Пейзажные зарисовки. ХХIХ

Толстой(Окончание. Начало в №№ 227-254) После разговора со Шмидтом Серебренникова отправили на Новослободскую, в Бутырский замок. Август Фёдорович был почти счастлив избавиться от «Бена Ганна», в котором время от времени проступали пугающие толстовские черты. Но никто не гарантировал Серебренникову того, что на новом месте ему не встретится кто-нибудь похожий.

Роман «Пейзаж после молитвы» - продолжение «Копей царя Салтана» («Копи царя Салтана» в полном объёме можно прочесть здесь же, в «Городской среде», кликнув на соответствующее название вверху главной страницы). Главы, посвященные современности, мы пока не публикуем, а вот историческая линия (все нечётные главы) предлагается вниманию читателей. В этом номере публикуются заключительные главы. В полном объёме оба романа только что вышли ограниченным тиражом в одном из псковских издательств.

Автор.

Пейзаж после молитвы

59.

После разговора со Шмидтом Серебренникова отправили на Новослободскую, в Бутырский замок.

Август Фёдорович был почти счастлив избавиться от «Бена Ганна», в котором время от времени проступали пугающие толстовские черты. Но никто не гарантировал Серебренникову того, что на новом месте ему не встретится кто-нибудь похожий.

Когда-то в Бутырке держали Емельяна Пугачёва, но Серебренников всей исторической значимости перемещения не ощутил. А место между тем было значимое – именно сюда, в Бутырку, приходил, набираясь впечатлений, граф Толстой, когда писал свой богопротивный роман «Воскресение». Но это было почти десять лет назад.

Известие о Толстом – если бы ему об этом сказали - не могло Серебренникова вдохновить,  в отличие от известия об иллюзионисте Гарри Гудини, который как раз за четыре месяца до этого, в мае 1908 года, устроил в Бутырке свой сеанс. Обнажённого Гудини заковали в кандалы и заключили в камеру. Гудини выбрал свободу и вскоре, к огорчению смотрителя и надзирателей, появился на тюремном дворе. Чуть позднее его заточили в транспортный «ящик», в котором заключённых обычно перевозили из Москвы в Сибирь.

Иллюзионисту хватило 28 минут, чтобы освободиться.

Серебренникову 28 минут не хватило. Правда, в кандалы и в «ящик» его тоже пока не заключали – рано. Перед тем как поместить в камеру – Августа Фёдоровича переодели во что-то совсем несуразное – в короткие штаны и светло-жёлтый безобразный халат. От такого переодевания Серебренников окончательно потерял связь со свободой. Он превратился в казённую вещь, к тому же ещё и сломанную (тело болело, душа ныла).

Отсыревшие стены, соломенный тюфяк на нарах, кусочек зарешёченного московского неба…

Лицо ближайшего соседа, к счастью, оказалось бритое. На проклятого графа он совсем не походил, но зато вид у него был очень болезненный. Не тифозный ли?

Серебренников без сил рухнул на тюфяк. Силы встать нашлись через час, когда настала пора разговаривать с адвокатом. Коренастый надзиратель провёл Августа Фёдоровича в специально отведённую комнату, где его встретил человечек, в котором первоначально Серебренников опознал господина Шмидта. Только присмотревшись, он понял, что это другой господин похожей комплекции – такой же безликий, по фамилии Грамов.

Грамов сразу же поинтересовался:

- Август Фёдорович, давайте начистоту. Это правда, что потерпевший Иван Андреевич Серебренников надругался над священными предметами православной веры?

На этот раз Серебренников серьёзно призадумался, но в итоге ответил то же самое:

- Правда.

Это была выбранная им линия защиты. Причём защищался Август Фёдорович не от государственного обвинения, а от внутреннего недоброжелателя, который пилил и склонял его. Серебренникову надо было найти оправдание в своих собственных глазах. Признать, что он совершил выдающуюся глупость, в его положении было никак не возможно. Требовался какой-то значимый повод, который привёл его за решётку. Если бы его однофамилец надругался над священными предметами православной веры, Серебренникову стало бы легче.

- Позвольте поинтересоваться: каким образом он надругался? – прицепился адвокат.

- Надругался, и всё.

- Это слишком общий ответ. Мне как вашему защитнику требуются подробности и доказательства. Мне видится, что у нас здесь могут быть перспективы… Кстати, заодно уж скажите - кем же вам приходятся супруги Серебренниковы?

- Они совершенно чужие мне люди. Я вообще не знал, что у Олимпиады есть муж.

- Значит, они – всего-навсего однофамильцы?

- Совершенно верно, роковое стечение обстоятельств.

- Но в этой гостинице вы всё же появились не случайно? Вы ведь там не жили?

- Не жил.

- Потерпевшего увидели впервые…

- Впервые.

- В таком случае, непонятно – какие священные предметы вы имеете в виду. Никаких священных предметов, насколько мне известно, при досмотре гостиничного номера не обнаружено.

- Не сводите всё к вещам. Для меня священные понятия: любовь, долг, семья…

- Вот как? Но ведь именно потерпевший, а не вы приходится Олимпиаде Сергеевне законным мужем.

- Это недоразумение.

Видно было, что Грамов после таких ответов начал злиться. И вообще, во всей приключившейся истории был какой-то невыносимый переизбыток зла, причём зла мелкого, нелепого – на потеху мелким бесам.

61.

Серебренников собирался духом, чтобы предстать перед женой Катей. Вот-вот его поведут в комнату свиданий, а он пока не мог подобрать нужных слов. Что он скажет? Как он вообще предстанет перед ней – такой жалкий, беззубый, несвободный, чужой.

Августа Фёдоровича ввели, и он от неожиданности споткнулся о порог. Вместо Кати за столом он увидел Олимпиаду. Выходит, он перепутал. Ему передали, что к нему пришла женщина, а он решил, что жена. Каким-то образом договорилась со смотрителем тюрьмы, и явилась.

Олимпиаду Серебренников хотел видеть меньше всего. Но как только его втолкнули в комнату для свиданий, он неожиданно нашёл подходящие слова и, несмотря на свой жалкий вид, иронично, со свистом, произнёс:

- Вы пришли по зубоврачебным делам?

Отсутствие двух передних зубов придавало сказанному дополнительную силу.

- Я пришла сказать, что простила вас. Но простите ли вы меня?

Олимпиада Сергеевна выглядела так, словно она тоже всё это время провела в тюрьме. Измождённое лицо, погасшие глаза…

- Не знаю, - ответил Серебренников. Иронии ему хватило ненадолго.

- Я хочу объяснить: с мужем мы давно расстались, и я не ожидала, что он окажется в Москве и нагрянет в гостиницу. Доктор Клобуков по старой памяти ему сообщил, где я остановилась… Простите ли вы меня?

Серебренников не был уверен, что Олимпиада Сергеевна говорит правду. Более того, его это сейчас не очень волновало. Допустим, всё это правда. Что с того? Правда ничего не изменит. Дело сделано.

- Простите ли вы меня? – третий раз спросила Олимпиада Сергеевна.

- Хорошо, прощаю… - устало ответил Серебренников, будто отмахнулся от мухи.

Его не интересовала Олимпиада. Она была для него чужая. Она была словно бы навязана ему какими-то потусторонними силами. Но наваждение прошло.

Август Фёдорович хотел было поинтересоваться здоровьем своего однофамильца, но передумал. Ему не хотелось затягивать разговор.

- Лечение своих зубов я бы вам не доверил, - процедил он напоследок, вновь подключая в качестве самозащиты иронию…

О здоровье однофамильца Серебренникову сообщил адвокат Грамов. Иван Андреевич всё ещё жив, но почти так же плох. Говорят, что временами приходит в себя, но доктора ничего не обещают.

- Я с детства никого не бил, - почему-то произнёс Август Фёдорович.

- Копили силы? – подал голос адвокат.

Но Серебренников не обиделся. Если вдуматься, то действительно - копил. Не для однофамильца, конечно. Но весь пар ушёл даже не в свисток, а в пустоту.

63.

После посещения тюремного замка Олимпиадой Сергеевной в Серебренникове впервые возникло и начало оформляться чувство, которое он безуспешно душил в зародыше. Это было именно чувство, а не нечто рациональное. На несколько мгновений ему показалось, что напрасно он всё затеял и в убийстве Толстого смысла не больше, чем в любом другом убийстве. Август Фёдорович так долго ненавидел, что, похоже, утомился. А вдруг, Толстого не обязательно было убивать? Пусть живёт и мучается. Адский огонь не снаружи, а внутри.

Разумом  Серебренников понимал, что его сомнения вредны и свидетельствуют о слабости. Был бы по близости духовный наставник отец Антоний, он бы разъяснил – что к чему, нашёл бы единственно верные слова. Но в Бутырку явился не отец Антоний, а Олимпиада. Это она простила его, это она просила у него прощения, это она со всеми своими слабостями и пороками оказалась к нему ближе всего.

Христианство для Августа Фёдоровича с ранней юности стало  чем-то вроде грозного орудия возмездия. Это орудие было более универсальным и всеобъемлющим по сравнению с другими видами вооружения. Он смотрел на канонические тексты как на коллекцию дорогого оружия. Оно было не только красиво, но ещё и полезно.

Ночью, ворочаясь на соломенном тюфяке, Серебренников невольно думал о том, что находясь на верном пути он, возможно, в каком-то месте срезал путь и оступился. Возможно, неправильно понял святых отцов. И теперь начинает расплачиваться.

Правда, отдельные газеты иногда публиковали молитвы за подписью «Иоанн Кронштадтский» с недвусмысленными призывами. Одна из таких молитв Серебренникову подвернулась уже в Москве. Она была опубликована в июльских «Новостях дня»: «Господи, умиротвори Россию ради Церкви Твоей, ради нищих людей Твоих, прекрати мятеж и революцию, возьми с земли хулителя Твоего, злейшего и нераскаянного Льва Толстого и всех его горячих последователей». Серебренников сразу поверил, что молитва – никакая не подделка, и в ней – слова пастыря.

Август Фёдорович лежал на животе и пытался вспомнить – какое сегодня число? Толстой ведь родился в августе, двадцать восьмого. Ему в этом году должно было исполниться восемьдесят. По первоначальному замыслу Серебренникова Толстой никак не должен был дожить до своего юбилея. Был, правда, ещё более эффектный вариант: отправить графа на тот свет в день рождения.

Теперь же Серебренников подсчитывал – не сегодня ли крайний срок? И где в таком случае находятся Пискунов и Иоаннов?

Август Фёдорович так и не смог вспомнить – какой сегодня день. Наутро спросил болезненного соседа. Тот ответил без раздумий:

- Первое августа.

- Этого не может быть, - ответил Серебренников. – Первого августа я был в Петербурге.

- Скоро Рождество Христово, - пробасил краснолицый мужик, резво спрыгнувший с нар.

- Сегодня Рождество Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, - отозвался худощавый паренёк справа.

- Да вы что, сговорились?! – просвистел своим беззубым ртом Август Фёдорович. – Какое Рождество, пускай даже Богородицы? Оно же в сентябре, а сейчас август.

- Если бы мы сговорились, что отвечали бы одно и то же, - глубокомысленно произнёс краснолицый мужик и весело подмигнул.

Предчувствие Серебренникова не обмануло. Незаметно наступило 28 августа – день полёта первого полёта российского дирижабля.


65.

Имелась у троих участников «Проводов Толстого на тот свет» трудноосуществимая мечта: использовать для своей миссии дирижабль.

Первым такую мысль высказал, конечно, Серебренников. С ним, первоначально, Пискунов не согласился, а Иоаннов просто промолчал. Но Август Фёдорович нашёл нужные слова. Вернее, он находил их постепенно, одно, второе, третье подберёт… И, в конце концов, к его предложению привыкли. Оно не казалось уже фантастическим. Мечта? Пускай будет такая мечта.

План был таков: использовать первый русский дирижабль «Учебный», пуск которого, как выяснилось, планировался как раз на август 1908 года. Это означало, что внимание газетчиков гарантировано будет привлечено, а помноженное на имя Толстого, внимание станет невероятным. То есть цель будет достигнута. К тому же сбросить Толстого прилюдно с огромной высоты, предварительно подвесив его на верёвке, - это будет нечто особенное. Такого в истории человечества ещё никто не осуществлял. Адский классик, болтающийся на верёвке. Где это видано? Достигался комический эффект. На последней странице жизни возникала смехотворная клякса, похожая на толстовскую запущенную растрёпанную бороду.

Сложность заключалась в том, что запуск планировался в Волковой Деревне, то есть на окраине Санкт-Петербурга. Слишком далеко от Ясной Поляны. Практически – на другом конце света. Но имелся плюс – недалеко Волковское кладбище, место богоугодное. Волкова Деревня издавна была приписана к Александро-Невскому монастырю.

Когда до Серебренникова дошло, что пуск намечен на 28 августа, он заволновался. Не знак ли это небесный? Может ли это быть совпадением?

Однако потом последовали разные события, которые сделали и без того сложный план трудноосуществимым.

И всё же Август Фёдорович до последнего не терял надежды как-нибудь использовать дирижабль.

Впрочем, двойной эффект означал и двойное похищение. Это было очень рискованно, особенно учитывая категорическое нежелание Пискунова и Иоаннова сдаваться властям.

Так что когда Серебренников угодил за решётку, то надежда на то, что адский граф зависнет на верёвке над Волковским кладбищем, окончательно угасла.

Между тем, Пискунов и Иоаннов об этом фантастическом плане не забыли. Когда до них дошло известие об аресте Серебренникова, они немедленно исчезли из Москвы и вернулись домой, в столицу. Для них было очевидно, что арест Серебренникова связан с подготовкой к покушению. Ничего другого они допустить не могли.

Оставалось решить – как быть дальше? Выдаст ли их Серебреников? Надо ли скрываться, бежать заграницу или наоборот – стоит активизироваться и осуществить план, невзирая на арест Августа Фёдоровича?

Арест Серебренникова обоих так потряс, что страх оказаться за решёткой то и дело сменялся желанием отомстить.

Было понятно, что вдвоём они графа вряд ли смогут в ближайшие дни похитить. Но сама идея каким-то образом задействовать дирижабль казалась всё более привлекательной. Положение их было отчаянным, поэтому они сами на глазах становились отчаянными.

Таким образом, в день рождения Толстого они оба явились на Волков пустырь, где располагался учебный воздухоплавательный парк.

Они пришли на разведку – даром что дирижабль, сконструированный капитаном Шабским, тоже был разведывательным.

Пискунова и Иоаннова интересовало – долго ли продержится дирижабль в небе?

Сорокаметровый неповоротливый аппарат, похожий на гигантский валик от дивана, одновременно внушал почтение и недоверие. Неужели взлетит? Праздничная толпа, с которой они слились, бурлила. Рядом с «миссионерами» пристроился рыжий прыщавый гимназист, который с удовольствием рассказывал окружающим о технических характеристиках летательного аппарата. Например, гимназист, захлёбываясь от восторга, сообщил, что дирижабль способен подняться на высоту 800 метров. Это впечатляло. Если, конечно, гимназист не врал.

Близко к аэростату никого не подпускали.

Пискунов шепнул своему товарищу-антитолстовцу:

- Незаметно не подступишься.

Неизвестно, чего больше было в этих слова – огорчения или облегчения?

Тем временем, Серебренников как раз в это самое время сидел на нарах и играл в шашки с краснощёким мужиком по имени Захар. Мужик служил приказчиком и в пьяном виде пристукнул в трактире какого-то не менее пьяного счетовода. С тех пор времени на игру в шашки у него стало значительно больше.

Захар ловко слепил шашки из хлеба и прочих подручных вещей, и оказался шустрым игроком. Серебренников безуспешно раз за разом пытался продраться в дамки.

Определённо, август месяц Августу Фёдоровичу не приносил удачи – ни в большом, ни в малом.

67.

Вроде бы в Евангелии всё было изложено ясно: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» или, иначе говоря, «и враги человеку - домашние его». 

Август Фёдорович всегда пронимал эти слова Иисуса однозначно. Они имели прямое отношение к самопожертвованию. Какими бы крепкими ни были узы любви в семье, но умение в решительный момент перерубить их отличает подлинного христианина от показного. Доказать любовь к Богу можно только настоящей жертвой. Если жертвуешь второстепенным и недорогим – грош цена такой жертве.

Серебренникову, правда, умные люди не раз поясняли: не стоит понимать библейские откровения буквально. Отец, мать, жена, дети в словах Иисуса – это вовсе не люди, а образы. Под ними подразумеваются всяческие искушения и соблазны – духовные и плотские.

Но Серебренникову это казалось маловероятным. Какие такие образы и метафоры? Когда Иисус говорил: «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её», то что он имел в виду?   Или он шутил?

Что означает тогда в библейском смысле слово «свекровь»? Август Фёдорович был уверен, что «свекровь» означает ничто иное как свекровь. Просто в своих проповедях Иисус доводил людей до крайности, до последней черты, до границы добра и зла – для того чтобы выбор не был игрушечным, как во время жеребьёвки перед игрой в шашки.

Такая однозначность в понимании библейских слов не раз помогала Серебренникову делать выбор. Библия не поэтический текст, а руководство к действию, инструкция к выживанию. В некотором смысле – боевое искусство.

В общем, «не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришёл Я принести, но меч». Серебренникову всегда казались странным попытки представить христианство чем-то вроде мягкой игрушки.

И в этом смысле Толстой тоже всегда был ему чужероден. «Ненасилие – это зло», - часто думал Серебренников, когда наблюдал за окружающей несправедливостью. Ненасилие – это игра в поддавки, сдача позиций дьяволу. Толстой рисовал Иисуса добреньким и значит – карикатурным. А вот Августу Фёдоровичу с раннего детства Иисус представлялся неким стойким бескомпромиссным оловянным солдатиком - героем наподобие тех, что действовали в скандинавских сагах и древнегреческих мифах, только без языческой шелухи и избыточности. Такое христианское добро с кулаками и мечом Серебренникову было понятно и близко. В нём не было привкуса фальши.

И вот теперь Серебренников лежал, уткнувшись беззубым лицом в тюремный тюфяк, и тосковал – по жене, по дочери, чуть ли не по тёще с её вздорными замашками… Чёрт знает что. А вдруг, это действительно были только метафоры, и свекровь это не свекровь, а меч не меч? А вдруг, произошла ошибка в переводе? А вдруг?

Ведь у Толстого мир в «Войне и мире», кажется, означал «общество». А о каком мире говорил Иисус? О какой войне?

Допустим, сегодня произошло невозможное, и граф умерщвлён. Сброшен под поезд с дирижабля. Допустим. Что дальше? Спасётся ли после этого Россия? Стоит ли игра свеч? Может быть, надо дать Толстому время раскаяться и не следует загонять того в угол?

В конце концов, раскаялся же он в том, что писал дешевые романчики («Как я счастлив,.. что писать дребедени многословной вроде "Войны" я больше никогда не стану»).

Может быть, ему надо предоставить возможность дожить на Земле срок полностью и позволить взять свои слова о Церкви обратно? Не позорная смерть, а покаяние, возможно, сильнее повлияют на последователей.

В таких рассуждениях для Августа Фёдоровича таилось много неприятного. Признаваться в собственной неправоте он никогда не любил. Даже в самых дурацких пустяках, вроде на ветер пущенных денег во время ужина в ресторане.

Серебренников всегда, при любых обстоятельствах стремился сохранять лицо. Но где теперь его лицо?

Стыдно было лежать и жалеть себя. Страшно стыдно. В поисках облегчения, он вскочил на ноги. Вдруг, на ногах стыд переносится легче?

69.

В камере скопилась пачка старых газет, которые все перечитывали, находя там каждый своё – по вкусу. Наибольшим спросом пользовались брачные объявления. Не потому, что кто-то жаждал обзавестись супругой, а ради развлечения.

Чем не развлечение читать объявления типа: «Добрые русские женщины! Желаю познакомиться с целью женитьбы с обеспеченной особой! Я всю жизнь буду любить ту из Вас, которая даст мне возможность окончить моё образование и стать человеком».

Но Серебренников всё больше утыкался в другие строки. В июльских газетах вроде «Голоса Москвы», «Московской жизни» он читал известия из Вологды, Екатеринослава, Ярославля…

«19, VII. За статью Л.Н.Толстого «Не могу молчать» газета «Север» оштрафована на 500 р. За отказ уплатить штраф редактор заключен в тюрьму на 3 месяца. За отсутствием редактора выход газеты приостановлен. 19, VII. За перепечатку две недели тому назад статьи Льва Толстого Приднепровский Край» и «Южная Заря» вчера оштрафованы по 200 руб. 25, VII. На предложение приобрести в память чествования Толстого его сочинения для библиотек городских учебных заведений, городской голова Чистяков положил следующую резолюцию: «Надобности в сочинениях Толстого нет».

Сразу видно, что начиналась юбилейная лихорадка.

«Газета «Слово» за помещение письма Л.Н.Толстого оштрафована на 2 000 р.; газета «Вечер» за перепечатку из «Слова» этого письма оштрафована на 1000 руб.».

Россия сопротивляется. Причём сопротивляется неумело, но искренно.

«Московские монархические партии в виду приближения дня юбилея Л.Н.Толстого и в виду неуспеха их ходатайства перед московской администрацией о недопущении празднования юбилея, решили обратиться с тем же ходатайством на Высочайшее имя».

Что ж, очередное доказательство гнилости Москвы, а заодно нынешней её администрации. А что же Петербург?

«Министерство народного просвещения циркуляром воспретило через попечителей учебных округов чествования учебными заведениями юбилея Л.Н.Толстого».

Что ж, неплохо. Но как бы это не вышло боком. Циркуляры и штрафы только озлобляют. Вот поэтому-то он, Серебренников, и затеял «проводы графа» - вещь неформальную, совсем не похожую на циркуляр.

На пять запретов и ходатайств о запретах попадалась одна заметка, в которой в адрес графа славословили.

«Московское общество любителей художеств в день юбилея графа Л.Н.Толстого посылает в Ясную Поляну приветственный адрес и роскошный альбом с рисунками лучших русских художников. В альбом дадут свои рисунки в числе других Репин, Поленов, проф. Кошелев, А.Васнецов, К.Коровин и др. Как мы слышали, Репин пишет рисунок, изображающий самого юбиляра с дочерью за роялью. Альбом будет заключен в роскошную папку».

Репин, Поленов, Васнецов… Серебренников узнавал русскую интеллигенцию – безответственную и услужливую, готовую прогнуться даже перед таким душегубом как Толстым. «Юбиляр с дочерью за роялью»! Какая пошлость.

Или вот ещё: «Л.Н. Толстого посетил в Ясной Поляне переводчик его сочинений, немецкий публицист д-р Адольф Гесс… Яснополянский философ не удержался, чтобы не высказаться еще раз на любимую свою тему - о государстве, которое он сравнил искусно сложенную пирамидой из кирпичей. Вынуть из этой пирамиды только один камень, значит вызвать ее распадение. Но это не доказывает, что кирпичи могут быть сложены только в виде пирамиды. Может быть гораздо лучше, если они будут лежать на земле друг возле друга».

«Яснополянский философ»! Графоманы-газетчики… Пирамида ему не нравится. Соборность он, видите ли, понимает по-своему, и Церковь ему не указ. В таком случае, пусть убирается к своему Адольфу в Германию. Однако заранее можно сказать, что в лютеранстве он тоже найдёт множество изъянов и начнёт непримиримую войну. Этот лев не может не рычать.

И всё же Август Фёдорович с удивлением чувствовал, что он чем дальше, тем больше начинает смотреть на Толстого иронически, а не трагически. Он даже подумал о том, что Шекспир Толстому не угодил по той причине, что их, словно стена, разделил юмор. Толстой был очень серьёзен, и чужие произведения воспринимал столь же серьёзно, и многого не понимал. Ему не хватало юмора, чтобы распознать чужие мысли и чувства. Он знал английский язык, но не ощущал английской иронии.

И тут Серебренников с некоторым ужасом подумал о том, что и в нём самом имеется то же самое. В последние годы он стал слишком угрюм. Не это ли привело его в Бутырку?

Августу Фёдоровичу бросилось в глаза, что имя Толстого упоминалось на страницах русских газет гораздо чаще, чем имя Иоанна Кронштадтского. Разумеется, отчасти на это влиял юбилей. Но вряд ли только он.  Неужели Россия с бОльшим вниманием относится к мятежному графу, чем к святому отцу?

Ответ был очевиден: газеты читают немногие грамотные. Большинство русских Толстого никогда не читали и вряд ли о нём слышали. В отличие от отца Иоанна.

Последние годы одним из самых запоминающихся выступлений преподобного отца Иоанна для Августа Фёдоровича было выступление в защиту власти – против всяческой оппозиции. Отец Иоанн напомнил всем и, прежде всего, начальству, 13-ю главу послания к римлянам: «Начальник не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое». В прошлом году это неминуемо заставило вступить отца Иоанна Кронштадтского, первого среди священников, в «Союз русского народа». В какой еще союз, если не союз русского народа?

Серебренников большим начальником не был, но отмстителем долгое время себя ощущал. Он так к этому привык, что теперь, сидя в беспомощности в камере, Август Фёдорович словно бы наполовину сделался ниже.

Ближе к вечеру, в последний день августа, Августу Фёдоровичу адвокат Грамов с воодушевлением сообщил, что потерпевший Андрей Иванович Серебренников пришёл в себя и жизни его ничего не угрожает.

- Не угрожает? – переспросил Август Фёдорович. 

- Ни-че-го!

Если бы совсем недавно Серебренникову сообщили, что он станет почти счастлив от известия о том, что муж Олимпиады будет жив, он бы принял такое сообщение как изощрённое издевательство.

71.

Перед отбоем Серебренников прочёл сообщение месячной давности из Опочки: «В ночь на 23-е июля от неосторожного обращения с огнём во время ремонта сгорел дотла в селе Михайловском дом, в котором жил Пушкин».

«Мы неосторожно обращаемся с Россией», - подумал он и тут же укорил себя за высокопарность. Кто такие – «мы»? Есть вполне определённые ремонтники – так же, как есть вполне определённый Пушкин.

Пушкин умер, дом его сгорел, книги его всё ещё читают. Случится ли так когда-нибудь с Толстым? Если бы Серебренников убил Толстого, может быть он вошёл бы в историю как Дантес или Мартынов? Нужна ему такая слава?

Возможно, Августу Фёдоровичу надо благодарить Бога за то, что Тот не дал ему добраться до Ясной Поляны?

В голове у Серебренникова путались разные картины прошедшего дня. Толстой – жив, и муж Олимпиады – жив. Имя «Олимпиада», в смысле - Олимпиада Сергеевна, перемешалось у него с IV олимпиадой, которая проходила в те месяцы в Лондоне, о чём иногда сообщали газеты, которых он от безделья начитался до головной боли. Август посвятили водным видами спорта. Надвигался бокс.

Бокс Серебренников не любил и не понимал – даром что устроил мордобой в гостиничном номере.

Особенно Серебренникова порадовало и отчасти рассмешило газетное объявление: «В виду того, что желательно бы было, чтобы в предстоящих состязаниях приняли участие русские спортсмэны, комитет просит сообщить - не найдутся ли среди спортивных обществ лиц, могущих принять участие в спортивных состязаниях».

То есть спортсменов-олимпиоников набирали спешно, по объявлению, словно половых в трактир. Серебренникову что-то не верилось, что при таком подходе Россия в 1908 году обретёт олимпийских чемпионов. Да и поехал ли кто в Лондон? Прочли ли объявление?

Ах да, поехал. Прочли. По крайней мере, один человек прочёл. Иначе бы в газете не напечатали: «Нас просят сообщить, что любитель-борец г. Демин не получил поражения на Олимпийских играх в Лондоне. Он боролся всего раз и кончил в ничью».

И в правду, объявлена ничья.

Теперь, когда жизни мужа Олимпиады  ничего не угрожало, Серебренников мог позволить себе улыбаться – пусть и беззубым ртом.

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий