Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Дневник наблюдений. VIII

Константин Романов(Продолжение. Начало в №№ 345-350).На постепенно обновляющемся сайте «Псковской губернии» появился раздел «Блоги», где я каждый день теперь что-то пишу. Без выходных.  Это стихотворные тексты, но каждый из них предваряется каким-то комментарием или наблюдением. В полном объёме записи лучше читать в блоге «ПГ», там и картинки есть. А здесь я буду, по меньшей мере, до 1 января 2017 года выставлять те самые комментарии и наблюдения, без стихов. Получается что-то вроде дневника.

10 августа 2016 г.

Великий князь Константин Романов, он же - К.Р., наверное, из всей царской семьи в Пскове бывал чаще других. Только в начале ХХ века не менее десяти раз. В то время внук Николая I и двоюродный дядя Николая II занимал должность главного начальника военно-учебных заведений. Предметом его интереса был Псковский кадетский корпус, в котором сегодня находится областная администрация и областное собрание депутатов.

О Константине Константиновиче Романове сегодня пишут, в основном, две категории людей: те, кого интересуют дневниковые признания о «греховных похождениях» драматурга, поэта и начальника военно-учебных заведений. И те, кто называет К.Р. (это его псевдоним) гениальным поэтом. При чтении «гениальный поэт» К.Р. невозможно не улыбнуться. Если он - гений, то кто остальные?

 Его многочисленные стихи, написанные в разные годы, равноценны: «Вы помните ль? Однажды, в дни былые, //К пруду мы с вами в полдень забрели, // В воде играли рыбки золотые // И белые кувшинчики цвели». Это типичный поэт Константин Романов. «Среди громов и молний бури бранной // Твердыни вы незыблемый оплот. // Смерть, в очи вам глядяся непрестанно, // Борцам венцы бессмертия плетет...»(это стихотворение, озаглавленное «Порт-Артуровцам», К.Р. написал в Пскове в декабре 1905 года). Если не знать названия, не сразу и догадаешься, что оно написано в ХХ веке.

Тем не менее, великий князь Константин Романов фигура всё равно неординарная. Многие из тех, кто с ним общался, отмечали его эрудицию и культуру, выделяя эти качества на фоне других членов императорской фамилии. И дело здесь не в его в именитых учителях (чаще всего, вспоминают обучавших его Ивана Гончарова и Фёдора Достоевского). Всех великих князей всегда обучали именитые русские литераторы, учёные и т.д., а выделился в области искусства только Константин Романов. Видимо, была в нём неподдельная любовь к культуре и наукам (обычно в заслугу ему ставят создание Пушкинского дома). Но было здесь и что-то другое. «Меня называют «лучшим человеком в России», - писал Константин Романов в своём дневнике. - Но я знаю, каков на самом деле этот «лучший человек». Как поражены были бы все те люди, которые любят и уважают меня, если бы знали о моей развращенности! Я глубоко недоволен собой».

Пожалуй, это и отличало его от многих великих и невеликих князей. Глубокое недовольство собой. Знак ущербности. Он сам так к себе относился. Пока другие пребывали в самодовольстве, он мучился. Об этом есть у него не только в секретных дневниках, но и в стихах: «Говорят мне: "Собою владеть ты умей, // "Научиться пора хладнокровью; // "Надо сдержанней быть; ты немало людей // "Необдуманной сгубишь любовью..." // Коль любить, так безумствуя в страсти слепой, // В этом бреде бессилен рассудок... // Знать ли солнцу, что им с вышины голубой // Спалена красота незабудок?».

Сегодня пишут: «Поэзия Константина Романова пережила своё время». На мой взгляд, она не дожила даже до времени, в котором жил и работал К.Р. «Необъятное южное море, // Млея в золоте жарких лучей, // Ты надолго сокроешься вскоре // Из плененных тобою очей». Это была стилизация под начало XIX века (впрочем, Аполлон Майков так не думал, смело называя его «поэтом-провидцем». Не думал так и Афанасий Фет, назвавший его «вестником света»).

К.Р. сознательно погружал себя в пространство «золотого века», искал там убежище.«Люблю тебя, приют уединенный! // Старинный дом над тихою рекой // И бело-розовый, в ней отраженный // Напротив сельский храм над крутизной». Нет, не зря о К.Р. после революции почти не вспоминали не только в СССР, но и в белоэмигрантской среде. Тем не менее, имеются в подобных стихах и достоинства. Стихи податливы. Они поддаются музыке, что с хорошими стихами бывает редко, а с не очень хорошими - часто, был бы композитор подходящий. На стихи Константина Романова сочиняли почти все знаменитые композиторы того времени: Пётр ЧайковскийСергей РахманиновАлександр Глазунов, Цезарь Кюи, Рейнгольд Глиэр,Антон Рубинштейн, Александр Гречанинов... Чайковский только в конце 1887 года написал целых шесть романсов на стихи К.Р.. Возникает вопрос: так ли хороши были стихи или композиторов вдохновляло то, что их автор - великий князь?

Сам Константин Романов тоже сочинял музыку и выступал с концертами, играя чужую музыку. В 1887 году он, готовясь к сольному фортепианному концерту, написал в дневнике: «Почти всю первую часть Д-мольного концерта Моцарта знаю наизусть и с замиранием сердца вижу себя в большой зале перед множеством гостей и слышу оркестр; вот приходит время вступать, оркестр умолкает, и я начинаю. Ух, как страшно!». Но интереснее здесь не страхи великого князя, а слова Антона Рубинштейна, оказавшегося среди двухсот слушателей того концерта. Отзыв Рубинштейна был таков«Великие князья могут делаться артистами, а последним никогда не попасть в великие князья».

Один из наиболее ранних визитов в Псков Константин Романов нанёс в 1878 году. Ему было тогда двадцать лет. Об этой поездке известно, что получилась она не просто туристической (высокие гости побывали в Мирожском монастыре, Покровской башне Троицком соборе, Поганкиных палатах). Заранее было решено, что Константин Романов под руководством опытных археологов займётся археологическими раскопками на берегу реки Великой... А в более поздние времена, уже в ХХ веке псковских кадетов поражало, что великий князь и президент Академии наук интересуется земными делами (он спрашивал о«резиновых мячах, о свойствах рогатки, о лучшем способе плавания...»). О кадетах у К.Р. тоже есть стихи: «Хоть мальчик ты, но сердцем сознавая // Родство с великой воинской семьей, // Гордися ей принадлежать душой. // Ты не один: орлиная вы стая».

С именем Константина Романова связано, по меньшей мере, два публичных скандала: академический и театральный. Академический был связан с тем, что президент Императорской академии наук и действительный член Отделения русского языка и словесности Константин Романов в 1902 году выступил против избрания в академики Максима Горького. Однако большинством Горького избрали. Но Николай II решение об избрании неблагонадёжного Горького отменил, после чего Чехов и Короленко вышли из академии в знак протеста.

Вторая история интереснее, и связана она со спектаклем «Царь Иудейский». Константин Романов с юности увлекался театром, переводил Шекспира, на любительской сцене в узком круг играл Гамлета, но только за год до своей смерти, незадолго до Первой мировой войны, добился того, что о нём всерьез заговорили как о драматурге. Настолько всерьёз, что запретили. Против «Царя Иудейского», написанного на евангельский сюжет, единым фронтом выступили Священный Синод и правые депутаты Государственной думы во главе с Владимиром Пуришкевичем. Сейчас бы это назвали «оскорбленим чувств верующих». И это при том, что Иисус на сцене не появлялся. Одна из правых газет написала: «Выводить на театральные подмостки евангельские события, заменяя сокровенно прекрасные светлые слова Божественного благовествования „неловкими стихотворными оборотами", и выставлять „балетный номер" у Пилата - это хуже, чем замазывать лик на образе».

«Синод опасается, что благотворное влияние драмы будет с излишком покрыто несомненным вредом, - записал Константин Романов в дневнике. -. Надеяться, что введением пьес, подобных „Царю Иудейскому", облагородить театр невозможно, т. к. для этого необходимо было бы удалить все пьесы иного характера, а также и актеров из обычных профессиональных лицедеев превратить в своего рода духовную корпорацию. Все это немыслимо до той поры, пока театр остается театром». Окончательное решение оставалось за Николаем II, которому пьеса «Царь Иудейский» понравилась. Более того, царь побывал на репетиции и был по-хорошему взволнован. И всё же автор «Царя Иудейского» предчувствовал, что поставить пьесу в России не удастся, и собирался поставить её «где-нибудь за границей», тем более что скандальность немедленно привлекли к ней внимание, и переводов появилось множество.

Наконец, Константин Романов получил от царя письмо: «Дорогой Костя. Давно уже собирался написать тебе после прочтения вслух Аликс твоей драмы «Царь Иудейский». Она произвела на нас весьма глубокое впечатление - у меня не раз навертывались слезы и щемило в горле. Я уверен, что видеть твою драму на сцене, слышать в красивой перефразировке то, что каждый знает из Евангелия, - все это должно вызывать в зрителях прямо потрясающие чувства! Поэтому я всецело разделяю мнение Св. Синода о недопустимости постановки ее на публичной сцене».То есть хорошо, но нельзя. Церковь против, а с Церковью царь ссориться был не готов. Но существовала ещё сцена «непубличная», и поэтому царь написал своему двоюродному дяде: «Но двери Эрмитажного или Китайского театров могут быть ей открыты для исполнения участниками «Измайловских Досугов». Утешил.

Общественный шум вокруг не самой выдающейся русской драмы был так велик, что первое десятитысячное издание пьесы, которую к изданию никто не запрещал, было распродано за две с половиной недели. Вскоре министр внутренних дел издал специальный циркуляр, разрешавший «чтение её как целиком, так и отдельными местами, но без сценических костюмов...». Позднее, условия были ужесточены, и читать - чтобы это не слишком напоминало театр - разрешалось только одному актёру. Однако и моноспектакли (например, с участием Мамонта Дальского), пользовались у публики большим успехом. Священный Синод и «Союз Михаила Архангела» сделали «Царя Иудейского» известной всей читающей России.

