озабоченным отцом Оли Баритончик. Но предпочел этого не делать, своевременно отскочил, и когда отец хозяйки вышел из машины - доверчиво уткнулся тому в колено носом. Если бы не намордник, он бы сделал это с еще большим воодушевлением.

В этот же день в семье Баритончик был праздник. Отец Оли, кажется, нашел нужный подход к нужным людям, которые обещали поработать со следствием. Стоило это недешево, но торговаться едва ли имело смысл. После публикации в газете ставки удвоились, что естественно. Не исключено, что статья вышла заведомо скан¬дальной не случайно. Публикуя измышления, "Первая молодость" как бы предлагала - "мы можем написать так, но можем и иначе. Ответственности за публикации редакция все равно нести не собирается, поэтому мы готовы на немедленное опровержение по двойному тарифу".

Отец Оли так и понял, и судиться не стал, оплатив статью под названием "Не оскорблена и не покусана", в которой, для надежности, опровергался сам факт проишествия возле кафе "Скиф". Автор статьи был, разумеется, тот же, что написал предыдущую "Оскорблена и покусана" и опровергая первую публикацию, как будто бы, перестарался. В опровержении ставилось под сомнение само существование кафе "Скиф", что могло вызвать еще одно опроверже¬ние, теперь уже со стороны владельцев кафе. Хотя газета, - если до этого дойдет, - только выигрывала. Опровержение опровержения оценивалось по четырехкратному тарифу. Зато никаких затрат на судебные издержки, не говоря уж об экономии времени и сбережении нервов.

Таким образом, стало ясно, что Оля Баритончик выйдет на свободу завтра-послезавтра и общественное мнение будет должным образом подготовлено. Поэтому повод для праздника имелся существенный, и старый добрый Колхаун подоспел вовремя. По такому случаю отложили даже его усыпление. Пускай порадуется напоследок.

Он, однако, ясно подчеркивает, что это лишь идеи, еще не окончательно сформули¬рованные, но которые, возможно, могут быть реализованы в будущем. Главное - это вопрос о сотрудничестве. 
из книги
(32)

Отца братьев Моховых Александра Кирилловича с позором исключили из тяжелоатлетического клуба "Лира". За неуплату. Он не осилил и вступительного взноса. Случилось это весьма кстати, потому что супруга Александра Николаевна уже ходила в ЗАГС, выясняла правила возвращения себе прежнего имени. Таким образом, пока Александр Кириллович искал новый повод проводить вечера за пределами дома, он вынужден был вовремя возвращаться с работы. А чтобы не сидеть на кухне дураком, уставившимся в окно, Александр Кириллович, - хотел он того или нет, - должен был проявлять к жене дежурное внимание. И о детях не забывать. В начале он озадачил Олега странной просьбой - взглянуть на дневник успевае¬мости. Сын с удивлением посмотрел на отца. Дневники в десятом классе уже не велись.

Затем Александр Кириллович попросил Льва показать зачетку... То есть, начал с пустяков, но через день разошелся и, поговорив прежде с женой, решился провести семейный совет, правда сам на него не явился. Слишком велика была боязнь неудачи. А вдруг при¬мирение не состоится? Лучше уж неопределенность...
Семейный совет все-таки собрался на следующий день. К этому времени стало известно, что Оля Баритончик на свободе, а Юля Гуляева выписывается из больницы. Эти новости немного успокоили братьев и с ними стало можно разговаривать.
Александра Николаевна, покопавшись в виниловых залежах, отыскала пластинку с какой-то умиротворяющей музыкой своей молодости. Ей почему-то казалось, что такая музыка нравится всем.
Александр Кириллович, усадив все семейство за стол, сам остался на ногах и разразился речью. Он думал, что чем больше он скажет проникновенных слов / всю ночь готовился, тезисы речи лежали в правом рукаве пиджака/, тем безоблачнее будет у всех дальнейшая жизнь. И действительно, вроде бы к тому шло...

Лев и Олег рук пожимать друг другу, конечно, не стали, но хотя бы перекинулись двумя-тремя фразами, в которых не чувство¬валось скрытой неприязни. Можно сказать , примирение состоялось.
Настроение Александра Кирилловича поднялось до невиданных высот, тем более что были сэкономлены деньги в клубе "Лира". Кто бы знал, как он ненавидел тяжелую атлетику с ее тренажерными залами, потом, болью в мышцах и прочими прелестями. От металли¬ческого грохота в ушах он еще до сих пор не опомнился, хотя ходил в клуб всего несколько дней... Оказывается, мог вообще не ходить. Лучше бы приложил усилия и записал туда сыновей. Или хотя бы младшего. Чтобы был при деле. Когда невыносимо болят мышцы и пот заливает глаза - меньше желания отколоть какую-нибудь дурость. И в Москву тяжелоатлеты ездят исключительно организованно, командой.
Между прочим, почти то же самое пришло в голову и Льву. Но при нынешних обстоятельствах он говорить об этом не осмеливался. Прежде надо выдержать некоторое время, непременно публично покаяться и быть может тогда...

Особых угрызений совести из-за брата Лев не испытывал. Другое дело Юля и Оля. Перед ними он был страшно виноват и растрачивать свое раскаяние по мелочам не собирался. Все оно предназначалось исключительно Юле Гуляевой и Оле Баритончик.
Юле он для начала направил послание. Сочинял его шесть академических часов, закончив только на лекции по истории отече¬ства. Слова подбирались трудно. Из-под гелевого пера привычно вылетали шутки, которые он тут же перечеркивал. Кэвээновский опыт здесь был явно неуместен.
Наконец, он дошел до точки, послание свое приколов к букету цветов. Их чудесное название он забыл сразу при выходе из магазина.

К Юле его не пустили, а когда он полез в окно третьего этажа, то едва не сорвался вниз. Удержавшись в последний момент, букет он все-таки выронил. Цветы и письмо упали на крышу "скорой помощи", которая немедленно умчалась. Пришлось слезать и, выблазнив у дежурной сестры чистый листок, писать письмо заново. Получилось более искренно...
Что касается Оли, то здесь помимо чувства вины возникло еще одно чувство, название которого определить удалось не сразу. Прежде вспомнилась бурная сцена в квартире у Стаса Комова. Йеменский ковер. Сомалийская маска в олиных руках. Не случайно все это. Выходит, есть в Оле что-то воинственное, говоря громко. Она умеет бороться за свое счастье... Было непривычно думать, что он, Лев Мохов, составляет чье-то счастье, за которое еще и борются. Ему сделалось неудобно. Но он не спешил от этого неудобства избав¬ляться. Впервые за время знакомства он думал об Оле в тот момент, когда ее рядом не было. Мысли были разные, но большей частью касались будущего, что опять-таки было необычно. Ни о каком будущем, связанным с Олей, совсем недавно он и помыслить не мог.

Когда Лев узнал, что Олю освободили, то немедленно позвонил ей домой, нарвавшись, правда, на недовольный возглас ее отца. И так несколько раз. И только наутро ему заплетающимся голосом ответили, что Оля здесь больше не живет. Этого еще не хватало. Лишь позднее выяснилось, что произошло. Вернувшись, Оля узнала, что ее Колхауна больше нет на свете. Родители проявили инициативу и все-таки усыпили верного пса. Ничего более ужасного она и представить себя не могла. Причем ужасно было все, от начала до конца. Предательство Льва, предательство родителей, да и свое собственное тоже. Если бы не она, Колхаун не гнил бы сейчас в земле, а резвился в парке у реки. Он единственный был ни в чем не виноват. Поэтому и погиб.

Найти Олю оказалось несложно. Естественно, она была в общежитии у однокурсниц. Когда Лев вошел в комнату, подруги немедленно поднялись и молча вышли. Оля сидела в верхней одежде на кровати, откинувшись на измятую подушку. Глаза были полузакрыты.

- Я пришел, - произнес Лев, и это было самое глупое, что он мог сказать.
- Гаденыш, - ответила Оля, поворачивая голову.

Лев счастливо улыбнулся.

 24 В.И. Ленин и ВЧК, сборник документов 1917 - 1922
25 Пэйшенс Уэрт, из кн. Фрэнка Эдвардса "Странные люди"
26 Марк Алданов, "Истоки"
27 В.А.Иванченко, "Секреты вашей бодрости"
28 Майк Науменко, "В этот день"
29 Владислав Третьяк, "Наука и жизнь" 1975, "Ожидание неожиданного"
30 Абрам Терц, "Голос из хора"
31 /под общ.ред. А.А.Беляева/ Эстетика.Словарь
32 Запись заключительной беседы Риббентропа с Молотовым 13 ноября 1940 г/ СССР-Германия 1939-1941 /

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий