«Не будет последнего дня..»

Золотцев17 июля 2009 год на могиле поэта Станислава Золотцева был открыт памятник.

«Яростный, непримиримый, добрый, темпераментный, честолюбивый, горячий, но беззлобный, настоящий боец…» Именно так в этот жаркий день характеризовали Станислава Золотцева те, кто его знал.

Но и о его стихах можно сказать то же самое. В них была и ярость, и свет, и стон.

…И боль, и надежда… Но все это мало бы что значило, если бы не талант. Он не позволял себе небрежности, приблизительности.

Иногда это были настоящие заклинания. За несколько месяцев до смерти Станислав Золотцев написал: «И никакого подводить итога / я не хочу...» Обратившись «Памятнику» Горация, он кричал себе: «Я должен жить! и чёрта с два меня / прикончит рать в чиновных позументах!»

Меньше чем через два года на псковской земле открыли рукотворный памятник Станиславу Александровичу. Поставили настоящую глыбу.

Еще громче и еще отчаяннее, чем о себе, Станислав Золотцев кричал о России. О ее болезни он знал не меньше, чем о своей. А переживал - больше. И в отличие от многих своих коллег - взглядов своих не скрывал.

«Не будет последнего дня у России. / Не будет последнего дня. / Последний Иуда на красной осине / удавится в кроне огня. / И время само, и себя пересилив, / мы выстоим, веру храня. /Под кровом небес, то свинцовых, то синих, / надёжней душа, чем броня…»

Он и последний свой юбилей – шестидесятилетие, встречал на сцене псковского драмтеатра стихами, которые могли бы звучать на митинге.

«Деревянный щелкунчик запрыгнул на трон. / И, хотя никогда не носил он корон, / он почуял своим деревянным нутром: / час настал его, звёздный, коронный. / Крошка Цахес, прикинувшись мудрым царём, / повелел нам поверить, что счастлив при нём / будет каждый в державе голодной».

Можно было бы, конечно, и промолчать, ограничиться пейзажной и любовной лирикой. Но тогда бы это был юбилей не Золотцева, а кого-то другого.

И поэтому на вечере звучало: «Не прогнал - за собою щелкунчик привёл / стаю крыс, во дворце усадив их за стол. / Чёртик из табакерки на месте пустом /обернулся нешуточным чёртом...»

Слова имеют свойство оказывать непредсказуемое воздействие.  На том юбилее было много людей, аплодировавших автору. Но те же самые люди в обычной жизни, за пределами театра, усердно делают вид, что счастливы при этом «мудром царе». Если бы не имелось такой массовки - не было бы и такого царя. Тогда бы, быть может, и заклинания о том, что Россия выживет, не понадобились. И Станислав Золотцев больше бы писал о вечной  красоте и любви, а не о вечной серости.

«Крошка Цахес - в борьбе подковёрной мастак, / и - молчат бунтари, сев на хлебных местах…/ Крошка Цахес умело зомбирует всех. / За кордоном щелкунчик имеет успех. / А в державе - подобие ада: / нас уже догрызает крысиная рать. / И конца этим сказкам у нас не видать…»


Но было бы страшно несправедливо, если бы последними стихами Станислава Золотцева стали стихи о «национальном лидере» и его обслуге.

В последнее лето своей жизни поэт обратился к тем временам, когда жил и умирал Сократ.

Впрочем, и вспоминая Сократа, он думал о России. И это была не безоблачная и не бескрайняя страна.

Слишком сильно надо постараться, чтобы довести бескрайнюю страну до края. Однако довели, постарались… И сделали так, что многие люди даже стоя на краю не понимают, где они находятся. У Золотцева, правда, это не просто люди, а «толпа, жаждущая нажраться».

Что ж, «нажраться» - вполне демократичное желание. Почему бы и нет?

Что же касается толпы, то «…К доводам разума, к совести мудрых она глуха и слепа. / Многие – это толпа, это – о х л о с . / Ей по нутру сытое стойло, а не закон. / Воля толпы - не здравый голос, / а прикормленный возглас. / В охлосе ты – не гражданин, а охломон . / Гражданами тираны править не могут. / Наши ликурги тиранами стали затем, / что охломонов одобрительный гогот / благословил демократичнейшую из систем! / И подставляет охлос под кнут покорные спины…»


Толпа может многое. В том числе возводить на трон и свергать с трона. Но есть вещи, которые не в силах совершить ни одна толпа. Толпа не может писать стихи. Возможно потому, что стихи не пишутся спинным мозгом.

У могилы Станислава Золотцева прозвучали стихи, посвященные возрождению Империи («Возродись, Империя моя, / Озарись, единое славянство»).  Но была в жизни Станислава Золотцева Империя не менее важная. Ее не надо было возрождать, но ее следовало беречь. «Вся жизнь моя - слова, слова, слова. /Они - моя наследная держава…» Эта Империя построена не на силе, а на вдохновении. И поэтому она более неуязвима и более чиста.

Со Словом Станислав Золотцев, во многом, и связывал будущее своей любимой страны. И здесь он был оптимистом, каких вокруг почти не осталось.

«…Дождем кровавым исходят грозы / над ней, но болью, глубинной самой /Россия пишет стихи и прозу, / как НИ-КОГ-ДА ещё не писала! / О них и ведать ещё не может / читатель русский в быту свинцовом. / Но день России недаром прожит, / коль в нем возникло живое слово».

 Это была оборотная сторона его максимализма.

Но тому самому охлосу (да и серому Цахесу) этого не понять, потому что «Охлос желает, чтобы ему гладили шёрстку. / В жажде благополучья он един как монолит, / более ни за что у него душа не болит. / Прочее для него – это вредный вздор».

Золотцев разрывался.

Разрывался между Псковом и Москвой. Между поэзией и прозой. Между гимнами и плачем. Он отчетливо видел пропасть, он заглядывал туда, но ему смертельно хотелось, чтобы  существовал выход. Временами он его видел и говорил об этом.

«Но в смерчах напастей / как же всё-таки хочется мне / стать однажды оракулом счастья / в нашей богохранимой стране».

Не знаю, верил ли он в покой. Но не сказать об этом он не мог. «Оставьте Россию в покое! / Не трогайте душу её! / Не быть ей счастливой, доколе / Над нею владычит ворьё».

И если бы только ворьё.

Речь ведь не о том, что кто-то покопался в вашем кошельке. Ковырялись и продолжают ковыряться окровавленными руками в душах. И делают это с невыносимым удовольствием.


Вот что написал автор гимна города Пскова Станислав Золотцев в 2004 году:

О, как бездарно, безмозгло, бесславноЗолотцев
творится новое время у нас! –
На кровь Дубровки, на ужас Беслана
никто ответа не дал и не даст.

За то, что в праздник Великой Победы
её солдат убивает шпана,
и под лавиной кремлёвского бреда
в шизофрению впадает страна,
за всё -
в ответе мы сами. За горы
кровавой грязи на лике Земли...
И что нам новые страхи террора? –
мы потеряли уже, что могли.

Но помощнее, чем пояс шахида,
своей невзорванной жаждой добра
нас держит смертная наша обида –
живой надежды родная сестра.

Эти слова, словно бы опровержение других его слов – о том, что он выпал из этого времени («Я из этого времени выпал / и обратно не думаю впасть, / и оно меня даже со скрипом / не загонит ни в князи, ни в грязь»).


Нет, из этого времени выпали те, кто не ощущает боли, кто не в силах найти разницу между добром и злом. Станислав Золотцев, не умея ходить с этим временем в ногу, остро чувствовал то, к чему многие уже привыкли. Привыкли настолько, что им не нужно обезболивающее. Для Станислава Золотцева спасением были слова. Если бы он молчал, он бы не жил. И давно было понятно, что нельзя противопоставлять его так называемую «гражданскую» и «любовную» лирику.


И то, и другое – любовная лирика. Деревенский пейзаж, женское сердце, окровавленная Россия… Все это от любви не отделимо. А иногда – и от ненависти.


Он пытался по-своему зарифмовать свое время, и, тем самым, хоть что-нибудь в нем исправить. Или, хотя бы, оставить как есть. Как должно быть.

«Недаром, купив на выборах / должности высшего качества, / зовёте себя успешными, не слыша грядущих гроз. / Ослепшие от успеха, вы позабыли начисто, / что самым большим неудачником / был Иисус Христос».

Но мир так устроен, что удобнее всего в нем – молчать.

«…И мы молчим. И в горле комья. / И наша воля - под замком. / Закономерность беззаконья - / у нас единственный закон».

МЫ – молчим. Но отдельные люди – не молчат. Кто-то действительно может подумать, что это крики и стоны неудачников. Что ждет этих «неудачников»? Умирают – досрочно, живут – не припеваючи… Мучаются там, где другие сыто улыбаются. А потом еще, уже после смерти, к ним на могилу наведается какой-нибудь человечек из тех, кто «купил на выборах должность высшего качества» и толкнет речь, и отойдет от микрофона, довольный собой. Такой человечек не знает и никогда не узнает, что это огромное счастье – купаться в стихах, жить Словом, которое было не только в начале. Оно было, есть и будет.

 

 

Алексей СЕМЁНОВ