В декабре 1903 года Константин Романов написал в своём дневнике: «Мой тайный порок совершенно овладел мною. Было время, и довольно продолжительное, что я почти победил его, от конца 1893-го до 1900-го. Но с тех пор, и в особенности с апреля текущего [1903] года (перед самым рождением нашего очаровательногоГеоргия), опять поскользнулся и покатился и до сих пор качусь, как по наклонной плоскости, все ниже и ниже...»

О сыне Константина Романова Георгии надо сказать отдельно. В ночь на 18 июля 1918 года трое сыновей Константина Романова - ИоаннКонстантин и Игорь были сброшены шахту  с другими членами императорской фамилии у рудника Нижняя Селимская, (большевики через газеты сообщили, что их якобы похитила банда белогвардейцев). На самом деле большевики их убили. Среди убитых не было Георгия Константиновича. Ему осенью 1918 года удалось покинуть Россию (некоторые источники сообщают, что за него заступился Максим Горький, против которого в 1902 году выступил отец Георгия Константин Романов).

Позднее писали, что Константину Романову повезло - он умер раньше, чем свергли царя. Возможно, что так оно и есть. Его бы точно не пощадили.

 

11 августа 2016 г.

Лет пять назад мне предложили поучаствовать в написании цикла песен по мотивам феерии Александра Грина «Алые паруса» - для музыкального спектакля. Я взял паузу на размышление, перечитал феерию и предложение отклонил. Сейчас у меня в руках отлично изданный в 2014 году диск, записанный в Латвии. И я рад, что не подключился к этому проекту, осуществлённому живущими в Вентспилсе Александру Мирвису (стихи) и Александру Иванову (музыка). Меня бы неизбежно тянуло к чему-то в жанре рок-оперы, а рок-опер на тему «Алых парусов» и без того хватает. Кроме того, мне всегда нравилась песня «ГРИНландия» группы «Диалог», которую я впервые услышал на псковском концерте «Диалога» в Доме Офицеров в 1985 году. Нет, новые музыкальные «Алые паруса» («Дуэт Ассоли и Грэя», «Песня толпы», «Песня Меннерса», «Песня моряков» и т.д.) должны были написать люди немного других взглядов, крепко связанные с морем (Александр Иванов много лет работает в морском порту).

День рождения Александра Грина (Гриневского) - 23 августа, но я решил, что о Грине лучше вспомнить сегодня, потому что на днях здесь же вспоминал родившегося в Порховском уезде писателя Виктора Муйжеля. Муйжель некоторое время возглавлял Общество деятелей художественной литературы, получив эту должность от Фёдора Сологуба. Грин в это «Общество» тоже входил. 

«Обществу», усилиями Максима Горького, отдали в Петрограде на 11-линии Васильевского острова неоклассический двухэтажный дом купца Моисея Гинсбурга (купец Гинсбург по прозвищу «Порт-Артурский» эмигрировал после революции). В этом доме выделили комнаты нескольким известным литераторам, в том числе Муйжелю и Грину. Александр Грин там жил с зимы до лета 1919 года, то есть до тех пор, пока тридцатидевятилетнего Грина не призвали в армию. Так Грин оказался в Псковской губернии. Точнее, вначале его направили в Витебскую губернию, часть которой (например, Себеж) оказалась в Псковской губернии. Но затем Грина перевели в Островский уезд.

Жизнь Александра Грина полна приключениями не меньше, чем жизнь его героев. Только сказочного романтизма в ней значительно меньше. Иногда пишут, что Грин - дважды дезертир. Дезертировал из русской армии и из Красной. Если это и правда, то наполовину. По-настоящему сбежал он один раз в 1902 году. Рядовым в 213 пехотный резервный Оровайский батальон его зачислили в марте, а в июле он уже значился сбежавшим. Его поймали и осудили. «Моя служба прошла под знаком беспрерывного и неистового бунта против насилия, - позднее объяснил Грин свои непростые отношения с армией. - Я поднимал такие скандалы, что не однажды ставили вопрос о дисциплинарных взысканиях...»

В начале ХХ века Гриневский только и делал, что протестовал и убегал, или пытался бежать. Из армии, из тюрьмы... Не раз жил по поддельным паспортам. Из фамилий людей, по чьим паспортам он жил (Мальцев, Григорьев...), можно составить список команды небольшого парусника. Одно время будущий автор «Алых парусов» умудрился пожить в Санкт-Петербурге под именем личного почётного гражданина Алексея Алексеевича Мальгинова. Понятно, по какой причине на него обратил внимание Александр Куприн, о котором говорили, что тот предпочитает «общество клоунов, кучеров и борцов обществу иных праздноболтающих литераторов».

Во время первой революции Гриневский был связан с эсерами и в 1906 году его арестовали, когда он жил под чужой фамилией. Гриневского сослали на четыре года под надзор полиции в Сибирь - в Тобольский уезд. Если он пытался убежать из тюрьмы, то в ссылке он тем более не мог усидеть на месте и бежал - в Петербург...

По натуре Гриневский был беглец. Для того чтобы убедиться в этом, не обязательно знать его биографию. Достаточно его художественных книг. Грин на страницах книг преобразовывал действительность, додумывал и приукрашивал её - и тем самым от неё отделялся, убегал. Делал её такой, что в ней можно было жить или, во всяком случае, читать о ней. Зато с представителями властей Грину оказалось говорить не о чем. На допросах он вёл себя, словно опытный арестант. На вопросы не отвечал, понимая, что любой ответ расценят не в его пользу. Так что характеристику в севастопольской жандармерии он получил соответствующую: «Натура замкнутая, озлобленная, способная на всё, даже рискуя жизнью. Пытался бежать из тюрьмы, голодал. Будучи арестован 11 ноября 1903 года, пока не ответил ни на один вопрос». Просто «замкнутая натура» Грина требовала совсем другого. То, что он хотел сказать, он скажет потом в своих книгах.

Попытка побега - это готовая глава для любого приключенческого романа. Бывают писатели, всю жизнь жившие тихо (такие как Жюль Верн) и ни в каких приключениях и далеких путешествиях участия не принимавшие. Но есть писатели другого рода (такие как Грэм Грин). Александр Грин - из числа вторых. Через несколько дней после того, как он оказался в севастопольской камере, Грин сумел с помощью надзирателя связаться с волей, где стали готовить побег. Всё должно было выйти как положено в настоящем остросюжетном романе: перекинутая через стену верёвка, извозчик за стеной на пустыре, небольшой парусник, ждущий на берегу, побег за море в другую страну... В нужный момент, когда верёвка была перекинута, Грин бросился к стене, но перебраться на волю не сумел. Верёвка оказалась неподходящей - слишком тонкой и неудобной. Пока он по ней лез, его настигли и принялись стрелять... Следующий побег он совершил через полгода - в Феодосии. Был учтён опыт неудачного побега. Верёвка, казалось бы, была нужной толщины и с частыми узлами - чтобы не скользить. Из гвоздей сделана была «кошка», чтобы цепляться... Но и эта верёвка оборвалась. Побег снова не удался. На волю Грин вышел по амнистии во время революции 1905 года.

В детстве я раза три перечитывал книгу Леонида Борисова, состоящую из трёх повестей («Под флагом Катрионы» о Роберте Льюисе Стивенсоне, «Жюль Верн» и «Волшебник из Гель-Гью»). Позднее я узнал, что «волшебник из Гель-Гью», то есть Грин, имел к Псковской губернии непосредственное отношение (из Гдова была одна из его жён, а сам он служил в Островском уезде).

У Борисова в книге описан такой эпизод: на собрании писателей говорят о современной литературе. Дмитрий Цензор (один из участников  Общества деятелей художественной литературы, его казначей) выкрикивает с места: «Дайте разнообразие! Лирику и немного экзотики!». И тут же доносится недовольный бас Грина: «Болтовня! Надо уметь любить читателя и быть опрятным по отношению к нему! Точка! Поменьше болтовни!». Однако Грина просят точку не ставить и объясниться подробнее. Что он имеет в виду? И тогда Грин припечатывает:«Рассказы пишут впустую, ни для кого, ради чёрт знает чего... В Петербурге живут сто семь беллетристов. И все пишут одинаково, скучно, водянисто. Тёплый жидкий кофеёк...»

Действительно, проза Александра Грина была ни на что, печатающееся в Петербурге, не похожа. Несмотря на морскую тематику, водянистой она уж точно не была.

Один из авторов песен к феерии «Алые паруса» Александр Мирвис (он на альбоме исполняет партию Лонгрена) задался вопросом: о чём самая известная книга Грина? «Уж точно не о капризной девчонке, мечтавшей об атрибутах красивой жизни в духе рекламного лозунга «Я этого достойна!», - ответил сам себе Александр Мирвис. - И не о богатеньком мальчике, который, теша своё самолюбие, эти атрибуты для неё купил. Иначе бы жизнь этой сказки оказалась бы недолгой, как мода на престижную игрушку».

Видимо, авторы песен к «Алым парусам» отталкивались от этих строк Грина о Лонгрене: «Десять  лет  скитальческой  жизни  оставили в его  руках  очень немного денег. Он стал работать. Скоро в  городских магазинах  появились его игрушки - искусно  сделанные  маленькие  модели  лодок,  катеров,  однопалубных  и двухпалубных парусников, крейсеров, пароходов - словом, того, что он близко знал, что,  в  силу характера работы,  отчасти заменяло  ему грохот портовой жизни и живописный  труд плаваний...».

«Когда мы работали над циклом песен к гриновской серии, то поняли, что для нас эта история об игрушках, - объяснил Александр Мирвис. - О тех игрушках, без которых наша жизнь превращается в бессмысленное существование, лишённое чудес, о тех, не играя в которые, по словам Лонгрена, невозможно начать жить...».

Я бы добавил: это не обязательно должны быть престижные игрушки. Наоборот. Иначе они быстро выйдут из моды.

Незаконченная рукопись «Красных парусов», позднее превратившаяся в «Алые паруса», всё время лежала в вещевом мешке военнослужащего Гриневского, когда он служил в Островском уезде - в караульной команде, охранявшей обозы, а потом в роте связи. Эта служба подорвала его здоровье, когда он «целые дни ходил по глубокому снегу, перенося телефонные провода». Существует даже красивая версия о том, что сама идея «алых парусов» пришла ему именно в Острове, когда ему попалась на глаза витрина какой-то лавки. Но сам Грин об этом рассказал иначе: «Эта история, видимо, осязательно началась с того дня, когда, благодаря солнечному эффекту, я увидел морской парус красным, почти алым».

О том, каким образом Грин из Острова попал в Великие Луки (по другим источникам - в Псков), а потом в Петроград, рассказывают по-разному. Существуют две версии. По одной он дезертировал, по другой - уехал в отпуск. Нина Грин (Миронова) - та самая, что родилась в Гдове, в своих воспоминаниях о своём муже написала: «Однажды, изголодавшийся, грязный, завшивевший, обросший бородой, в замызганной шинели, с маленьким мешком за спиной, тусклым зимним утром сидел он в небольшой красноармейской чайной, битком набитой разговаривающими, поющими, ругающимися людьми. Выйдя из чайной, Грин поплёлся в сторону железной дороги. Именно поплёлся, так как от слабости подгибались ноги. На станции поездов не было, лишь на третьем пути стоял санитарный поезд без паровоза. На одной из вагонных площадок Александр Степанович увидел врача...».Нине Грин будут посвящены «Алые паруса».

Грин не бежал, а попросил медицинской помощи (подозревали туберкулёз). На санитарном поезде Грина довезли, предположительно, до Великих Лук, а там устроили врачебную комиссию. Именно тогда он получил двухмесячный отпуск по болезни. Но в Петрограде Александру Грину с его температурой под сорок попасть в больницу не удалось. Вмешался Максим Горький, устроивший Грина в Смольный лазарет.

Перед переездом из Смольного лазарета в Боткинские бараки Грин в апреле 1920 года напишет Горькому: «Дорогой Алексей Максимович! У меня наметился сыпняк, и я отправляюсь сегодня в какую-то больницу. Прошу Вас, если Вы хотите спасти меня, то устройте аванс в 3000 рублей, на который купите мёда и пришлите мне поскорее. Дело в том, что при высокой температуре (у меня 38-40 градусов) мёд - единственное, как я ранее убеждался, средство вызвать сильную испарину, столь благодетельную. Раз в Москве (в 1918 году), будучи смертельно болен испанкой, я провел всю ночь за самоваром и медом; съел его фунта полтора, вымок необычайно, а к утру был здоров». Горький достал не только мёд и чай, но и белый хлеб, масло, кофе. Грин лежал тогда в Боткинском бараке для больных сыпным тифом... Когда он выздоровеет, то переселится в «Дом Искусств» (тот самый,  от которого в 1921 году петроградские литераторы ездили на отдых в Псковскую губернию в Холомки и Бельское Устье) и допишет «Алые паруса».

Грин начинал как автор рассказов-агиток. Тогда его ценили скорее не как писателя, а как эсеровского пропагандиста по кличке «Долговязый». Но он очень быстро превратился в писателя, к которому стали прислушиваться не только малограмотные моряки, с которыми он как бывший моряк умел находить общий язык. Однако даже в самые бурные революционные годы Грин не соглашался вступать вооружённую и уж тем более в террористическую  борьбу. Своих взглядов он не изменил и после Октябрьской революции, и по этой причине вряд ли мог считаться по-настоящему советским человеком и советским писателем. Его слова: «В моей голове никак не укладывается мысль, что насилие можно уничтожить насилием» никак не сочетались с линией партии.

Если призывы Грина о помощи до революции и сразу же после неё были услышаны, то к началу 30-х годов ему уже никто не мог или не хотел помочь, включая Максима Горького. Грина объявили «идеологическим врагом». И сделали это его же коллеги-писатели. Позднее, спустя 15 лет после смерти, его объявят космополитом. Ту, кому он посвятил «Алые паруса», посадят на десять лет «за коллаборационизм и измену Родине» (Нина Грин была угнана фашистами на трудовые работы в Германию, а после возвращения попала в сталинский лагерь).

Когда началась борьба космополитизмом, то произведения Грина запретили. Но о самом Грине не забыли. Он сделался символом, с которым надо бороться. Особенно отличился писатель-сказочник Виктор Вождаев, издавший в «Новом мире» в 1950 году статью «Проповедник космополитизма: Нечистый смысл „чистого искусства" Александра Грина» («из-под пера Грина вышли чудовищные, гнусные страницы»).Тексты литературных критиков тех лет скорее напоминают потоки ругательств («Он был воинствующим реакционером и космополитом», «это была «религия человеконенавистничества, реакционнейшего космополитизма..», «в городах «Гринландии» нет прозаических забастовок, изнурительного труда, ужаса повседневной капиталистической эксплуатации... А.Грин спорил, боролся против революции, против народа и его права на творческую переделку истории...»).Оставалось только вырыть останки Грина из крымской земли и сделать с ними что-нибудь непристойное. Всё остальное с Грином советские борцы за чистоту идеологии уже сделали.

Автор стихов о Красной армии Анатолий Тарасенков в статье журнала «Знамя» «О национальных традициях и буржуазном космополитизме» в том же 1950 году обрушился на «космополита» Грина, а заодно уж и на Леонида Борисова с его «Волшебником из Гель-Гью». По мнению Тарасенкова, в основе творчества Грина «лежало продуманное презрение ко всему русскому, национальному... Выпад Грина... продиктован всем его антинародным мировоззрением - больного фантаста, реакционного романтика... Писатель... был певцом «красивой» лжи, реакционно-романтических иллюзий...».

Когда Грин в 1919 году ползал по снегу в Псковской губернии, согреваясь мыслью, что его ждёт рукопись «Алых парусов», то вряд ли мог представить, какую реакцию могут вызвать его строки у советских писателей и критиков. « А.Грин был добровольным рабом иностранщины, бардом англо-американской буржуазной «цивилизации» и «морали»,- написал Виктор Вождаев. Да и всё остальное у Вождаева в том же духе: «В творчестве его нет ни чистоты, ни гуманизма...», «остаётся мрачная, безнадежная злоба реакционера, ненавидящего народ»...». Что ж, Виктор Вождаев очень постарался втоптать имя Александра Грина в грязь. Наверное, в 1950 году ему кто-то даже поверил. Как и Анатолию Тарасенкову, назвавшему Грина «архиреакционным романтиком». 

Советские идеологи и их подручные не случайно выбрали одной из своих мишеней именно Грина и его «Гринландию». Советским и уж тем более партийным его творчество действительно не было.

Меньше чем за год до смерти Александр Грин написал в письме: «У нас нет ни керосина, ни чая, ни сахара, ни табаку, ни масла, ни мяса. У нас есть по 300 гр. отвратительного мешаного полусырого хлеба, обвислый лук и маленькие горькие как хина огурцы с неудавшегося огородика, газета "Правда" и призрак фининспектора... Я с трудом волоку по двору ноги. Никакая продажа вещей здесь (в городе Старый Крым. - Авт.)  невозможна; город беден, как пустой бычий пузырь...».

Грина не печатали. Есть было нечего. Дикость происходящего подчёркивало то, что Александр Грин ходил на охоту, вооружившись луком и стрелами, пытаясь раздобыть себе и жене хоть какое-то пропитание. Символическое окончание жизни писателя-романтика.

 

12 августа 2016 г.

Вчера, когда искал дома на книжных полках книгу Леонида Борисова про Грина, заодно взял в руки и 700-страничный том Льва Успенского, куда вошли две его книги - «Слово и словах» и «Имя дома твоего». В детстве это была одна из немногих книг, которую я со своими  родителями читал вместе. Многие страницы вообще зачитывались вслух. Жанр, в котором писал Успенский, я бы назвал «филологическими приключениями». В аннотациях это называлось «занимательная лингвистика». Она была действительно занимательной, и книги Льва Успенского издавалась сотнями тысяч экземпляров. Но, как выяснилось в последствии, не все. Некоторых его книг не видели не то что читатели, но и сам автор.

О своём детстве и юности в псковском имении Костюриных Лев Успенскийупоминает в книгах не раз. Костюрины - это предки Льва Успенского по материнской линии. Одну из своих книг Успенский вообще в подзаголовке назвал «Записки старого скобаря». Учитывая, что он много времени провёл в Псковской губернии и в Псковской области (в частности, работал землемером в Михайловской волости Локнянского района), многие его истории были связаны с псковской топонимикой и псковскими говорами. Открываю наугад книгу «Слово о словах» и почти сразу же натыкаюсь на такие строчки: «Если бы лет сорок назад где-нибудь возле Великих Лук, завидев замурзанного парнишку на деревенском крыльце, вы окликнули его«Вань, а ваши где?», вы рисковали бы услышать в ответ что-то вроде: «Да батька уже помешАлся, так ён на будвОрице орёт, а матка, тАя шум с избЫ пАше...» Я думаю, вы побледнели бы: целая семья сошла с ума! На деле же всё было очень спокойно; ответ мальчишки можно перевести «с псковского на русский» примерно так: «Отец закончил вторую вспашку поля и теперь поднимает огород возле избы, а мать - та выметает мусор из дому...»

Спустя много лет после смерти Льва Успенского (он умер в 1978 году) я с запозданием узнал, что существует писатель-фантаст Лев Успенский, он же - автор исторической книги «1916, или Перед потопом». Неужели тёзка и однофамилец? Нет, конечно же, это был тот самый, знакомый мне с детства Лев Успенский, чьи книги я в школе упорно выискивал в библиотеках, так как дома был только один его том.

У романа «1916» странная история: он вышел в 2010 году, хотя написан в середине 30-х годов прошлого века. Если верить предисловию, то выход книги, подготовленной к изданию, был в последний момент приостановлен - в 1937 году,«редакционный состав издательства был арестован и сгинул безвозвратно», а «Лев Успенский полгода ложился спать одетым в ожидании ареста». Если же не верить, то можно остановиться на чуть менее драматической версии: целиком книга ещё не была готова и публиковалась частями. В печати появились несколько глав, похожих на отдельные произведения. Что касается «ожидания ареста», то Успенский, как и любой другой советский человек, в те годы действительно к аресту должен был быть всегда готов. Тем более что «органы» его книгами интересовались ещё с середины 20-х годов, особенно авантюрным романом «Запах лимона». Кроме того, в романе «1916» тоже не всё критикам «в штатском» могло понравиться.

Когда читаешь авантюрно-исторические и фантастические вещи Успенского, то сразу видна связь с более поздними его филологическими книгами. Успенский явно ориентировался на «широкий круг читателей», много шутил, играл словами, закручивал сюжет... Ранние его вещи часто напоминают киносценарии. В первую очередь, «Запах лимона». «Лондон. Туман. Огни. Бешеное движение замедлено. На Кетлер-Стрит небольшой особняк спрятался в облезлый садик. Роллс-ройс в последний раз вздрогнул и бесшумно замер...» Так начинается книга «Запах лимона», написанная Успенским в соавторстве. На обложке было написано: Лев Рубус, что означало: книгу написали Лев Рубинов и Лев Успенский. И это был тот случай, когда книга не должна была выйти.

С одной стороны, молодые авторы очень старались сочинять по моде того времени (в 20-е годы в СССР вышло много авантюрных романов, возник даже забавный термин - «красный пинкертон»). С другой стороны, к концу 20-х годов из советских библиотек стали изыматься книги, способные раскрыть секреты «политической полиции». «Запаха лимона» это не коснулось только потому, что до библиотек книга не дошла. За вымышленными героями и вымышленными ситуациями «Запаха лимона» бдительным чекистам виделась известная им реальность («убийства с помощью ядов книжные», шифры, радиообмен и т.п.). Авторы романа попали на собеседование в «органы», где им ясно дали понять, что «Запах лимона» издавать не надо. Но так как времена ещё были относительно свободные, а авторы авантюрного романа сами были немного авантюристы, то к «дружескому совету» они решили не прислушиваться и книгу всё-таки напечатали - в Харькове (напечатать - на значит издать, потому что для официального распространения необходимо было разрешения цензора). Политконтроль ОГПУ не оставил «Запах лимона» без внимания. В объяснительной записке, составленной в 1928 году, сказано: «Отзыв благоприятный. Советский авантюрно-научный роман, идеологически вполне выдержанный. Смущает подробное описание органов ГПУ. ГПУ высказалось против издания романа. Роман не был выпущен».

Зато позднее были выпущены «Пулковский меридиан» и «Шестидесятая параллель». Их можно назвать продолжением неизданного романа «1916». Стиль Льва Успенского узнаётся на любой странице: «Встреча между тремя генералами -МаннергеймомЛайдонером и Юденичем - на вилле известного лесоторговца господина Михайлова прошла на редкость удачно и крайне конспиративно. Корреспонденты местных газет, и финских и русско-белогвардейских, напрасно... метались по городу в поисках «высоких особ». Высокие особы исчезли бесследно...». Художественные произведения Лев Успенский обычно писал в соавторстве - с братом Всеволодом, с Львом Рубиным или с Георгием Караевым(как в случае с «Пулковским меридианом» и «Шестидесятой параллелью»). Георгий Караев - это тот самый генерал-майор Караев, написавший в соавторстве сАлександром Потресовым книги-исследования «Загадка Чудского озера» и «Путём Александра Невского».

И всё же прославился Успенский не фантастическими или историческими книгами, а книгами «Ты и твоё имя», «Слово о словах», «Загадки топонимики», «Имя дома твоего»...  Его интересовало происхождение имён, фамилий, названий городов, рек(«возьмём чисто русские области: Псковсщину, Новгородчину... Гора Судома, горы Валдай - что это значит? Что значат названия таких исконно русских городов, как тверь, Псков, Порхов, Калуга, тула, кострома, Вологда, Пермь, Вятка, Рязань, Пенза, Тамбов? Посмотрите, какая странность: добрая половина (если не большая часть) самых старых, самых русских поселений нашей Родины носит названия, значение которых мы отказываемся опознать»). По мнению Успенского, название Чудского озера связано с германским (восточно-готским) словом "тьюдд" - народ. Русские в наших краях называли соседей по своему - «чудь», а потом появилось слово «чужой», то есть «чудской, не русский»... Не во всём с Успенским можно согласиться, но это был мастер рассказывать занимательные истории о словах.

В юности Лев Успенский подолгу жил в Псковской губернии (воевал против Булак-Балаховича, занимался сельским хозяйством...) В 1918 -1919 работал землемером, в 1920 году его мобилизовали на лесозаготовки... О своих псковских впечатлениях он потом написал много рассказов, часть из них вошли в книгу «Язык до Киева». Обычно о Псковской губернии того времени пишут, рассказывая о революции и Гражданской войне. Успенский сосредоточился на нравах и русском языке. Он намеренно - для колорита и ради шутки - употреблял в этих рассказах псковский говор: «шалгунники», «пискулянты»...

«Дед мой с материнской стороны - Алексей Измайлович Костюрин, - вспоминал Лев Успенский, -  прежде чем скончаться в 1902 году, «наломал дров», если только можно в разговоре о начале века употреблять такого рода выражения. Ещё в восьмидесятых годах прошлого века он был всеми уважаемым, разумным и рачительным хозяином, главою семьи, состоявшей из жены, сына и трех дочерей. К концу девяностых годов все это пошло хинью. «Щукинский барин» в понимании окрестных мужиков явно стал «цудить». Он забросил все дела, опустился и превратился ни с того ни с сего во что-то среднее между Федором Павловичем Карамазовым, если от того полностью отнять все признаки «инфернальности» и оставить только «и цыпленочку», и Мишукой Налымовым А. Толстого. Впрочем, конечно, он был и ни то и ни это, а сам себе образец. И почему такое с ним случилось, я знаю очень хорошо...»

В 70-е года Лев Успенский неожиданно стал публиковаться в... Локнянской районной газете «Восход». Это была инициатива автора этой газеты Владимира Винка, напечатавшего в районной газете статью о судьбе Льва Успенского. Газету он отослал Успенскому в Ленинград, где тот жил. Успенский ответил, написав, что статья в районной газете «ещё прибавила мне псковской, очень дорогой для меня теплоты». После чего завязалась переписка. Успенский прислав в Локню несколько своих рассказов на местную тему. Его рассказ «Крем-бруле» начинался так: «Летом 1919 года я поехал в Заскочиху... Должен объясниться: то место, куда я направлялся, по-настоящему звалось не Заскочихой, а иначе; Заскочиха-хуторок, нечто вроде маленького крестьянского именьица, находился возле самого Иванькова в Михайловской волости. Моя Заскочиха лежала далеко оттуда...»

Лев Успенский - один из тех писателей, в книгах которых «говорящие» не только фамилии. У него «говорить» о себе начинали имена, названия городов, всё что угодно...

Снова открываю привычный с детства том наугад и на этот раз попадаю не на псковскую, а на сибирскую тему.  Успенский рассказывает том, как в глухой Тазовской тайге, вдали от железных дорог и городов, появилось селение под названием Изба Интеграла. Где это поселение искать? «Чуть северней места где в неё (реку Таз. - Авт.) впадает речка с таким поэтичным, таким грустным именем - Печалька...»

 

13 августа 2016 г.

Техас, Тибет, Египет, Южная Америка, Япония, Ява, крушение у Мыса Доброй Надежды, Нью-Йорк, Лондон... Елена Блаватская утверждала, что совершила два кругосветных путешествия. В таком случае, к седобородым индийским мудрецам и прочим "шаманам" она должна была привыкнуть. Так что настоящая экзотика её ждала в Новоржевском уезде Псковской губернии, где Блаватская провела почти год - с весны 1859 года по весну 1860 года, а ещё раньше, вскоре после того как «вернулась из многолетнего путешествия», встретила в Пскове Рождество у родственников.

Биография у Елены Блаватской (урождённой Елены Ган) такая, как будто её придумал голливудский сценарист, отлично знающий - на какой странице должен быть очередной остросюжетный поворот. Возможно, таким сценаристам была она сама - Блаватская.

Когда об известных людях сочиняют небылицы, чаще всего это раздражает. Но в случае с Блаватской без небылиц не обойтись. Думаю, что многие «случаи из жизни» она придумала о себе сама. Её авантюрный характер постоянно требовал чего-то особенного, неповторимого. И в жизни, и на словах. Если бы понадобилось назвать её профессию, то самое подходящее слово: мистификатор. Были бы в те времена трудовые книжки, то туда стоило бы занести: мистификатор I разряда. Блаватская всю жизнь «проработала» мистификатором, но это не означает, что многие её похождения - выдумка.

Самую ёмкую характеристику Блаватской оставил её двоюродный брат Сергей Витте (российский председатель Совета министров): «Когда я познакомился с ней, то был поражён её громаднейшим талантом всё схватывать самым быстрым образом: никогда не учившись музыке, она сама выучилась играть на фортепиано и давала концерты в Париже (и в Лондоне); никогда не изучая теорию музыки, она сделалась капельмейстером оркестра и хора у сербского короля Милана...» Не думаю, что всё это и многое другое Блаватская делала одинаково хорошо. Говорить о музыканте Блаватской или о поэтессе Блаватской просто смешно. Витте пишет о её умениях разговаривать на разных языках, сочинять длиннейшие письма стихами... Ничему этому она вроде бы тоже не училась, но совсем не стеснялась демонстрировать свои умения. «Она писала с лёгкостью всевозможные газетные статьи на самые серьёзные темы, совсем не зная основательно того предмета, о котором писала, - рассказывал Сергей Витте. - Могла, смотря в глаза, говорить и рассказывать самые небывалые вещи, выражаясь иначе - неправду, и с таким убеждением, с каким говорят только те лица, которые никогда, кроме правды, ничего не говорят...»

Блаватская поступала в жизни точно так, как меня в детстве учили плавать в бассейне: после упражнений «поплавок» в «лягушатнике» привели в большой бассейн и предложили прыгнуть  в ту часть бассейна, где глубина - 4 метра. Рядом стоял тренер с длинным шестом. Все прыгали и выплывали. Блаватская тоже всё время куда-нибудь «прыгала». Один мой знакомый, не зная иностранных языков, за границей демонстрирует  полную уверенность и решает все вопросы значительно лучше, чем люди с хорошим знанием английского, финского, шведского... Главное, говорит он, не сомневаться в своих способностях. Здесь важен напор, который обезоруживает. Достаточно минимальных знаний. Подозреваю, что у Блаватской такой напор был как мало у кого другого. К тому же, дело касалось денежных вопросов. Её увлечения приносили ей материальную выгоду.

Замуж Елена Петровна Ган вышла совсем юной барышней - за генерала Никифора Блаватского. Он был старше её более чем в два раза. «Я обручилась, чтобы отомстить моей гувернантке, не думая о том, что не смогу расторгнуть обручение, ну а карма последовала за моей ошибкой», - объясняла потом супруга надворного советника Блаватская. Через несколько месяцев после замужества она от своего надворного советника сбежала верхом на лошади - без заграничного паспорта через русско-турецкую границу, тайно проникла то ли в Поти, то ли в Одессе на судно и отправилась в Константинополь. Там она, по её словам, около года проработала наездницей в цирке, а потом переместилась в Лондон, где играла в театрах. Её путешествие длилось лет восемь. О том, что с ней и жива ли она, мало кто знал. Разве что полковник Пётр Ган - её отец. В Псковской губернии Блаватская оказалась как раз после того, как вернулась в Россию. 

К мужу она возвращаться не собиралась, дождалась известия, что генерал её простил и отпустил, поехала к отцу и родной сестре Вере в Псковскую губернию (в село Ругодево Новоржевского уезда), задержавшись здесь дольше, чем рассчитывала - сильно заболела. (У краеведа Натана Левина есть очерк «Вера Петровна Желиховская в Пскове»). В 1854 году Вера Ган вышла замуж за поручикаНиколая Яхонтова - брата поэта Александра Яхонтова, который был предводителем дворянства Псковского уезда. Таким образом, младшая сестра Блаватской оказалась в Псковской губернии (Желиховской она станет позднее, когда после смерти Николая Яхонтова выйдет замуж вторично).

Елена Блаватская была известна своими спиритическими сеансами и прочими фокусами с привлечением «потусторонних сил». «Удивительные свойства Блаватской наделали шума в Пскове», - написала спустя тридцать лет младшая сестра Вера. Занималась Блаватская и гаданием, читала запечатанные письма, отвечала на вопросы, задававшиеся ей мысленно. В Пскове она всё это тоже продемонстрировала, хотя сведений об этом немного. Кое-что рассказала её сестра, но к словам Веры надо относиться осторожно. Она тоже увлекалась мистицизмом, более того, писала художественные и теософские книги («Фантастические рассказы, «Майя», «Необъяснимое или необъясненное» и др.), и вполне была способна кое-что выдумать. В семье Ган вообще женщин-сочинительниц было несколько: мать сестёр Ган Елена Андреевна под псевдонимом «Зенеида Р-ва» издала около десятка повестей («Идеал», «Воспоминания Железноводска», «Медальон», «Утбалла», «Джеллаледдин», «Суд света», «Теофания Аббиаджио», «Напрасный дар» и т.д.) и удостоилась звания «русской Жорж Санд» от критикаБелинского. Когда мать Елены Блаватской внезапно умерла, Иван Тургенев написал: «Мир праху твоему, благородное сердце, безвременно разорванное силой собственных ощущений. Мир праху твоему, необыкновенная женщина, жертва богатых даров своей возвышенной натуры!»

Вера утверждала, что её сестра Елена «была окружена таинственной атмосферой явлений, видимых и слышимых, и ощутительных для всех ее окружавших, но совершенно ненормальных и непонятных». Будто бы появление Блаватской вызывало призраков и неведомые звуки. Отдельные предметы якобы начинали двигаться... Это был настоящий аттракцион без последующего разоблачения. Для провинциального Пскова и тем более для села Ругодево это было нечто запоминающееся на многие годы и десятилетия. Иногда Блаватская демонстрировала свои способности не невзначай, а специально, по просьбе. Один из её номеров был связан с тем, что Блаватская «заговаривала» стол (пристально уставившись на небольшой шахматный столик, и никто не мог его сдвинуть с места, пока она не отводила взгляда).

Воспоминания о Блаватской оставили несколько её родственников, включая племянницу. Судя по её словам, Елена Блаватская не всегда выглядела загадочной женщиной с необычайными способностями, окружённой таинственной атмосферой. Она шутила и была склонна к розыгрышам. Собственно, многие её сеансы и являлись умелыми розыгрышами. Особенно это касалось её рассказов и интервью.«Мы иногда хохотали до истерики при её разговорах с репортёрами и интервьюерами в Лондоне», - рассказывала племянница, а сестра Вера спрашивала Елену: «Зачем ты все это сочиняешь?» - «А ну их, ведь все они голь перекатная, пусть заработают детишкам на молочишко!», - отвечала Елена Блаватская.

Если верить её современнику Всеволоду Соловьёву, написавшему о Блаватской несколько очерков, то у неё был практический подход к фокусам. По сути, с помощью них она «раскручивала» свои книги, своё «учение». «Что ж делать, - говорила она Соловьёву (во всяком случае, он это утверждал), - когда для того, чтобы владеть людьми, необходимо их обманывать, ког­да для того, чтобы их увлечь и заставить гнаться за чем бы то ни было, нужно им обещать и показывать игрушеч­ки... Ведь будь мои книги и „Теософист" в тысячу раз интереснее и серьёзнее, разве я имела бы где бы то ни было и какой бы то ни было успех, если б за всем этим не стояли феномены? Ровно ничего бы не добилась и дав­ным-давно околела бы с голоду. Раздавили бы меня...». А так Елена Блаватская производила впечатление женщины, которая сама кого хочешь раздавит. О ней писали, что она  воевала в отряде Гарибальди и была ранена. Трудно сказать, так ли это на самом деле, но вела она себя, словно так оно и было.

Позднее о ней говорили, что некоторые свои путешествия Блаватская проделывала не просто так, а в качестве «русской шпионкой». Действительно, сегодня пишут, что в 1872 роду, после череды личных несчастий и находясь в полной бедности, она чуть было не осуществила ещё один резкий жизненный поворот. Она будто бы отправила письмо начальнику жандармского управления города Одессы, в котором предложила свои услуги в качестве тайного агента. В письме подробно перечисляется, кого из зарубежных высокопоставленных лиц она знает и с кем общается: с послами, генеральными консулами, кардиналами... Если Блаватская любила многое сочинять о себе, то почему бы и о ней кому-нибудь не сочинить - при написании биографической книги?

В этом письме в жандармерию описан метод, каким она пользовалась при спиритических сеансах: «...обязана высказать Вам без утайки всю правду. И потому каюсь в том, что три четверти времени духи говорили и отвечали моими собственными - для успеха планов моих - словами и соображениями. Редко, очень редко не удавалось мне посредством этой ловушки узнавать от людей самых скрытных и серьезных их надежды, планы и тайны. Завлекаясь мало-помалу, они доходили до того, что, думая узнать от духов будущее и тайны других, выдавали мне свои собственные...».

Кажется, что это не письмо, а художественный рассказ. Здесь вообще ничего нельзя брать на веру. «Я решилась обратиться к Вашему превосходительству в полной уверенности, что я могу быть более чем полезна для родины моей, которую люблю больше всего в мире, для государя нашего, которого мы все боготворим в семействе. Я перешла все искусы, играла, повторяю, роли во всех слоях общества. Посредством духов и других средств я могу узнать, что угодно, выведать от самого скрытного человека истину. До сей поры всё это пропадало даром...».

В том, что такое письмо могло выйти из-под пера Блаватской, ничего удивительного нет. Она всё время играла - в театре, на рулетке, в жизни... Шпионаж это тоже своего рода игра. Впрочем, где хранится подлинник такого письма - неизвестно. Скорее всего, такого письма не существовало. Однако однажды появившись, оно уже никогда не исчезнет и будет переходить из книги в книгу: «Я совершенно независима и чувствую, что это - не простое хвастовство или иллюзия, если скажу, что не боюсь самых трудных и опасных поручений, - говорится в так называемом письме Блаватской. - Жизнь не представляет мне ничего радостного, ни хорошего. В моём характере любовь к борьбе, к интригам, быть может. Я упряма и пойду в огонь и воду для достижения цели». Могла ли такое написать женщина в письме, отправленном в жандармское управление? Вряд ли. Разве что Блаватская.

Зато доподлинно известно, что «русской шпионкой» она так и не стала. Зато сталаамериканской гражданкой.

Всеволод Соловьёв, которого тоже обвиняли в фальсификации слов Блаватской, приводит её слова, которые она произнесла один на один (кто теперь это подтвердит?) «Я давно уж, давно поняла этих душек-людей, - якобы говорила Блаватская Соловьёву, - и глупость их доставляет мне громадное иногда удовольствие... Вот вы так „не удовлетворены" моими феноменами, а знаете ли, что почти всегда, чем проще, глупее и грубее феномен, тем он вернее удается... Громадное большинство людей, считаю­щих себя и считающихся умными, глупы непроходимо. Если бы знали вы, какие львы и орлы, во всех странах света, под мою свистульку превращались в ослов и стоило мне засвистеть, послушно хлопали мне в такт огромными ушами!..». Всегда и в любой стране найдутся люди, умеющие послушно хлопать в такт.

Как бы то ни было, но ХХI веке труды Блаватской (такие как «Тайная Доктрина») по-прежнему популярны и постоянно издаются на разных языках. «Синтез науки, религии и философии» востребован на всех континентах. В городе Днепр (бывший Екатеринослав) - в родном городе Елены Блаватской, создан Музейный центр Блаватской и её семьи. 100-летие со дня смерти Елены Блаватской (он же - День Белого Лотоса) в 1991 году в СССР отметили в Колонном зале Дома Союзов.

Знавшие Блаватскую рассказывали, что у неё было четыре абсолютно разных почерка - для разных тем. Думаю, что о жизни Елены Блаватской тоже можно написать четырьмя разными «почерками».

 

14 августа 2016 г.

Николай Чуковский, рассказывая о послереволюционной  колонии петроградских деятелей культуры в Порховском уезде Псковской губернии, написал: «Холомки были открытием художника Добужинского». Художник Мстислав Добужинский очень давно знал и эти места, и хозяев усадьбы Холомки (семью князей Гагариных). И когда речь зашла о «колонии» - прообразе Дома творчества, то решили остановиться на Холомках, куда на «разведку» в конце 1919 года приехал Добужинский. Усадьба была совсем новая, построенная перед самой войной. Княжна Софья Гагарина после революции осталась в своей усадьбе вместе с сыном и работала там же библиотекарем - выдавала книги из библиотеки, принадлежавшей её семье. Усилиями Добужинского и отца Николая Чуковского Корнея Чуковского несколько лет подряд петроградские писатели и художники выезжали в Холомки, где было намного сытнее, чем в голодном Петрограде.

Не все авторы вдохновлялись местным пейзажем. Кто-то мысленно находился совсем в других местах, но Мстислав Добужинский часто использовал натуру. Так появились «Зимний пейзаж в Холомках», «Холомки осенью», «Чайная», «Домик», «Ряды» и многое другое, в том числе портреты и зарисовки, на которых можно увидеть известных обитателей Холомков. Вскоре петроградских деятелей культуры, приезжавших в Псковскую губернию, стало так много, что пришлось использовать соседнюю деревянную усадьбу Бельское (Вельское) Устье - бывшую усадьбу Новосильцевых вместе с её огромным яблоневым садом.

Как известно, художники делятся на две группы: кто рисовать не умеет и кто рисовать умеет. Но не только. Многие не ограничиваются изображениями на холсте или бумаге. Слова для них тоже важны. Мстислав Добужинский (родился 14 августа 1875 года) был из числа таких художников. Он занимался публицистикой, сочинял стихи (многие помечены надписью «Холомки»). Впрочем, стихами их можно назвать с большой натяжкой («Средь пустыни беспредельной // На пути моем бесцельном // Я колодец чудом встретил // И без сил приник к нему...»). Значительно интереснее его публицистика, которая многое говорит и о времени, и о самом авторе.

Революционные события Добужинского поразили с самого начала. Было очевидно, что его, в отличие от многих других художников и писателей, революция не очаровала. Он выбирал между варварством и культурой, и когда началось разграбление Зимнего дворца и других петроградских дворцов, Добужинский промолчать не смог. А потом то же самое, что и в Петрограде, произошло в Москве - с кремлёвским комплексом и храмом Василия Блаженного. После чего и появилась статья Мстислава Добужинского «Расстрелянное искусство». Вооружённые люди, выступавшие от имени новой власти, не только грабили эрмитажные залы и Кремль, но и намеренно гадили, превращая исторические залы в отхожие места. Нагадить в какую-нибудь древнегреческую вазу - было в порядке вещей. Большая распродажа эрмитажных ценностей за рубеж началась приСталине, а осенью 1917 года это была всего лишь инициатива «народных масс» с попустительства властей. Считается, что Эрмитаж в эти дни потерял ценностей на десятки тысяч золотых рублей. 

Активность в борьбе со «старым» (подразумевалось - устаревшим) проявляли не только малограмотные матросы и солдаты - нетрезвые и злые. Некоторые писатели и художники охотно к этому присоединялись, идеологически обосновывая «избавление от старых ценностей». «Зачем собирать и хранить метеоры прошлого, если у нас их столько в будущем?» - спрашивал график Пётр Митурич (муж сестрыВелимира Хлебникова). Вскоре Митуричу доверят оформлять на новый лад вестибюль Зимнего дворца и предложат создать эскизы герба и монет РСФСР. 

Сама идея содержать «старое искусство» многими воспринималась как порочная  и тормозящее развитие. Так появился «Чёрный квадрат» Казимира Малевича, который он вывесил в «красный угол» вместо иконы. «Чёрный квадрат» позиционировался как икона новейшего времени. «Если мы не будем иметь собраний, тем легче уйти с вихрем жизни», - декларировал Малевич. Таких людей как Добужинский это не устраивало.

Когда Мстислав Добужинский писал «Расстрелянное искусство», то это не являлось метафорой. Кремль с его ценностями действительно во время революции большевики расстреляли из пушек. Отсюда  и слова Добужинского, где он пишет о «наших внуках». «Как они отнесутся к тому, что в дни революции мог произойти и мог быть допущен тот ужасающий факт, что во время политической борьбы за власть... поднялась жестокая рука на пощаженный столетиями мировой памятник искусства и национальной истории - Кремль...». Написано почти сто лет назад. С тех пор появились и внуки, и правнуки, и праправнуки... Некоторые из «правнуков» сегодня комментируют это высказывание Добужинского. Комментарии таковы: ничего страшного не произошло. Короче говоря, искусство требует жертв. Вернее, жертв требует всё, включая искусство.

Холомки образца 1920-23 годов - это тоже был способ сохранить культуру. Кто-то спасал картины, а кто-то людей - в том числе писателей, художников... Себя и других. Корней Чуковский в 1921 году записал в своем дневнике: «Завтра я еду вместе с Добужинским в Псковскую губернию, в имение Дома искусств, Холомки, спасать свою семью и себя от голода, который надвигается все злее...»

Странно, когда художники или писатели пытаются ниспровергнуть других художников и писателей. Как будто одни мешают другим, в том числе мёртвые живым. Но культура это не постамент на центральной площади, на который больше одного памятника поместить трудно. Места хватит всем. Культурное поле необъятно. Одно другому не мешает, а наоборот, подстёгивает. Если, конечно, речь идёт о культуре и искусстве, а не о власти и деньгах. Вот денег действительно не хватает - на всех. И тогда начинается «ниспровергание». Ниспровергатели рассчитывают на заказы, которые при других обстоятельствах вряд ли бы получили. Это касается всех времён, включая нынешние. Невооружённым взглядом видно, как современные деятели культуры бьются за деньги и власть, а творческие разногласия используют лишь как аргумент, чтобы вырвать бюджетный кусок пожирнее.

В условиях революции, когда один за другим молодыми погибали известные поэты и артисты, надо было не просто сохранить жизни, но и сохранить культурную атмосферу. Так что в Холомках старались подобную атмосферу создавать и сохранять. Хотя бы отчасти это напоминало дореволюционные времена с их дачной усадебной атмосферой, совместными посиделками, любительскими спектаклями и тому подобным.

До приезда художников и писателей усадьба Гагариных не простаивала. В 1918 году её переименовали в Народный дом имени В.И. Ленина. Княжна Софья Андреевна организовывала там театрализованные вечера для местных жителей, в основном - крестьян. С приездом знаменитостей такие вечера получили новый заряд с чтением лекций на неслыханные темы, с постановкой спектаклей (в одном из них, по пушкинскому «Скупому рыцарю», Добужинскому досталась роль Скупого рыцаря). Хозяйственными делами управляла жена Добужинского - Елизавета Осиповна.

В своё время Добужинский был знаменитостью. «Лучшего живописца трудно пожелать», - говорил Станиславский, рассказывая о своём сотрудничестве с Добужинским как театральным художником. Но это было тогда. А сейчас меня спрашивают: Добужинский? Он кто?

Долгое время в СССР он был никто. Эмигрант. С 60-х годов писать о нём стало уже можно.

Так кто же такой Добужинский? Писатель Владимир Набоков знал его с детства, считал его своим учителем и однажды написал: «...знаменитый Добужинский... учил меня находить соотношения между тонкими ветвями голого дерева, извлекая из этих соотношений важный, драгоценный узор, и... не только вспоминался мне в зрелые годы с благодарностью, когда приходилось детально рисовать, окунувшись в микроскоп, какую-нибудь еще никем не виданную структуру в органах бабочки, - но внушил мне кое-какие правила равновесия и взаимной гармонии, быть может, пригодившиеся мне и в литературном моём сочинительстве».

Был даже комический случай, когда Добужинский пытался привлечь Набокова к созданию оперы по роману Достоевского «Идиот». Набоков Достоевского не любил и сочинять либретто, конечно же, отказался. Зато спектакль по пьесе Набокова «Событие», поставленный в 1941 Творчество Добужинского, если говорить о «псковском периоде», связано не только с Холомками. Он ведь родился в соседнем Новгороде и в наших краях бывал много раз. Так что псковская тема для него – дело обычное. «Порхов. Река», «Порхов. Крепость», «Вид Пскова», «Псков. Рыбный рынок»…

Вот текст, который Добужинский начал в 1921 году в Холомках, а закончил в 1931 году в Каунасе-Ковно: «Наши бабушки и деды // Рисовали две сосны, // Меж которыми струился // Разделявший их ручей // И в альбомах пожелтевших // Забавляют нас стихи // О сердцах, стрелой пронзённых, // Разлучаемых навек».

15 августа 2016 г.

Сегодня после обеда, когда я решал, о ком или о чём писать, то выбирал между Андреем Ждановым и Николаем Рерихом. Первый с 1934 года руководил Ленинградской областью, в которую, после упразднения Псковской губернии, входил Псков и окрестности. Второй оставил после себя много изображений Пскова. Вокруг того и другого было много шарлатанства. И всё же таланты Жданова и Рериха несопоставимы. Разница примерно такая же, как разница между Ждановым-пианистом и Рерихом-художником.

Во многом, биографию Николая Рериха предопределило то, что его отец Константин (родом из Курляндии) женился на Марии Калашниковой – дочке купца из Псковской губернии. Калашниковы жили в Острове. Принадлежность к купеческому сословию позволила Николаю Рериху в будущем преодолеть некоторые сословные барьеры. Правда, сам он утверждал, что его отец не незаконорождённый сын курляндской служанки, а ведёт свой род от Рюриковичей (Елена Блаватская, поклонником которой Рерих являлся, вела свой род от Ярослава Мудрого). О Николае Рерихе часто пишут буквально теми же самыми словами, что и о Блаватской (о ней я вспоминал позавчера). Например, то, что Рерих любил и умел «распространять о себе самые невероятные слухи и легенды». Или то, что под маской мистика на самом деле скрывался шпион – в случае с Рерихом – советский (Блаватскую называли «русской шпионкой».

Наверное, многие вещи, которые пишут о Рерихе – действительно выдумка, но и того, что абсолютно точно происходило, достаточно, чтобы сделать вывод: Рерих прожил невероятную жизнь. Одна из самых интересных и одновременно скандальных страниц биографии Рериха – его тесное общение в середине 30-х годов с руководителями США, особенно с министром сельского хозяйства, а потом и вице-президент США Генри Уоллесом (Уолесс называл Рериха своим гуру, а знакомство Уоллеса с творчеством и идеями Рериха произошло ещё в 1927 году, когда будущий вице-президент США был всего лишь редактором скромной сельскохозяйственной газеты Wallaces farmer из Айовы). К тому времени Николай Рерих стал гражданином США (как в своё время и Елена Блаватская). Гражданином Франции Рерих тоже был, добавив к своей фамилии «де» - получился де Рерих. Через некоторое время Уолессу пришлось усиленно открещиваться от своего «гуру», когда тот стал, будто бы, высказывать симпатии к японцам и их политике. Именно тогда Рериха заподозрили в том, что через него советские коммунисты пытаются оказывать влияние на политику США и лично на президента Франклина Рузвельта. Так было в тридцатые годы прошлого века. А сейчас о Рерихе пишут совершенно противоположное. Особенно стараются такие неуравновешенные люди как Сергей Кургинян

Кургинян обвинил Николая Рериха в том, что он способствовал развалу СССР. Учитывая то, что Николай Рерих умер в Химачал-Прадеше – в Индии, в 1947 году, а СССР распался в 1991, обвинение довольно смелое. Но Кургиняну не привыкать. Он в два счёта сумеет связать всё со всем, в данном случае считая, что Рерих «подставил» просоветски настроенного Уоллеса, и это привело к власти Гарри Трумэна, при котором разгорелась «холодная война», приведшая к распаду СССР. Звучит довольно дико, но верно здесь одно: художник Рерих – не просто художник. Правда, просоветски настроенным его назвать трудно. Точнее, на некоторое время у него возникали симпатии к советской власти, но разве не Рерих входил в руководство Скандинавского Общества помощи Российскому воину, финансируя войска генерала Николая Юденича, действовавшие на территории Псковской губернии? И это был не единичный порыв. 

Рерих высказывался о большевиках чем дальше, тем резче. Русскоязычные газеты Харбина напечатали интервью Рериха, в котором он о СССР говорил так: «Сейчас ещё довлеет Тьма, силы которой – коммунизм, марксизм, безбожничество и прочие пагубные злоучения, – хорошо организованы и ведут стремительную атаку на человечество». Тем не менее, некоторые авторы связывают два события, произошедшие в один и тот же день: установление в 1934 году дипломатических отношений США и СССР и открытие третьей конференции, посвященной Пакту Рериха.

Со своей стороны нелицеприятно о Рерихе отзываются такие далёкие от Кургиняна люди как Андрей Кураев, у которого издан на эту тему целый труд, рекомендованный к печати отделом религиозного образования и катехизации Московского патриархата. Называется двухтомный труд хлёстко: «Сатанизм для интеллигенции. О Рерихах и православии». Названия частей и глав не хуже: «Рерихи против Евангелия», «Церковь против Рерихов», «Оккультный расизм», «Оккультный коммунизм», «Игры с Люцифером»… Но как бы то ни было, а многострадальная Анастасиевская православная часовня архитектора Алексея Щусева в Пскове, стоящая неподалёку от дома Батова, расписана по эскизам Николая Рериха. Правда, туристы, проезжающие по мосту через Великую,  её видеть не могут, потому что сегодня она, в отличие от начала ХХ века, находится почти под мостом. Прохожие на неё смотрят, в основном, сверху вниз.

«Среди многочисленных российских оккультистов немногочисленная школа рериховцев, пожалуй, самая большая и самая известная, - пишет Андрей Кураев. -Рериховское учение утверждает, что оно нашло способ объединения всех религий. Соответственно, любая дискуссия с рерихианством оказывается борьбой против веротерпимости и просто агрессивной выходкой. Но от кого же в данном случае исходит агрессия? Любой человек, читавший труды Блаватской, знает, с каким раздражением она при каждом удобном случае отзывается о христианстве. Но дело не в эмоциях. Душить можно и с улыбкой…».

В главе «Игры с Люцифером» Кураев цитирует Николая Гумилёва, одно время увлекавшегося теософией: «Прежний ад нам показался раем, // Дьяволу мы в слуги нанялись // Оттого, что мы не различаем, // Зла от блага и от бездны высь…». Но нельзя сказать, что за Рерихов некому заступиться. Сторонников учения Рериха, в том числе и именитых, достаточно. Двадцать с лишним лет назад небольшой информационный шум вызвало открытое письмо. В нём говорилось: «Мы, представители рериховского движения, торжественно заявляем, что не дозволим злостным хулителям-клеветникам порочить то, чем жив дух нашего народа – его устремления к Свету, Красоте и гармонии! Потому мы встаем ныне единым фронтом в защиту великого духовного наследия нашей Родины!». Среди подписавших это письмо был лётчик-космонавт Георгий Гречко.

Но кому не интересен Рерих-гуру, тому может быть интересен Рерих-художник, тем более что он имел прямое отношение не только к живописи, но и к театру – в один из самых плодотворных его периодов. Рерих делал декорации и занимался сценографией при подготовке одного из самых заметных произведений ХХ века - знаменитого балета Игоря Стравинского «Весна Священная». Он возглавлял художественное объединение «Мир искусства» (куда входил Мстислав Добужинский, о котором я вспоминал вчера). Делал Рерих и эскизы к опере «Псковитянка» Римского-Корсакова. Известны около двух десятков картин Николая Рериха на псковскую тему. Он их писал не только тогда, когда совершал поездки по нашим краям (в Изборск Печоры, Псков, Порхов) в начале ХХ века, но и значительно позже, в эмиграции – в 20-е и 30-е годы. «Старый Псков», «Псков. Вход в город», «Псков», «Древний Псков», «Успенская Пароменская церковь во Пскове», «Псков. Окна старого дома», «Монастырские стены и башни», «Ризница», «Печоры. Полуверка. (Крестьянка в праздничном наряде)», «Общий вид Кремля», «Изборские башни», «Крест на Труворовом городище», «Большая звонница», «Псковский погост», «Дозор», «Вижу врага», «Тайник», «Земля славянская», «Пскович»… Это всё Рерих. Правда, в Псковском музее-заповеднике есть только одна его картина – «Крик змия».

«Ты дивуешься на Псков, а мне он очень близок, - написал Николай Рерих из Индии за год до смерти Игорю Грабарю- Были мы с Еленой Ивановной там, а матушка моя Мария Васильевна Коркунова-Калашникова исконная псковичка». Картины и эскизы Рериха - это не только впечатления того периода, когда Рерих целенаправленно приезжал в Порхов, Псков и Печоры, чтобы рисовать и заниматься археологией (в основном, он изучал древние курганы в Порховском уезде, находящиеся по среднему и нижнему течению рек Шелони и Удохи). Свою роль сыграли и детские впечатления, когда он гостил у своей бабушки Татьяны Ивановны Коркуновой-Калашниковой.… В 1939 году Рерих написал статью под названием «Псков» - о своих впечатлениях юности.

Николай Рерих написал много стихов. Одно из самых важных сочинено в 1918 году: «Готово мое одеянье. Сейчас // я маску надену. Не удивляйся, // мой друг, если маска будет // страшна. Ведь это только // личина. Придется нам // выйти из дома. Кого мы // встретим? Не знаем. К чему // покажемся мы? Против свирепых // щитом защищайся. // Маска тебе неприятна? // Она на меня не похожа?..» 

Мне кажется, у Николая Рерих всю жизни носил маску. Она его защищала. «Под бровями не видны // глаза? Изборожден очень лоб? // Но скоро личину мы // снимем. И улыбнемся друг // другу. Теперь войдем мы // в толпу».

16 августа 2016 г.

Вчера я получил письмо – реакцию на мою недавнюю запись о Елене Блаватской. Заканчивается письмо словами: «Это ответ великих людей», а чуть выше приведены положительные высказывания о Блаватской, принадлежащие Махатме Ганди, Герберту Уэллсу и Генри Олькотту. Поучилось символично. Блаватская была известна, в том числе и тем, что умела вызывать духов умерших людей. Получается, что вчера был проведён словно бы спиритический сеанс, чтобы с помощью Ганди и Уэллса поставить меня на место. «Есть такая категория людей, которые готовы высмеять всё, что не укладывается в рамки жизненной примитивной прозы,  - говорится в письме, - и готовы отрицать все выдающееся и не поддающееся их умственному осмыслению».

«Все, что Вы написали о ней, - говорится в письме, - не соответствует действительности и не делает Вам чести, поскольку Вы присоединились к ее хулителям». Звучит внушительно: ВСЁ не соответствует. Всё-всё или просто всё? Это типичная реакция на то, что я обычно пишу (нетипичная бывает редко, как в тот раз, когда несколько лет назад псковские деятели науки и культуры собирали подписи высокому начальству с просьбой запретить мне публиковаться в псковской прессе). Некоторым чувствительным читателям почему-то кажется, что я всё время к кому-то присоединяюсь, чтобы порочить Псковскую область и издеваться над великими людьми, причастными к ней. Но, на мой взгляд, даже о Блаватской, к которой у меня нет оснований относиться с большим почтением, я высказался более-менее нейтрально. Если и приводил высказывания тех, кто её знал, что всё время делал оговорки вроде «здесь вообще ничего нельзя брать на веру» или «во всяком случае, он это утверждал». И, в конце концов, это ведь не научный труд и даже не газетная статья, а всего лишь рядовая ежедневная запись в блоге. Не думаю, что я должен был сделать предпочтение американскому соратнику Блаватской полковникуОлькотту, а не цитировать её двоюродного брата Сергея Витте. 

Мне отвечают: мемуарам Витте доверять нельзя. Я в ответ говорю: никаким мемуарам доверять нельзя, но желательно их учитывать. Но раз здесь вызвали дух Генри Олькотта, назвав его великим, то придётся процитировать (вызвать дух?) саму Елену Блаватскую, написавшую о своём соратнике Олькотте: «Он кончит тем, что покажет всему миру себя лжецом и обманщиком, если, конечно, мы его вовремя не остановим». Или ещё один отрывок: «Этот зарвавшийся человек, настрочил уже много писем во все инстанции и во все Общества с тем, чтобы подорвать доверие ко мне, выставить меня в глазах теософов всего лишь медиумом, больной и невменяемой…»

При желании жонглировать цитатами можно почти до бесконечности. Мне пишут, приводя слова Олькотта о Блаватской: «Она и была преследуема клеветами ханжей и фарисеев до самой смерти, которую они и ускорили своей злобой». В ответ можно привести слова Блаватской: «Олькотт вёл себя, как осёл, совершенно лишённый такта…». Понятно, что поклонники теософии и лично Блаватской будут приводить одни цитаты, а противники всего этого – другие, противоположные. У меня же желание совсем другое – лишний раз напомнить (многие это и без меня знают), что псковская земля была связана не только с  ПушкинымУльяновым-Лениным и княгиней Ольгой, но и с такими людьми как Блаватская. Что же касается «хулителей», то их и без меня достаточно… А хотел я сегодня написать о том, как Псков посещали российские правители. Это связано с тем, что сегодня в Псков на несколько часов прилетел экс-президент России Дмитрий Медведев. Недаром же меня ночью, в 3.55, разбудили визгливые звуки газонокосилки. Псков готовился к визиту руководителя «Единой России». Когда лет пять назад Псков в очередной раз посетил Путин, газонокосилкам предпочли рулонные газоны, которые раскатали на центральном проспекте настолько небрежно, что они не прижились и начали желтеть. К тому же, стволы тополей покрасили белым, и белая краска осела на пожелтевшие газоны. Казалось, что в мае вдруг выпал снег. Пришлось срочно раскатывать другие рулоны. А тут и Путин подоспел… 

Помню приезд в Псков Медведева, когда тот был еще не экс-президент, а «преемник» в должности вице-премьера. Аккредитованные для встречи главные редакторы СМИ утром собрались в Доме Советов, ждали часа полтора… Потом нам объявили, что Медведев ещё в Москве, находится на взлётной полосе и полетит то ли в Остров, то ли в Псков… Предложили разойтись и вновь собраться к часу дня. Это было уже слишком. Столько свободного времени у меня не было. Позднее мне позвонили  и сказали, что с редакторами Медведев будет встречаться в 17.00 в сельхозтехникуме в одной из аудиторий. Было унизительно ходить туда-сюда и ждать, пока Медведев найдёт время для встречи. В Кресты, в сельхозтехникум, я не поехал, но в свежем номере Медведев тогда у нас в «Городской газете» всё равно появился  - на фото в свинарнике островского фермера. Особенно хороша была одна фотография: огромная свинья с выпученными глазами смотрит на Медведева, а тот с не меньшим удивлением смотрит на свинью. Фотографию мы назвали «Преемник в свинарнике», её потом нас попросили переслать в один известный московский журнал. Наш фотограф и корреспондент мне рассказали, как они ожидали «преемника» под Островом несколько часов подряд. Всё это время они провели в свинарнике и насквозь пропахли. Когда запахи становились совсем невыносимы, то они выходили на улицу, где было свежее, но намного холоднее - зима. Так они и бегали пять часов подряд… А образцовая свиноферма, которой областные власти хвастались перед «высоким» начальством, через несколько месяцев разорилась… 

Последние визиты в Псков первых и вторых лиц государства не выглядят внушительными… Допустим, театральный режиссёр Сенин проводит экскурсию для Путина в отреставрированном театре. Путин заглядывает на репетицию, где артистПопков занимается сценической речью с молодыми артистами… Ничего эпического. То ли дело Иван Грозный - приехал так приехал. До сих пор опера «Псковитянка» в репертуаре многих театров. Так что повторю то, что написал пять лет назад в статье «Переход, или «зебра» имени Путина» - после очередного визита ВВП в Псков: «Визит в Псков Владимира Путина по-настоящему запомнился бы только в одном случае: если бы он, Путин, подобно Николаю II, добрался до железнодорожного вокзала и отрёкся бы от власти. Приехал, забрался в вагон поезда «Великие Луки - Санкт-Петербург», сделал обиженное лицо и отрёкся...».Тогда бы этому событию можно было и оперу посвятить. Или рок-оперу. Всё остальное – проходные будни.

Псковский железнодорожный вокзал имеет отношение не только к Николаю II, но и к другому императору – Александру II. Его приезд сюда в сентябре 1858 году был тоже запоминающимся и связан с открытием железной дороги Псков-Петербург (спустя полтора века с железнодорожным пассажирским сообщением в Пскове дела, наверное, обстоят хуже, чем в 1859 году). Император совершил пробный рейс в столицу. Через несколько лет построили нынешнее здание псковского железнодорожного вокзала (он тогда назывался "Варшавский").

Визиты в Псков и окрестности Екатерины II были тоже не такими эпическими. Один самых заметных визитов выпал на май 1780 года, когда императрица распорядилась, чтобы в Пскове «для удобнейшего доставления города Пскова обывателям пропитания основана была фабрика казенная полотняная, которая при изобилии в потребных к сему произрастаниях в здешней губернии, могла бы послужить примером и поощрением для частных людей к подобным заведениям».На это было выделено 5000 тысяч рублей. От высокопоставленных визитёров только этого и ждут – денег, помощи. Тогда же Екатерина II сказала, чтобы «на поправление строений мещан города Гдова» выдали по 20 рублей на каждый двор. Сегодня Медведев в Пскове осмотрел будущий онкологический центр. Видимо, именно к нему в прошедшие выходные через двойную сплошную полосу сворачивал «губернаторский кортеж», спускаясь с виадука. После того, как видео нарушения было выложено, ГИБДД сообщила, что администрация Псковской области сама написала на себя заявление в полицию. Пожалуй, это самое запоминающееся событие, связанное с подготовкой визита экс-президента. На оперу не тянет, но на частушку – в самый раз.

Из правителей в Псков и Великие Луки чаще всего наведывался Пётр I. Псков в то время пребывал в полном упадке. Из одного из крупнейших городов Европы он превратился заштатный городок с несколькими тысячами населения и 30-тысячной расквартированной армией. Стратегического значения город не потерял, и во время первых лет Северной войны российский император уделял Пскову немало внимания. Следы этого внимания в центре города видны повсюду до сих пор. В основном, это земляные валы и бастионы, которые насыпались поверх крепостных стен и других каменных сооружений. Шла подготовка к возможной шведской осаде. Жил император обычно неподалёку от реки Псковы – в новой купеческой усадьбе Никифора Ямского, выстроенной в 1700 году. Царь посадил рядом с домом несколько лип (их вырубили в середине ХIХ веке). Что же касается двух зданий самой усадьбы, то всё то, что от них осталось, можно увидеть, если оказаться в Пскове на перекрёстке двух улиц с большевистскими названиями – Воровского (бывшая Петропавловская) и Красных Партизан (бывшая Казанская, одно время называвшаяся в честь Григория Зиновьева – председателя Ленсовета). Неподалёку, на той же улице Красных Партизан, находится то, что принято называть «Домом цесаревны Екатерины Иоанновны» (царевна Екатерина – племянница Петра I, доч ьИвана V, её даже рассматривали в качестве преемницы Петра I). Жила ли она в этом доме – точно неизвестно, но название, видимо, возникло не просто так. А вот царевич Алексей Петрович точно в Псков приезжал.

Ничто не мешает почитателям Елены Блаватской вызвать дух кого-нибудь из названных российских правителей прошлого и поинтересоваться, что они думают о нынешнем Пскове. Впрочем, раз Дмитрий Медведев не захотел в Пскове общаться с журналистами, можно, через столоверчение, и его о чём-нибудь спросить. К нему есть один интересный вопрос.

Продолжение следует

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий