Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Дневник наблюдений. ХIX

Луначарский(Продолжение. Начало в №№ 345-362).На постепенно обновляющемся сайте «Псковской губернии» появился раздел «Блоги», где я каждый день теперь что-то пишу. Без выходных.  Это стихотворные тексты, но каждый из них предваряется каким-то комментарием или наблюдением. В полном объёме записи лучше читать в блоге «ПГ», там и картинки есть. А здесь я буду до 1 января 2017 года выставлять те самые комментарии и наблюдения, без стихов. Получается что-то вроде дневника.

 

28 октября, 2016 г.

Лучше всего о Луначарском написал Марк Алданов. Хотя нет, лучше всего о Луначарском написал сам Луначарский. Полистать хотя бы его восьмитомник. Пьесы, воспоминания, критические статьи. Этот старый большевик вошёл в историю как «покровитель искусств». Даром что был одним из государственных обвинителей на процессе эсеров в 1922 года. Всё-таки, высокое искусство обвинительных приговоров в то время в Советской России процветало больше, чем какое-либо другое искусство. Попутно Анатолий Луначарский - с 1917 по 1929 год - занимал ещё и пост наркома просвещения. На нём он много достиг. Но не всего. Была у него заветная мысль уничтожить кириллицу как пережиток прошлого. В 1929 оду народный комиссариат просвещения образовал комиссию по разработке вопроса о латинизации русского алфавита. Но кириллицу упразднить не получилось.

Мысль Луначарского была проста: сблизить народы. Приблизить мировую революцию, для чего подготовить почву. «В связи со всем этим, - писал нарком просвещения, - возникает вопрос и о латинизации нашего русского шрифта».Послереволюционная реформа русского алфавита воспринималась как полумера и в то же время как образец, которому надо следовать. Недовольные, конечно, будут, но Луначарский предупреждал противников лингвистической революции: «Революция, однако, шутить не любит и обладает всегда необходимой железной рукой, которая способна заставить колеблющихся подчиниться решениям, принятым центром».

«Не будет особых мягких согласных, - мечтал Луначарский. - Будут буквы, соответствующие русским: я, ё, ю, ы, ь. Сочетание звуков „ш" будет писаться двумя буквами». Возникли целых три проекта латинско-русского алфавита. «В этом алфавите огромное большинство букв просто заменяются латинскими, - объяснял Луначарский. - Буквы Ж и 3 изображаются через „Z", но в первом случае, „Z" получит значок снизу/ Буква X передается через X (икс). Латинское С (ц) произносится по-итальянски, т. е. как Ч. Для произнесения его как Ц добавляется значок снизу... буква Ы - как „Y" (игрек), Ь - через апостроф, Ю - через „У" со знаком, Я через А со знаком, Ё - как О или Е». 

Луначарскому казалось, что искоренение «устаревшей» русской культуры идёт слишком медленно. В то же время он понимал, что ускорить процесс «искоренения» сложно. Слишком быстрое «искоренение» может выйти боком самой советской власти («Процесс поглощения старого массива наших книг новосозданными книгами будет, без сомнения, довольно медленным»). И всё же он был уверен: «Постепенно книги, написанные русским алфавитом, станут предметом истории. Будет, конечно, всегда полезно изучить русский шрифт для того, чтобы иметь к ним доступ. Это уже будет польза ощутительная для тех, кто будет заниматься историей литературы, но для нового поколения это будет во всяком случае все менее необходимым».

Луначарский имел прямое отношение к созданию колонии (в хорошем смысле) в Псковской губернии, когда по инициативе Добужинского и Чуковского в Порховском уезде в 1920 году возникли Дома творчества, в которых спасались от петроградского голода многие знаменитости - Зощенко, Замятин, Ходасевич... У Луначарского, как и у другого, неформального наркома просвещения и культуры Максима Горького в этом смысле есть некоторые заслуги. Они действительно время от времени кого-то спасали, что общей картины не меняло. Наркомат просвещения в те годы выполнял роль, в том числе, и министерства культуры. Так что Луначарский навсегда вошёл в историю как человек, при котором довели до смерти Блока и расстреляли Гумилёва... Луначарский, конечно, никого не расстреливал, лично голодом не морил, но имел к руководству страны прямое отношение, много лет дружил с главными палачами, о которых оставил умилительные воспоминания.

О старом своём друге Моисее Урицком он написал: «Началась искусная и героическая борьба Моисея Соломоновича с контрреволюцией и спекуляцией в Петрограде. Сколько проклятий, сколько обвинений сыпалось на его голову за это время! Да, он был грозен, он приводил в отчаяние не только своей неумолимостью, но и своей зоркостью. Соединив в своих руках и чрезвычайную комиссию, и Комиссариат внутренних дел, и во многом руководящую роль в иностранных делах, он был самым страшным в Петрограде врагом воров и разбойников разбойников империализма всех мастей и всех разновидностей. Они знали, какого могучего врага имели в нем. Ненавидели его и обыватели, для которых он был воплощением большевистского террора. Но мы-то, стоявшие рядом с ним вплотную, мы знаем, сколько в нем было великодушия и как умел он необходимую жестокость и силу сочетать с подлинной добротой. Конечно, в нем не было ни капли сентиментальности, но доброты в нем было много. Мы знаем, что труд его был не только тяжек и неблагодарен, но и мучителен...».

Что-то похожее Луначарский написал и о Дзержинском. Или вот «портрет» Зиновьева«Сам по себе Зиновьев - человек чрезвычайно гуманный и исключительно добрый, высоко интеллигентный, но он словно немножко стыдится таких свойств». 

Итак, сам по себе - гуманист, но в условиях советской власти - палач. Сколько тогда развелось мастеров, способных сочетать необходимую жестокость и силу  с "подлинной добротой".

Характерно, какими словами Луначарский написал о Ленине«Его гнев тоже необыкновенно мил. Несмотря на то, что от грозы его, действительно, в последнее время могли гибнуть десятки людей, а может быть, и сотни, он всегда господствует над своим негодованием, и оно имеет почти шутливую форму. Этот гром, "как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом"...»

Такое у этих «интеллигентов» было отношение к жизни и смерти. Кто же спорит, приходилось и убивать, бывало, что даже сразу сотнями, но всё это при этом было необыкновенно мило. Не так ли? Массовые расстрелы - совсем не повод перестать шутить, в том числе и по поводу расстрелянных.

«Полагаю, что на этом изображении Ленина, который так необыкновенно мило, в почти шутливой форме, резвяся и играя, умел губить десятки и сотни людей, можно оставить политическую характеристику г. Луначарского, - написал в своём очерке о наркоме просвещения Марк Алданов. - Да в ней собственно и надобности нет: ведь главная прелесть тепличного растения, как сказано, заключается в его драматическом творчестве...».

Действительно, несмотря на многолетнюю профессиональную революционную деятельность, Луначарский, прежде всего, драматург. Оставил после себя множество пьес, почти как Шекспир: «Королевский брадобрей», «Фауст и город», «Фома Кампанелла», «Освобождённый Дон Кихот», «Оливер Комвель», «Иван в раю», «Канцлер и слесарь», «Василиса Премудрая», «Маги», «Медвежья свадьба», «Вавилонская палочка»,  «Три путника и оно», «Король -художник», «Юный Леонардо»...

Знакомство с пьесами Луначарского - тяжёлый труд. Кажется, что графоманский поток неостановим. Но в какой-то момент понимаешь, что его руководящая работа в правительстве и его пьесы - это нечто общее. Мысль там и там летит на одинаковой высоте, то есть довольно низко. Вернее, Луначарский всё время пытался писать о возвышенном, но выбирал для этого такие пошлые слова, что даже опытные критики терялись. Возникает подозрение, что Анатолий Луначарский  и к власти в России рвался только для того, чтобы потом в должности министра-наркома навязывать театрам свои пьесы (в противном случае их бы никто не поставил, и никто бы спектаклями потом не восхищался).

В псковский театр Анатолий Луначарский тоже приезжал -  в июне-июле 1926 года. Но это был не спектакль по его пьесе. В Летнем театре он прочёл лекцию, состоящую из трёх актов-докладов: «Судьбы современной интеллигенции», «О международном и внутреннем положении Республики» и «Этика, мораль, быт и проблемы пола». Об этике и сексе Луначарский писал не раз. «В области пола мы должны говорить, что свободе разнузданного человека мы противопоставляем коммунистическое просвещение»,- проповедовал нарком просвещения. Неоднократно он комментировал популярную среди марксистской молодёжи тех лет теорию «стакана воды». «От этой "теории стакана" воды наша молодежь взбесилась, - говорил Луначарский. - И для многих юношей и девушек она стала роковой. Приверженцы её утверждают, что это теория марксистская. Спасибо за такой марксизм... Я считаю знаменитую теорию стакана воды антимарксистской, антиобщественной. В половой жизни проявляется не только природа, но и принесённая культура, будь она возвышенная или низкая... тот же, кто решается на частые разводы, является "контрой наших дней».

О том, как надо поступать с «контрой», лучше других знали друзья Луначарского - все без исключения милые люди и шутники.

После поездки в Михайловское в «Красной газете» появилась статья Луначарского, где он мелодпаматически описывает увиденное: «Ширь, простор - вот первое, что произносишь перед этой картиной, но в этой шири есть какая-то нежность, есть какая-то почти грустная простота. О, нет - не убогая простота, а, напротив, уверенная в себе, простая в своей непосредственной красоте... Да, этот кусок земли достоин быть колыбелью поэта и, пожалуй, именно русского поэта».

Хорошо, что Луначарскому понравилось. А ведь могло быть иначе. И тогда бы этот «кусок земли» был бы не достоин.

Находясь в Пскове, Луначарский посетил музей Революции, Кремль, Поганкины палаты...

Очень важно понимать, кто такие эти цензоры, они же - «руководители культуры» (Луначарский по справедливости считается одним из самых образованных). «Пьесы г. Луначарского редко называются просто пьесами, - написал Марк Алданов. - Обычно они носят названия "мистерий", "драматических сказок", "драматических элегий", "идей в масках" и т.д. Действие этих шикарных произведений происходит в местах, исполненных крайней поэзии, главным образом в готических замках с самыми шикарными названиями. Так "Василиса Премудрая" разыгрывается в замке Меродах Pаммона, "Медвежья свадьба" в замке Мединтилтас, "Три путника и оно" в замке Шлосе-ам-Флуес. Когда действие происходит не в готических замках, то оно перебрасывается в "платановые сады", в "высокие скалы с глубокими провалами", на "высокую черную лодку, которой управляют два ассирийца", на "курящуюся предутреннюю гору", на "лестницу о бесчисленных ступенях", в "Монастырь Святых Терний на острове Презосе", в "страну Аэ-Вау, где всегда голубой, даже синий свет", в "черную бездну о рваных краях", или просто "в иные пространства, в безбрежность". Одна идея в маске разыгрывается даже у "Божьего престола"».

Всё это - стихия Луначарского. В своей неопубликованной автобиографии Луначарский написал: «Школу я презирал. Учился в ней на тройки. Один раз остался на 2-й год. Но зато дома я страстно учился. «Логику» Милля и даже «Капитал» Маркса (1-й том) я внимательно со многими записками прочитал до 16-17 лет». Есть подозрение, что нарком просвещения от своего презрения не избавился и став взрослым. Многие его «преобразования» - совершенные и только задуманные, именно оттуда. Преобразования начитавшегося Маркса троечника.

«Этот человек, - писал Алданов, - живое воплощение бездарности, в России просматривает, разрешает, запрещает произведения КантаСпинозыЛьва Толстого, отечески отмечает, что можно, чего нельзя. Пьесы г. Луначарского идут в государственных театрах, и, чтобы не лишиться куска хлеба, старики, знаменитые артисты, создававшие некогда "Власть тьмы", играют девомальчиков со страусами, разучивают и декламируют "грр-авау-пхоф-бх" и "эй-ай-лью-лью"...»

«Ггрр-авау-пхоф-бх" и "эй-ай-лью-лью"...» - это слова из пьесы Луначарского. Только не надо их путать со словами богоборческой песни из его же пьесы: « Аддай-дай // У-у-у // Гррр-бх-тайдзах // Авау, авау, пхоф бх».

В очерке «Луначарский» Марк Алданов не отказывает себе в удовольствии процитировать и прокомментировать пьесу наркома просвещения «Василиса Премудрая»:  «...некий "девомальчик", "со страшно большими и грустными глазами и ртом тоже грустным, но совсем маленьким", ведет в поводу страуса в сверкающей сбруе и поёт:  Наннау-кнуяя-наннау-у-у // Миньэта-а-ай //  Эй-ай // Лью-лью // Таннаго натальни-канная-а //  Та-нга-нга-ай, и т.д., на что Нги, другое действующее лицо "в серебряной сетке с алой феской на богатых кудрях", совершенно резонно отвечает: Уялалу // Лаю-лалу //Амменнай, лаяй, лоялу...».

Когда не так давно в Пскове снимали фильм по роману нынешнего министра культуры России, то участники съёмок обсуждали качество первоначального текста. Ни у кого, кажется, не было сомнений в том, что это бездарно. Однако - рассуждали они - именно на такое кино министр выделил деньги, поэтому люди с радостью готовы были сниматься. Всё повторяется, как во времена Луначарского, когда знаменитые артисты, создававшие некогда «Власть тьмы», играли девомальчиков со страусами.

Что же касается Пскова, то Луначарский во время посещения Псковского кремля, немного попозировал на развалинах башни Кутекрома заведующему псковским художественным музеем Ивану Ларионову. Так появилась картина «А.В. Луначарский в Пскове». 

Ни одному девомальчику или хотя бы страусу на картине места не нашлось.

29 октября, 2016 г.

Провели ревизию и обнаружили, что за пять лет, несмотря на обнадеживающие рапорты, не было спущено на воду ни одного корабля, зато потрачены сотни тысяч рублей казенных денег. Это был скандал.  Екатерине II пришлось отправлять в отставку ответственного за всё это безобразие - своего любимца генерал-аншефа Ивана Ганнибала, взявшего штурмом Наварин и основавшего Херсон. Ганнибал был двоюродный дед Пушкина (поэт о нём писал: «Пред кем средь Чесменских пучин // Громада кораблей вставала, // И пал впервые Наварин»). Ивана Ганнибала сменил Федот Клокачёв - вице-адмирал, в морском деле разбиравшийся значительно лучше, чем генерал-аншеф.

Принимая дела, Федот Клокачёв обнаружил, что многое ему придётся начинать чуть ли не с нуля. «Осматривая адмиралтейство и строящиеся корабли, которые я нашёл в малом построении, паче что ещё и недостаточно к строению всякого звания лесов, в коих ни капитан Овцын, ни корабельный мастер, ни даже сами содержатели ни приходного, ни расходного счёту не знают», - написал он в рапорте.

Это всегда искушение - довериться решительному боевому человеку в административных делах. Он ведь уже проявил себя храбрецом на поле боя. Но в мирной жизни всё иначе.

Екатерина почему-то думала, что раз человек сумел уничтожить турецкий флот, то сможет построить и русский. Бравый генерал к 43 годам, Иван Ганнибал решительно взялся за дело, опираясь на указ императрицы: «...Построение... города Херсона с надлежащими укреплениями, в оном верфи и адмиралтейства, за благо и нужно мы нашли препоручить нашему генералу-цейхмейстеру Ганнибалу...»

За год (с октября 1778 года) Ганнибалу надо было заложить восемь кораблей, а до этого построить шесть стапелей (сооружения для постройки или ремонта кораблей и судов).

Ганнибал даже не сразу разобрался, что чертежи у него имелись только для заготовки леса. А когда ему опытные люди подсказали, бить тревогу не стал (то ли ему было стыдно перед императрицей, то ли что-то другое его сдерживало). Строительство шло на удивление медленно. За год сделали только один стапель и корабль на нём заложили только только один.

Когда дело раскрылось, явившийся на замену Федот Клокачёв написал в рапорте: «В проезд же мой довольное количество видел лесов, разбросанных при речках и воде, из которых от давнего лежания без бережения много совершенно сгнило. Был я во всех магазинах, чтоб видеть припасы, материалы, однако неожидаемо сыскал почти порожние... словом сказать, сей порт нашел и в бедном, и в беспорядочном состоянии».

Из-за этой истории мы имеем сразу двух первых командующих Черноморским флотом. В одних книгах пишут, что им был Иван Ганнибал, а в других - Федот Клокачёв. Клокачёва, понятное дело, упоминают чаще.

Федот Клокачёв родился в 1732 году в отцовском имении в Горожанском стане Великолукского уезда Псковской губернии.  Один из самых известных его родственников - вице-губернатор Санкт-Петербурга Степан Клокачёв, подписавший в числе 127 судей смертный приговор сыну Петра I царевичу Алексею.

О детстве будущего командующего Черноморским флотом известно немногое. В 1742 году приезжал с младшим братом на первый губернский смотр в Псков. В 13 лет Федот поступил в Петербургскую Академию морской гвардии (учились там шесть лет и девять месяцев). Гардемарином стал в 1946 году, мичманом в 1751. Академию окончил досрочно - из-за нехватки морских офицеров на русском флоте. В составе Кронштадтской эскадры участвовал в Семилетней войне. Став лейтенантом, был переведён в морской десант под началом адмирала Григория Спиридова. Уже во время другой войны - с турками, Клокачёва чуть было не разжаловали. Тогда он командовал линейным кораблём «Европа» и его манёвров адмирал Спиридов первоначально не понял, заподозрив того в нерешительности и прокричав: «Поздравляю вас матросом!». Это было в самом начале Чесменского сражения.

У Валентина Пикуля в романе «Фаворит» этот же эпизод описан так: «Перед кораблями раскрывалась прорва Хиосского пролива...

- Ну и ну! - сказал Алехан, увидев впереди грандиозный хаос рангоута турецкого флота, в бортах его кораблей уже были откинуты люки, из которых сонно глядели пушечные жерла. - Эй, кают-вахтер! Сбегай да принеси мне большой стакан рому...

Перед флагманским «Евстафием» шла «Европа» под управлением капитана первого ранга Клокачева. Что там у него стряслось - непонятно, но корабль вдруг начал выкатываться из линии кильватера, и в ту же секунду прогремел голос адмирала Спиридова:

- Капитан Клокачев, поздравляю: ты - матрос!  А если сплохуешь, велю за борт выкинуть... Пошел вперед, сволочь!

Разжалованный в матросы, Клокачев вернул «Европу» в общую линию...

«Европа» Клокачева первой подкатилась на дистанцию пистолетного выстрела и правым бортом изрыгнула огонь. С фуканьем выстилая над водой струи яркого дыма, ядра вонзились в турецкий флагман - (одни отскакивали, как горох от стенки, другие застревали в бортах). Обходя мель, «Европа» сгалсировала, и теперь «Евстафий» сделался головным - все ядра турок достались ему! С гулом лопнул громадный трисель, порванные снасти, как живые змеи, закручивались вокруг тел матросов.

Бравый Круз никогда не терял хладнокровия.

- Мы уже горим, - невозмутимо доложил он.

- Но еще не тонем, - отвечал Спиридов...»

В том же сражении принимал участие  и бригадир Иван Ганнибал, управлявший брандерами. Позднее «Европа» Клокачёва снова оказалась впереди и в течение получаса этот корабль ночью, маневрируя,  вёл бой со всем турецким флотом, вызвав на кораблях противника несколько пожаров.

После сражения Клокачёв отчитался: «...При оном же сражении выпалено выстрелов брамскугелей чиненных 24-фунтовых 82, 12-фунтовых 84, то ж бомб 26, ядер 24-фунтовых 21, 12-фунтовых 167, 6-фунтовых 84, фольканетных 3-фунтовых 16, клипней 24-фунтовых 21, 12-фунтовых 39, 6-фунтовых16, древгаглов 12-фунтовых 35, 6-фунтовых 18, фольканетных 3-фунтовых 9, и на оные выстрелы употреблено с порохом картузов манатенных и бумажных то ж число как и снарядов...».

Чесменское сражение закончилось тем, что турки потеряли все свои корабли: 6 фрегатов, 14 линейных кораблей, около 40 мелких судов... Корабль «Европа» под командованием Клокачёва стал флагманским кораблем адмирала Спиридова.

К 1776 году Клокачёв был уже капитаном генерал-майорского ранга. Его назначили командующим Азовской флотилией вместо создателя флотилии - заболевшего адмирала Алексея Сенявина.

Командуя Азовской флотилией, Клокачёв действовал вместе с сухопутными войсками генерал-поручика АлександраСуворова (одна из совместных операций: в сентябре 1778 года не применяя оружия не дали высадиться в Феодосийском заливе турецкому десанту).

О Клокачёве написано не так много книг. Чаще всего имя встречается, когда речь заходит о других знаменитых мореходах. У Леонтия Раковского в романе «Адмирал Ушаков» есть такой эпизод: «После чая Фёдор Фёдорович направился к вице-адмиралу. Ушаков нашел вице-адмирала Федота Алексеевича Клокачева в большом деревянном, на каменном фундаменте доме адмиралтейства. Он принял от Ушакова бумаги и усадил поговорить - расспросить о Питере, об Адмиралтейств-коллегии: что там слыхать, какие последние новости.

В кабинете Клокачева Фёдор Фёдорович застал какого-то капитана 1-го ранга.

Ушаков сразу увидал - это был нерусский офицер, поступивший, должно быть, к нам на службу. Он был черен. Волосы отливали синевой. Большой нос с горбинкой и черные, как маслины, глаза. По глазам видно, что дурак: их выражение баранье. Напыщенное лицо самодовольного глупца.

Клокачев познакомил их.

Войнович, - отрекомендовался незнакомый капитан... 

Узнав его фамилию, Ушаков вспомнил - о Войновиче ему рассказывали. Когда-то Марко Иванович Войнович плавал на придворной яхте. Потом командовал Каспийской флотилией. Но с ним случился конфуз: его захватил в плен персидский Ага-Мухамед-хан. И в плену Войнович пробыл целый год».

Альтернативную версию событий можно узнать, причитав книгу Павла Войновича «Воин под Андреевским флагом», в которой автор рассказывает о том, что «адмирал Войнович был ославлен, оклеветан и оболган советской пропагандой - со времен "борьбы с космополитизмом" о нём принято отзываться крайне негативно, зачастую пренебрегая элементарными приличиями. Поводом к этому послужил конфликт между Войновичем и Фёдором Ушаковым - сначала они дружили, затем рассорились, но разве можно судить о флотоводце по жалобам и доносам его недоброжелателей?»

Что же касается Клокачёва, то спустя семь лет после того, как он принял Азовскую флотилию, вышел указ Екатерины II от 11 января (по старому стилю) 1783 года. Екатерина II подписала рескрипт о введении должности командующего Черноморским флотом. Им стал Клокачёв. Этот же день иногда называют днём рождения Черноморского флота. Другой день рождения - 13 мая того же года. И он тоже связан с именем Клокачёва. 13 мая (по новому стилю) в Ахтиарскую бухту, расположенную в юго-западной части Крымского полуострова Черного моря, вошли 11 кораблей Азовской флотилии под командованием вице-адмирала Федота Клокачёва.

Но дело даже не в том, когда основан русский Черноморский флот. А в том, кто основал Севастополь. Обычно, называется имя контр-адмирала Фомы (Томаса) Маккензи (Thomas MacKenzie). Однако события развивались так: 2 (13) мая 1783 г. вице-адмирал Клокачёв, получив сведения о высоких качествах гавани, привел в Ахтиарскую гавань из Керчи 11 кораблей Азовской флотилии (через 5 дней к ней присоединилась Днепровская флотилия). 6 мая 1783 г. Клокачёв отправит донесение морскому министру графу Ивану Чернышёву в Петербург: «При самом входе в Ахтиарскую гавань я дивился хорошему ея с моря положению; а, вошедши и осмотревши, могу сказать, что во всей Европе нет подобной сей гавани - положением, величиною и глубиною. Можно в ней иметь флот до 100 линейных судов, положение же берегового места хорошее и надежное к здоровью; словом сказать, лучшее нельзя найти к содержанию флота место... Ежели благоугодно будет иметь ея Императорскому Величеству в здешней гавани флот, то на подобном основании надобно здесь будет завести порт, как в Кронштадте». То есть место для строительства Севастополя выбрал Федот Клокачёв. Через два дня - 8 мая 1783 года Клокачёв отправится в своё последнее путешествие - Херсон, передав командование эскадрой Фоме Маккензи. А в петербургское адмиралтейство он отправил карту Ахтиарской гавани, где закреплялись названия бухт, а на западном  берегу Южной бухты в начале июня, по распоряжению Клокачёва, началось строительство дома, морской церкви, пристани и кузницы.

А Клокачёву предстояло сделать то, что не удалось в Херсоне Ганнибалу - наладить строительство стапелей и кораблей. Командиром Херсонского порта Григорий Потёмкин назначил того самого Марко Войновича. Войнович, судя по рапорту морскому министру Чернышёву, был этому не очень рад: «Вашему Сиятельству небезызвестно, что я определен командиром на корабль "Слава Екатерины", который однако ж еще на берегу; сверх того сижу здесь и за красным сукном подписываю указы, определения, промемории и кладу резолюции, да и разные подряды делаю; и хотя я никогда не думал матросскую свою любезную должность мешать с приказными хлопотами, но вижу, хотя и скучно, но не дурно знать, как поворачивать нашею братиею...».

За лето Клокачёву удалось наладить строительство кораблей (разобрав сгнившие), и первый из них был - 66-пушечный «Слава Екатерины», спущенный на воду в конце сентября. Он должен был отправиться в туда, где базировался новоявленный Черноморский флот - в Ахтиарскую гавань, в Севастополь. Но Клокачёв отправить его не решился - в Херсоне распространилась чума. Вначале Клокачёв даже распорядился на время прекратить всякое строительство кораблей и полностью переключиться на борьбу с чумой. Все команды вывели в степь... Немецкий доктор Эрнест Вильгельм Дримпельман, приехавший из Петербурга и оставивший свои воспоминания, написал: «Уже за несколько верст до самого города дым и пар, застилавший на большое пространство небосклон, не предвещали ничего хорошего. Чем дальше мы подвигались, тем грознее становилось зрелище. Повсюду нагроможденные кучи всякого мусора, который надо было поддерживать в постоянном горении, чтобы посредством дыма и пара сколько-нибудь отнять у зараженной атмосферы злокачественную силу. Но все это нисколько не помогало...». Федот Клокачёв к тому времени был уже мёртв - умер от чумы и был похоронен на обочине дороги... Чума отступила только к концу года. Командующий флотской дивизией капитан 1 ранга Марко Войнович за участие в ликвидации чумы получил орден - Св. Владимира IV степени, 17 декабря 1783 года издав приказ: «За совершенное господином капитаном Ушаковым пресечение всекрайним и неусыпным его старанием по команде своей между служителями заразительной болезни искреннюю благодарность, похвалу. Что донесется и к главной команде с должною рекомендациею. О чем ему, Господину Ушакову, чрез сие и объявляется... Установленный Господином Ушаковым по порученной ему команде к сбережению от заразы служителей порядок действительно состоит...».

Весной 1784 года, когда сошёл лёд, капитан Войнович повёл свой корабль «Слава Екатерины» из Херсона к морю - в Севастополь. Спустя 200 с лишним лет - в июле 2000 года в украинском Крыму западный берег Артиллерийской бухты Севастополя назовут именем Федота Клокачёва, а в 2001 году откроют памятный знак Федоту Клокачёву.

В 2011 году совсем на другом берегу - берегу реки Великой в Пскове открыли памятный знак флотоводца-псковича, где после имён Ордина-Нащёкина, братьев Лаптевых, адмирала Ивана Голенищева-Кутузова высечено имя Федота Клокачёва. Вскоре псковские собиратели бронзы вырвали из гранита 90-килограммовый бронзовый российский штандарт. Пришлось делать копию. Черноморский флот строился тоже не с первого раза.

30 октября, 2016 г.

Выбирая сегодня между Александром I, многократно бывавшим в Пскове, и Михаилом Магницким, тайно посещавшим Псков по поручению всё того же  Александра I один раз, я остановился на Магницком. Хотя мне о той его поездке мало что известно. Почти во всех источниках написано одно и то же: приезжал в Псков с ревизией, проверяя - действительно ли псковский губернатор занимается «лихоимством»? Показания Магницкого имеются в изданном в 1872 году, в книге первой, историческом сборнике «Девятнадцатый век». Но я бы многим вещам не слишком доверял, учитывая личность этого Магницкого - правнука знаменитого автора «Арифметики» Леонтия Магницкого.

Здесь интереснее само понятие лихоимства - «когда под видом некоторого права, а на самом деле с нарушением справедливости и человеколюбия, обращают в свою пользу чужую собственность или чужой труд, или даже самые бедствия ближних...». Лихоимцы-губернаторы в Псковской губернии разоблачались и без всякого Магницкого. Самый известный случай произошёл в 1846 году. Незадолго до этого - в 1845 году в донесение штаб-офицера корпуса жандармов Деспот-Зеновича попала фамилия псковского губернатора Фёдора Бартоломея. Бартоломей требовал от полицмейстера Карпаковского чтобы «он платил ему ежегодно пять тысяч рублей ассигнациями». Организовали проверку. Сведения подтвердились. Комитет министров псковского губернатора со службы уволил - как было сказано: «по болезни». Ничего страшного с ним потом не произошло. Через год экс-губернатор отправился комендантом на Аландские острова, а потом комендантом в Брест-Литовск. Так было при Николае I. При Александре I было то же самое.

С 1803 по 1805 год Михаил Магницкий служил  в «Экспедиции спокойствия и благочиния» при министерстве внутренних дел. В основном, Магницкий занимался политическим сыском, надзирая за «благочинием публичных зрелищ и собраний», следил за пребывающими в страну и убывающими из неё. Но были у него и специальные поручения. Он совершил две секретные командировки «по высочайшему повелению» - в Псков и Вильно. В июне 1804 год тайно отправился в Псков - проверять возможное «лихоимство» псковского губернатора. Псковский губернатор был снят со своего поста по донесению Магницкого. О той истории, отделив правду от вымысла, надо рассказывать отдельно - не здесь и не сейчас.

Любопытно понять - что же был за человек этот Магницкий. С устойчивой репутацией придворного либерала, но позднее считавшийся одним из главных в России мракобесов. Сегодня о Михаиле Магницком в России принято отзываться уважительно. О нём издают книги, его чтят. Его именуют «рыцарем русского консерватизма».

Знавший Магницкого Филипп Вигель в изданных в 1856 году «Записках» вспоминал: «Слишком известный Михаил Леонтьевич Магницкий, всегда ругался дерзко над общим мнением, дорожа единственно благосклонностью предержащих властей. Это один из чудеснейших феноменов нравственного мира. Как младенцы, которые выходят в свет без рук или без ног, так и он родился совсем без стыда и без совести... Если верить аду, то нельзя сомневаться, что он послан был из него, дабы довершить совращение могущего умом Сперанского, и, вероятно, сего другого демона, не совсем лишенного человеческих чувств, что-то похожее на раскаяние заставило под конец жизни от него отдалиться. В действиях же, в речах Магницкого все носило на себе печать отвержения: как он не веровал добру, как он тешился слабостями, глупостями людей, как он радовался их порокам, как он восхищался их преступлениями!» 

Читая о том времени, фамилию Магницкого рядом с фамилиями каких только знаменитостей ни встретишь. Был секретарём у Александра Суворова. Когда служил в Париже, был знаком с Наполеоном и Жозефиной. Выполнял деликатные поручения Александра I. Одно время был соратником Сперанского.

Когда, по словам Вигеля, Магницкий вернулся в 1802 году в Россию, то удивлял собеседников своим вольномыслием, а «вместо трости носил якобинскую дубинку с серебряною бляхою». Это был такой показной либерализм. Что-то вроде моды. Сегодня Магницкий интересен как раз по этой причине. Среди дюжины наших современных мракобесов первого ряда больше половины - это тоже бывшие либералы. Вернее, эти люди раньше делали либеральную карьеру, а теперь делают консервативную. Нет уверенности, что они в какой-то момент переродились. Они ведь по-прежнему делают карьеру, и это для них главное. А все эти так называемые взгляды - словно якобинская дубинка в руке. Можно опираться на неё, а можно найти опору в самодержавном жезле.

Писатель Иван Лажечников писал о Магницком: «Я пользовался его горячим, порывистым благорасположением, слыл даже лет пять его любимцем и испытал столь же порывистое недоброжелательство, которого настоящую причину не мог никогда знать. Таков он был во всех своих действиях». Нечего ломать голову. Магницкий просто встал не с той ноги. Или ему было просто выгодно поменять благорасположение на недоброжелательство. Только и всего.

Однако Михаил Магницкий был всё-таки немного сложнее, чем просто обыкновенный самодур. Похоже, ему действительно казалось, что «кругом враги», и спастись от них можно путём запретов. Подобные люди из запретов сотворили культ. Им, кажется, всё равно, что запрещать.  Они уверены, что контроль и запрет - движущая сила истории. Причём Магницкий так считал и в «своей «либеральной» молодости. Именно тогда он и надзирал над «благочинием публичных зрелищ и собраний», разоблачая «шпионов» (как в Вильно), которые едва ли ими были.

Почему-то такого рода типы до ужаса сентиментальны. Ярче всего это проявляется в стихах Магницкого (о нём ведь ещё пишут, что он был «русский поэт»). Вот несколько образцов его «поэзии»: «В полях смеющихся, зеленых, // Где вьются светлы ручейки, // Где тихи ветерки играют, // Приятным запахом дыша,- // На холмике, цветочками одетом, // Стоит любви прекрасный храм. //  Богатством, златом не блистает; // Он прост, он без прикрас; // Из бела мрамора составлен // Любви богине в честь...».

Не стоит недооценивать вкус запретителей. Когда Магницкий призывал к жёсткой цензуре, то ведь хотел привести чужой вкус в соответствии со своим. Его идеальный мир был таков: «Тише, тише, ветерки! // Тише в веточках порхайте! //  Тише, резвы ручейки,// Тише лейтеся, играйте!»

Розовые кустики, зелёные рощицы, нимфы, зефиры, амуры, ветерки, веточки, холмики... Приторное умиление. В головах цензоров всех времён есть подобные или какие-то похожие идеалы. Им кажется, что чем больше они будут твердить о «светлых ручейках», тем светлее будет жизнь.

Жизнь Магницкого прошла не без потрясений. Долгое время всё для него складывалось хорошо. Репутация «профессионального разоблачителя» заставляла чиновников трепетать перед ним. В 1810 г. Александр I назначил его на пост статс-секретаря департамента законов в Государственном совете. Вместе с Барклаем де Толли он начал составлять инструкции командующим русскими армиями, возглавил комиссию, работавшую над уставами и уложениями для всех подразделений военного министерства.

Но в марте 1812 его арестовали и выслали из Петербурга в Вологду. Магницкий слишком приблизился к верховной власти и, как это часто бывает, оказался не в той группировке. В царскую немилость впал Сперанский, а он - заодно. Магницкого сослали подальше от столицы. После того, как французы взяли в Москву, вологжане решили его убить. Ходил слух, что Магницкий - государственный изменник. Особенно в это уверовали  купцы из мясных рядов. «В течение нескольких месяцев, - написал Александру I, - каждую ночь, с больною беременною женою и малолетним сыном ожидал я нападения пьяной черни».

Магницкий вошёл в историю как либерал и как борец с либералами, как масон и как борец с масонами... Проще всего сказать, что он внедрялся куда-либо, наживал друзей, а потом их выдавал - «ради блага государства». Но это было бы упрощением. Скорее всего, взгляды у него действительно менялись.  Кроме того, он, по-видимому, уверовал в свою исключительность. Знавший его Пётр Вяземский рассказывал о «честолюбии» Магницкого и об «одностороннем стремлении, доходящем до крайности».

Опала была не слишком долгой. Вологодские мясники Магницкого не зарезали. Зато при содействии Аракчеева бывшего ссыльного назначили вице-губернатором Воронежа, а потом и гражданским губернатором в Симбирске. В 1819 он уже был членом Главного управления училищ при Министерстве духовных дел и народного просвещения. На этом, как и на всяком другом посту, он продолжал заниматься разоблачениями и потребовал закрыть Казанский университет и «торжественно разрушить» его здание. Идея Магницкого не пришлась императору по душе, и он написал на документе: «Зачем разрушать, когда можно исправить». Александр I не понимал, что разрушение - это символический акт, а исправление - всего лишь рутинная работа.  «Поэту» Магницкому нужны были символы.

С 1819 года у Магницкого был очень плодотворный период, когда он требовал запретить преподавание естественного права во всем государстве, предложил отменить преподавание философии, «облекающей ереси в новые формы»,  загорелся идеей «создать новую науку и новое искусство, вполне проникнутые духом Христовым, взамен ложной науки, возникшей под влиянием язычества и безверия», вступил в борьбу с будущим царём Николаем Павловичем, потому что «правительство изгоняет вредных профессоров, а члены императорской фамилии дают им места». Магницкий здесь сильно просчитался. Ему казалось, что Александр I будет у власти ещё очень долго, и это даёт ему право критиковать даже членов царской семьи.

Похожие на Магницкого люди сегодня критикуют руководство России за недостаточную жёсткость, попустительство либералам и тому подобные вещи.

В тот момент, когда в его донесениях был упомянут великий князь Николай Павлович, участь Магницкого была предрешена. Началась проверка его деятельности в Казанском университете. До этого было известно, что он, не сумев закрыть университет, установил там по-настоящему монастырские порядки и создал атмосферу доносительства. После же проверки (обычно все проверки делал он сам, а тут стали проверять его) было объявлено, что обнаружена огромная растрата и превышение власти. С должности попечителя Михаила Магницкого сняли, а для покрытия растраты наложили секвестр на его имения. Это уже случилось в 1826 году, когда царём стал Николай I, которого Магницкий так неосторожно задел.

Был ли гроза лихоимцев Магницкий на самом деле растратчик? Ведь ему растрату могли и приписать - за то, что переусердствовал. Однако многие из тех, кто его знал, рассказывали, что их поражало то, что Михаил Магницкий мог быть необыкновенно разным. Если надо - умилять своим милосердием. Но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что это всего лишь маска. Так что один из самых яростных борцов с лихоимством вполне мог оказаться любителем казённых денег. Маски он менять умел, как мало кто ещё.

Однако есть вещи бесспорные. Здесь не надо гадать и додумывать. Магницкий был одним из тех, кто заложил основы той идеологии, которая процветает в России до сегодняшнего дня. Она включает в себя борьбу с инакомыслием на основе православия. Магницкий крепко связал масонство и еврейство. Его «научный» подход сводился к формуле «Одна религия есть предмет, предохраняющий науки от гниения». Науки он делил на благочестивые и нечестивые. В своих исторических экскурсах он вступил в спор со своим покровителем Карамзиным, хвалившим стихи Магницкого. По мнению Магницкого, «Философия о Христе не тоскует о том, что был татарский период, удаливший Россию от Европы, она радуется тому, ибо видит, что угнетатели ее, татары, были спасателями ее от Европы». Сегодня это бы назвали евразийством. Магницкий был одним из первых евразийцев, предвосхищая тех, кто жил сто лет назад и тем более Проханова, Дугина и многих других. «Угнетение татар и удаление от Зап. Европы были, может быть, величайшим благодеянием для России, ибо сохранили в ней чистоту веры Христовой», - писал Магницкий.

Для утверждения своих идей, он активно пользовался дошедшими до нас его доносами. Часто это были доносы на тех, кто ему покровительствовал и продвигал его по служебной лестнице - на Сперанского («иллюминаты должны стараться завладеть всеми правительственными местами, помещая на них своих адептов»), на Голицына (Александр Голицын возглавлял министерство духовных дел и народного просвещения, но стараниями Магницкого в 1824 году его сняли)...

Высланный в Ревель, Магницкий продолжал свою борьбу «заговорщиками» в посланиях Николаю I («Обличение всемирного заговора против алтарей и тронов публичными событиями и юридическими актами») «разоблачал» «заговор иллюминатов» во главе со Сперанским и от своих правил не отступил.

Нет ничего из того, что сторонники «русского мира» рассказывают нам сегодня, чего не писал два века назад Магницкий - о центре мирового заговора  в Лондоне, об особой «православной науке», о «коварных» евреях и масонском заговоре, о целительной роли запретов, о «благонравии», в смысле «искоренения вольнодумства и основании преподавания всех наук на благочестии»... Только Россия, по мнению Магницкого, способна противостоять всему этому мировому злу, потому что «страшна масонам своей физической силой, духом».

Его ненависть к философии была только частью ненависти к Западу (он тяготел к Орде, к Батыю, Чигисхану). Философия, по его мнению, была «холодно-богохульная в Англии, затейливо-ругательная во Франции, грубо-чувственная в Испании, теософо-иллюминатская в Германии». О Гегеле он написал так: «Да отпущено будет Гегелю в мире вечном земное мудрствование его, и да доступна будет философу жизнь, которой он не чаял! но да изгладятся со смертью его и следы философии его на земле». Мечты Магницкого сбылись. На некоторое время преподавание философии в России было запрещено.

Со смертью самого Магницкого следы его личной философии на земле точно не исчезли.

Экономист и публицист Николай Тургенев, знавший Михаила Магницкого по Симбирску, узнав о его жестоком обращении с крестьянами, написал: «Нельзя без омерзения подумать об этом человеке!».

Самое время установить Магницкому в России памятник. Где-нибудь неподалёку от «Священного холма» в Изборске.

31 октября, 2016 г.

«По пути в Россию я чувствовала то, что должна испытывать душа, уходящая после смерти в другой мир, - написала Айседора Дункан, описывая своё путешествие в Россию 1921 года. - Я думала, что навсегда расстаюсь с европейским укладом жизни. Я верила, что идеальное государство, каким оно представлялось Платону, Карлу Марксу и Ленину, чудом осуществилось на земле». Россия для знаменитой американской танцовщицы не была чем-то совсем уж неизвестным.

Айседора Дункан и раньше гастролировала в России, в Петербурге и Москве, в интересное время - в конце 1904 - начале 1905 гг. Русская рублика интересовалась современным танцем и в «Кровавое воскресенье», и в другие дни недели. Следующие выступления пришлись на 1907-1908 годы. В 1913 году Дункан снова приехала в Россию. Тогда уже у неё здесь были не только поклонники, но и последователи.

Поклонников у Дункан в России было много - и в императорской семье, и среди революционеров. С ней были знакомы, посещали её концерты или о ней писали Константин Станиславский, Сергей Дягилев, Александр Бенуа, Лев Бакст, Сергей Конёнков, Матильда Кшесинская, Анна Павлова, Михаил Фокин, Андрей Белый, Александр Блок, Сергей Соловьёв, Максим Горький, Фёдор Сологуб, Анатолий Луначарский...

Когда Анатолий Луначарский пригласил Дункан в Советскую Россию, это было естественно. Айседора Дункан совершила революцию в танце. Её вообще было трудно считать просто танцовщицей. Судя по её книге «Танец будущего», это были своего рода танцы-проповеди, разрушение стереотипов. «Я не собираюсь учить вас танцам, - говорила она своим ученицам. - Я просто хочу научить вас летать, как птицы, гнуться, как молодые деревца под ветром, радоваться, как радуется под майским утром бабочка, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как серая кошка».

«Айседора танцует всё, что другие говорят, поют, пишут, играют и рисуют, она танцует Седьмую симфонию Бетховена и „Лунную сонату", она танцует „Primavera" Боттичелли и стихи Горация", - писал Максимилиан Волошин. В Пскове в 1924 году Айседора Дункан тоже выступала на сцене не под классический танцевальный репертуар (этого дождаться от неё было нельзя), а, казалось бы, совсем не под танцевальную музыку, включая увертюру «1812 год» Чайковского.

Константин Станиславский запомнил, а потом записал слова, сказанные ему Айседорой Дункан: «Прежде чем идти на сцену, я должна положить себе в душу какой-то мотор; он начнёт внутри работать, и тогда сами ноги, и руки, и тело, помимо моей воли, будут двигаться». 

Но прежде чем найти мотор, надо было разуться (она выступала босиком).

Популярность Дункан в то время была связана с несколькими вещами, в первую очередь со свободой, со свободным танцем. Это было преодоление условности. Речь идёт не только о свободных движениях на сцене. Танец, по её собственным словам, означал «свободу женщины и эмансипацию её от закосневших условностей, которые лежат в основе пуританства». Вдохновлялась она древнегреческими мотивами и ритмом.

Путь Дункан в Россию из Лондона лежал через Ревель, куда она отправилась пароходом. Её сопровождала жена советского дипломата Максима Литвинова (Литвинов с 1920 года был полпредом РСФСР в Эстонии, а в 1921 году стал заместителем наркома иностранных дел). Айседора Дункан в то время по взглядам была беспартийная большевичка. Ей казалось, что знакомство с такими влиятельными людьми как Луначарский позволит осуществить многие её мечты. Её представления о большевистской России были тогда на редкость наивными. Прощаясь, как она думала - навсегда, с Европой, она считала: «Отныне я буду лишь товарищем среди товарищей и выработаю обширный план работы для этого поколения человечества. Прощай, неравенство, несправедливость и животная грубость старого мира, сделавшие мою школу несбыточной! Когда пароход, наконец, прибыл, моё сердце затрепетало от великой радости. Вот он, новый мир, который уже создан! Вот он, мир товарищей: мечта, которая служила конечной надеждой всех великих артистов, мечта, которую Ленин великим чародейством превратил в действительность. Я была охвачена надеждой, что мое творчество и моя жизнь станут частицей ее прекрасного будущего.

Прощай, Старый Мир! Привет Новому Миру!»

Окончательно от своих иллюзий Дункан не избавилась никогда, но её сил хватит только на три года. И то, с перерывами, во время которых она уезжала на Запад. Псков она посетит во время своих прощальных гастролей.

Многих знаменитых иностранцев большевики в то время обхаживали ничуть не меньше, чем сегодня российские власти обхаживают западных киноактёров или боксёров. Это была важная часть пропагандисткой работы. Идеи Дункан пришлись очень кстати.

«Со всем жаром существа, отчаявшегося в попытках претворить в жизнь в Европе свои художественные видения, я готовилась ступить в идеальное царство коммунизма, - рассказывала о своей четвёртой поездке в Россию Айседора Дункан. - Я не взяла с собой туалетов, так как в своем воображении должна была провести остаток жизни, одетая в красную фланелевую блузку среди товарищей, одинаково просто одетых и преисполненных братской любовью».

Не брать с собой ничего - это было опрометчиво. Одной фланелевой блузкой не обойдёшься. Июльская погода в России стоит не всегда. 

Красин и Луначарский, встретившие её, разместили танцовщицу в квартиру главной звезды Большого театра  Екатерины Гельцер (до революции её многие считали гражданской женой генерала Маннергейма). Гельцер тогда находилась в длительных гастролях. 

Несмотря на покровительство больших советских начальников, у Айседоры Дункан возникли проблемы с отоплением и питанием. Но всё это в первое время было менее важно, чем, например, создание в Москве в особняке на Пречистенке для детей рабочих хореографической школы (туда отобрали 60 девочек от 4 до 10 лет). А потом Дункан пригласили на вечеринку в студию художника Жоржа Якулова. Она появилась у Якулова в первом часу ночи. Поэтесса Лика Стырскаяоб этой встрече написала: «Айседора Дункан рассматривала присутствующих любопытными, внимательными глазами, она всматривалась в лица, как будто бы хотела их запомнить. Её окружили, засыпали вопросами. Она живо отвечала одновременно на трёх языках: по-французски, английски, и немецки». Может быть, единственным человеком, который в этой студии не понимал ни по-французски, ни по-английски, ни по-немецки - был Сергей Есенин. И это способствовало моментальному сближению. Если бы Дункан и Есенин говорили бы на одном языке, то первая их встреча прошла совсем иначе. Есенину, знавшему Дункан только заочно, пришлось невольно перейти на язык жестов и язык тела.

Лика Стырская вспоминала, что Есенин молча сел у ног Айседоры. Она ему что-то говорила, но он не понимал и улыбался. И тогда она провела пальцами по его голове.

В общем, как написал Борис Пастернак, имея в виду Есенина: «Он Иван-царевичем на сером волке перелетел океан и как жар-птицу поймал за хвост Айседору Дункан». 

У Анатолия Мариенгофа та же сцена описана так: «Изадора легла на диван, а Есенин у её ног.

Она окунула руку в его кудри и сказала:

- Solotaia golova!

Было неожиданно, что она, знающая не больше десятка русских слов, знала именно эти два.
Потом поцеловала его в губы.

И вторично её рот, маленький и красный, как ранка от пули, приятно изломал русские буквы:

-  Angel!

Поцеловала ещё раз и сказала:

- Tschort!»

Есенин с внешностью ангела и глазами чёрта был на 18 лет младше Дункан.

Позднее знакомые, знавшие Айседору Дункан давно, поражались тому, что эта любительница свободы, насквозь эмансипированная женщина, так долго терпела Есенина.

«Есенин впоследствии стал её господином, её повелителем. Она, как собака, целовала руку, которую он заносил для удара, и глаза, в которых чаще, чем любовь, горела ненависть к ней, - рассказывал Мариенгоф. - И всё-таки он был только партнёром, он был как кусок розовой материи - безвольный и трагический. Она танцевала. Она вела танец». 

Обычно Айседора называла Есенина: Serguei Alexandrovich, а он её «Дунькой».

Что-то похожее получилось в отношениях Айседоры Дункан с Советской Россией. Идеального государства она не увидела. Иногда было больно, но она терпела (или старалась получать удовольствие). Многих вещей, не зная русского языка, она долго не понимала.

Есенин был одним из тех, кто воплощал не просто Россию, а Россию переходного периода. Это был переход не только от деревни к городу, но и от одного мира к другому. Он мог писать пафосные стихи о Ленине («Он мощным словом // Повёл нас всех к истокам новым...»). А мог что-нибудь совсем другое. Всё зависело от настроения. Есенинская грубость, судя по воспоминаниям современников, Дункан возбуждала. Мариенгоф писал: «Когда  Есенин  как-то  грубо  в  сердцах  оттолкнул прижавшуюся к  нему Изидору Дункан, она восторженно воскликнула: - Ruska lubow

Такую вот Ruska lubow она выдержала до осени 1924 года, имея в виду не только Есенина, сколько всю Россию, в которой свободы оказалось намного меньше, чем она ожидала. Так что Айседора Дункан предпочла всё-таки покинуть и Есенина, и Россию. Слишком много от них было неприятных неожиданностей, вроде описанных Мариенгофом: «Как-то, не  дочитав стихотворения,  он (Есенин - Авт.) схватил со стола  тяжёлую пивную кружку и опустил её на голову Ивана Приблудного - своего верного Лепорелло. (Приблудному, он же - Яков Овчаренко, приписывают не только работу в ОГПУ секретным агентом, но  авторство текста «Мурки». - Авт.). Повод был настолько мал, что даже не остался в памяти. Обливающегося кровью, с рассеченной головой Приблудного увезли в больницу. У кого-то вырвалось:

- А вдруг умрёт?

Не поморщив носа, Есенин сказал, помнится, что-то вроде того: 

- Меньше будет одной собакой!»

«Одной собакой» меньше станет только в 1937 году, когда Ивана Приблудного репрессируют.

Содержать школу танцев было всё сложнее - не хватало денег. В то же время Айседора Дункан постоянно в разных городах, на гастролях, давала бесплатные уроки для детей. Тем же занимались её лучшие ученицы. Часто танцы делались на музыку революционных песен.

С выступлением в Псков Айседора Дункан приехала в мае 1924 года. Иногда  пишут, что она выступала на сцене псковского драмтеатра им. А. С. Пушкина. Но чаще всё же называется другое помещение - дом, стоявший тогда напротив, тоже на пересечении улицы Пушкина и Архангельской (сейчас - улицы Ленина). Это здание кинотеатра «Модерн», в 1918 году переименованного в «Коммуну». В годы НЭПа там руководил директор псковского театра драмы Исаак Роммель, организовавший приезд в Псков в голодном 1920 году Фёдора Шаляпина (о приключениях Шаляпина в Пскове я писал здесь 17 сентября). Исаак Руммель, не спросив разрешения властей, переименовал «Коммуну» в «Модерн», за что получил серьёзное внушение. Но было бы символично, если бы одна из основательниц танца-модерн выступала бы не в «Коммуне», а в «Модерне».  В Пскове Айседора Дункан для псковских рабочих танцевала под музыку Скрябина, Шопена, Листа, Чайковского (6-ю симфонию и увертюру «1812 год»).

Прощальные выступления Айседоры Дункан в СССР прошли в том же году в Москве на сцене Камерного театра. Это была композиция о борьбе за свободу в разных странах мира: во Франции, Ирландии, Венгрии. О борьбе за свободу в СССР было уже бессмысленно говорить, - не то, что танцевать.

Школу, организованную Айседорой Дункан, прекратили финансировать в 1925 году, но она удивительным образом продержалась до 1949 года, то есть до начала кампании по борьбе с «космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом».  Долгое время в СССР предпочитали лишний раз не вспоминать не то что о Дункан, но и о Есенине. А статьи о борьбе с «есененщиной» стали выходить в нашей стране с середины 20-х годов, в том числе и в «Псковском набате». Например, в выпуске 27 февраля  1927 года в газете «Псковский набат» напечатали пересказ статьи  Александра Ревякина «Есенин и есенинщина» - про «шовинистический патриотизм», впервые опубликованной в журнале «На литературном посту». Ревякин был известный специалист по Есенину. По его мнению, Сергей Есенин начинал как «поэт литературных дворянско-буржуазных салонов и неонароднической интеллигенции», а закончил как «поэт деклассированной интеллигенции, поэт литературной богемы и ошарашенных жизнью людей».

Такая вот получилась гремучая смесь - «космополитизма» и «шовинистического патриотизма». "Дунька" и Sergey Alexandrovich.

Переводчика Айседоры Дункан и директора созданной ей танцевальной школы-студии Илью Шнейдера допрашивал лично министр государственной безопасности СССР Виктор Абакумов. Это было в разгар кампании 1949 года (в марте в газете «Советское искусство» вышла статья Анисимова о «чуждых советской эстраде влияния безродных космополитов»). Автор призывал «искоренить искусство, завезённое в нашу страну из Америки». Через два месяца школу, созданную Айседорой Дункан, закрыли, а директора школы Шнейдера приговорили к 10 годам (он отсидел 6).

Ученицы Айседоры Дункан и приёмная дочь Ирма Дункан попытались в 60-е году возродить школу, но в министерстве культуры СССР им ответили, что такой необходимости уже нет - «пластический танец утратил самостоятельное значение для советского зрителя».

Возрождение состоялось только в 2001 году, когда Петербурге создали Культурный Центр Чистых искусств имени Айседоры Дункан (Дункан-Центр).

Советские власти имели основания опасаться возрождения школы. Как писал американский художник Абрахам Валковитц об Айседоре Дункан, «у неё не было никаких законов; она танцевала не по правилам...».

То, что происходит не по правилам, «автоматически утрачивает самостоятельное значение для советского зрителя».

1 ноября, 2016 г.

История «аскета-Александра I» прекрасно вписывается в ряд других историй о российских «правителях-аскетах» типа Ивана Грозного, Сталина, Путина... В Ростове, например, решили поставить спектакль о «монашествующем монархе» Сталине по пьесе Владимира Малягина. Простонародное сознание постоянно требует «простого царя». Такого как Путин, что ли. Чтобы правил бескорыстно и был владельцем, разве что, внедорожника «Нива» и автомобильного прицепа «Скиф». Это миф не только о добром, но и о бедном царе. Доброта в этом ряду вообще не первая добродетель. Другое дело - бедность. Самопожертвование ради государства и народа. Поэтому-то Иван IV бросает столицу и объявляет опричнину. Поэтому Сталин готов убивать своих соратников и жить в показной скромности. Всё «ради блага народа».

Александр I, как считают некоторые, дошёл в своём бескорыстии дальше всех. Существуют чуть ли не целые секты людей, верящих в то, что Александр Павлович не умер в 1825 году. Удивительно, что они ещё не утверждают, что он вообще не умер и жив до сих пор.

За четверть века своего правления Александр I приезжал в Псковскую губернию несколько раз - в 1802, 1812, 1818 и в 1822 годах. Будто бы самое сильное впечатление на императора произвёл визит в 1822 году в Псково-Печерский монастырь. Александр I направлялся из Пскова в Ригу, и в монастыре, уединившись в «убогой келье», 29 мая 1822 года встретился со «смиренным иеросхимонахом о. Лазарем», известным тем, что он однажды умер и трое суток пролежал в гробу. Над ним уже совершили положенные чтения, приготовили надгробную плиту. Но старец ожил. Если бы не ожил, не с кем было бы Александру Павловичу уединяться в Псково-Печерском монастыре (Ганди умер, и поговорить не с кем). Как пишут, император и монах «на прощание почтили друг друга земными поклонами». Царь плакал, глядя на 89 летнего старца, «скончавшегося» ещё в 1808 году.

В визитах императора не было ничего чрезвычайного. Обычная будничная жизнь правителя, проезжающего свои владения. Торжественные встречи, хлеб-соль, посещения богоугодных заведений, пожертвования денег, решение хозяйственных вопросов...Однажды в Пскове он осмотрел здание городской больницы и разрешил её на следующий год открыть (значит, в тот год открыть её не было никакой возможности). В другой раз был на освящении Успенской церкви на месте бывшей Феофиловой пустыни (в нынешнем Стругокрасненском районе Псковской области). Бывал в Опочке, Новоржеве, Острове... Обедал в Опочке, обедал в Острове... Когда Опочку посещали высокие особы, то селились либо оставались на обед в доме Якова Порозова. 21 декабря 1818 года тоже должно было выйти так: «Как приехал, начали трезвонить, доколе уехал на Войскую гору - все трезвонили. Квартира ему была отведена у Якова Порозова; но, однако, он побыл на станции, доколе переменили лошадей; оттоле спросил: есть ли поблизости церковь? И ему предложили, что на дороге Троицкая, куда он со станции прямо /направился/, и там его отец Семён Молочковский приняли и отпустил, - записал в дневник опочецкий обыватель Иван Лапин- В церкви же мы с Матвеем Ивановичем стояли на один шаг от государя. Из церкви же отправился прямо в путь, хотя и был Порозова дом облюминован плошками и 40 восковыми свечами в комнатах, также и собор наш был весь облюминован, т.е. все, кои лишь находились лучшие свечи, в церкви были зажжены, и здесь ожидали Его Императорское Величество архимандрит с приготовленной для встречи речью, да почти и половина здесь народа оставалась; но, однако, все обманулись».

Однако император всё-таки сумел пообедать у Якова Порозова, но только в следующий приезд - 7 августа 1822 года. Иван Лапин и этот визит описал: «Впервые был в городе и ехал чрез Новоржев по нашей улице, где было усыпано желтым песком. Был на квартире у Якова Минича Порозова, обедал здесь и был принят от городского головы Ивана Силича Селюгина и нескольких граждан с хлебом и солью. Приехал в 12 ч., а выехал в 4-м. Народу было премножество. Все проводили, бежа за коляской до самого мосту реки Великой».

Этот дневник Лапина многим хорош. Не столько рассказами об императоре, а бытовыми подробностями. В том же 1822 году опочецкий обыватель писал: «Была вечеринка у Алёны Егоровны, но очень была скучной, потому что мало девушек...»; «Ходил по берегу Великой реки, выпивши бутылку крепкого трактирского пива, которое меня порядочно разобрало. Вот я сел наверху у моста и просидел почти целый вечер, в большое углубясь размышление о нонешнем годе...»; «Иванов день. Было множество народу на валу, где играли на инструментах, веселились и плясали: Иван Силыч, голова, Степан Алексеевич и много-много. Но только лишь успели сойти домой с валу, как вдруг увидели пожар ужасной величины, и что же? Это горела Кудрявцева кожевня, который только что исправился всеми материалами с помощью Степана Порозова; но в миг сгорела вся и со всею пристройкою...». В день визита в Опочку царя в жизни Ивана Лапина тоже было много интересного: «С 10 час. и до 5 час. утра, я играл с винным приставом на бильярде и выиграл пополам с маркером Иваном 55 рублей. Я ещё от роду впервые сыграл, не отходя от бильярда, 73 партии ночных... У него ж выиграл денег (но без денег) 200 руб. Сыграли 108 партий...».

Имя Александра I Благословенно­го позднее было присвоено самой известной в Пскове мужской гимназии (в 1808 году Главное народное учи­лище было преобразовано в губернскую мужскую гимназию).

Царь внезапно умер в 47 лет 19 ноября 1825 года в Таганроге. Но в это поверили не все. Несмотря на то, что протокол вскрытия тела Александра подписали девять докторов, присутствовавших при вскрытии (вскрытие делал лейб-медик Тарасов 20 ноября).  Начинался протокол словами: «Император Александр I 19 ноября 1825 года в 10 часов 47 минут утра в городе Таганроге скончался от горячки с воспалением мозга... Данное анатомическое исследование доказывает, что августейший наш монарх был одержим острой болезнью, при которой первоначально была поражена печень и прочие к отделению желчи служащие органы. Болезнь постепенно перешла в жестокую горячку с приливом крови в мозговые сосуды и последующим затем отделением и накоплением сукровичной влаги в полости мозга, и была причиной смерти его императорского величества».

Но у сторонников версии, что смерть царя была инсценирована, свои аргументы. Один из них - давняя, с детства, любовь царя к театру. Приводится письмо Екатерины II 1785 года: «Надо вам дать отчет в том, что совершил сегодня господин Александр, сделав себе из куска ваты круглый парик, и пока мы с генералом Салтыковым любовались тем, что его хорошенькое личико не только вовсе не обезображено от этого наряда, но еще похорошело...». В тот раз юный Александр Павлович взял комедию «Обманщик» и разыграл её один в трёх лицах. Но этого совсем недостаточно, чтобы уверовать в его бессмертие.

Кроме того, сторонники версии о том, что на самом деле Александр не умер, уверены, что вскрывалось тело не того человека, а его двойника. Якобы не совпадало количество шрамов на теле. В протоколе вскрытия говорится: «На обеих ногах ниже икр приметен темно коричневый цвет и различные рубцы, особенно на правой ноге, оставшиеся по заживлению ран, которыми государь император одержим был прежде». Скептиков смущает количество рубцов. Они исходят из того, что царь всего два раза повреждал себе ногу - когда выпал из экипажа и когда его лягнула лошадь во время парада польской кавалерии. Эти люди, кажется, разбираются о рубцах и царских пятнах на ягодицах больше, чем в современных делах. Или думают, что разбираются.

Лев Толстой сочинил «Посмертные записки старца Фёдора Кузмича», где от имени бывшего императора описал произошедшее в ноябре 1825 года: «Бегство моё совершилось так. В Таганроге я жил в том же безумии, в каком жил все эти последние двадцать четыре года. Я, величайший преступник, убийца отца, убийца сотен тысяч людей на войнах, которых я был причиной, гнусный развратник, злодей, верил тому, что мне про меня говорили, считал себя спасителем Европы, благодетелем человечества, исключительным совершенством...».

Книга Толстого для особо впечатлительной публики теперь чуть ли не документ, написанный рукой главного героя - царя в отставке. Якобы осенью 1836 года возле одной из кузниц около города Красноуфимска Пермской губернии был задержан человек «простом крестьянском кафтане», попросивший подковать лошадь. Неизвестный показался подозрительным. Его отвели «куда надо», объявили бродягой и судили за бродяжничество. Приговор был суров: 20 плетей и каторга. Бродяга, судя по всему, был непрост, знал языки, но ставить знак равенства между императором Александром Благословенным и  святым старцем Феoдором Томским (так потом называли того бродягу) было бы опрометчиво. Даже сам Лев Толстой по этому поводу высказался, отвечая на письмо великого князя Николая Михайловича, исследовавшего этот вопрос. У Николая Короленко, о котором я писал здесь 27 июля, есть очерк «Старец Фёдор Кузьмич. Герой повести Л. Н. Толстого», где писатель приводит ответ Толстого великому князю: «Очень вам благодарен, любезный Николай Михайлович, за книги и милое письмо. По теперешним временам мне особенно приятна ваша память обо мне. Пускай исторически доказана невозможность соединения личности Александра и Кузьмича, легенда остается во всей своей красоте и истинности.- Я начал было писать на эту тему, но едва ли не только кончу, но едва ли удосужусь продолжать. Некогда, надо укладываться к предстоящему переходу. А очень жалею. Прелестный образ...»

Да, прелестный образ. Востребованный.  Раскаявшийся царь, ушедший в народ. У Толстого это описано так: «Я родился и прожил сорок семь лет своей жизни среди самых ужасных соблазнов и не только не устоял против них, но упивался ими, соблазнялся и соблазнял других, грешил и заставлял грешить. Но бог оглянулся на меня. И вся мерзость моей жизни, которую я старался оправдать перед собой и сваливать на других, наконец открылась мне во всем своем ужасе, и бог помог мне избавиться не от зла - я еще полон его, хотя и борюсь с ним, - но от участия в нем. Какие душевные муки я пережил и что совершилось в моей душе, когда я понял всю свою греховность и необходимость искупления (не веры в искупление, а настоящего искупления грехов своими страданиями)...».

О Путине ведь тоже давно ходят легенды, что он не тот, а страной правит двойник. Поверить легче, чем разувериться.

2 ноября, 2016 г.

Это был один из крупнейших коррупционных скандалов в предреволюционной России. И один из самых последних, потому что дело происходило в 1916 году. 10 (23) июля 1916 года в газете «Русское слово» появилась заметка «Арест Д. Л. Рубинштейна», начинавшаяся словами: «Сегодня арестованы в Петрограде председатель правления Русско-Французского коммерческого банка Д.Л.Рубинштейн, его братья Алексей и Аполлон Рубинштейны, присяжный поверенный А. К. Вольфсон, А. Л. Стембо, два брата Юнкеры, директора правления коммерческого банка «И.В. Юнкер и Ко», организатор сахарного синдиката Л. А. Бродский и друг.».

Дмитрий Рубинштейн (банкир, адвокат, биржевой делец, владелец акций газеты «Новое время», директор правления общества Петро-Марьевского и Варвароплесского объединения каменноугольных копей, директор страхового общества «Якорь» и т.д.) в то время в России был известен и влиятелен. Его арест, да ещё вместе с братьями, стал сенсацией, тем более что касался не просто финансовых махинаций, но и подозрений в сотрудничестве с немцами. И это во время войны с ними.

Сегодня Рубинштейна называли бы олигархом (он был связан с Григорием Распутиным и царской семьёй). Но ещё более известной была его родная сестра танцовщица Ида Рубинштейн. Примерно в то же время, когда арестовали братьев Рубинштейн, «Вечерний курьер» сообщил: «Антрепренеры готовятся к приезду Иды Рубинштейн. Кинофабриканты готовятся по своему и даже придумали произведение для инсценировки. Остановились пока на «Саломее», которая, если инсценировка состоится, пойдет под музыку, написанную для «Саломеи» А. К. Глазуновым».

Ида (Лида) Рубинштейн была знаменита, по меньшей мере, с 1908 года - с тех пор, как приняла участие в публичном «Танце семи покрывал» хореографа Михаила Фокина, когда она скидывал одно покрывало за другим, оставшись перед публикой в одних бусах (Станиславский написал про это: «Бездарно голая».) С тех пор сочетание «Ида» и «голая» станет неотъемлемой частью российской культуры, особенно после того как Валентин Серов напишет картину с обнажённой Идой Рубинштейн, а Илья Репин переплюнет Станиславского и назовёт картину «гальванизирующим трупом».

После разоблачительного танца «семи покрывал» император дал понять, что пребывание сестры Дмитрия Рубинштейна в Петербурге не желательно, а Григорий Распутин (деловой партнёр банкира Рубинштейна) посоветовал танцовщице переместиться в Париж.

«Русское слово» 10 июля 1916 года написало: «О причинах ареста в осведомленных кругах передают следующее: До сведения правительства дошло, что Рубинштейн и другие близкие к нему лица через посредство подставных лиц скупали на берлинской бирже русские ценные бумаги и затем продавали их на парижской к лондонской биржах. Другой группе арестованных предъявлено обвинение в злостной спекуляции разными продуктами продовольствия, причем спекуляция эта производилась на немецкие деньги. Некоторые из обвиняемых были арестованы не на дому... Дмитрий Рубинштейн был подвергнут аресту на своей даче, на Каменном острове. Аполлон и Алексей Рубинштейны арестованы на своих городских квартирах».

Даже по этим отрывочным первоначальным сведениям видно, что это была не только масштабная, но и странная операция. Она имела скорее пропагандистский эффект. Сор срочно вынесли из избы - для того чтобы никто потом не отрицал, что сор был. Какие-то доказательства обществу предъявлять не спешили, зато сами факты арестов и обысков преподносились с подробностями: «После ареста у всех задержанных был произведен продолжительный и тщательный обыск на квартирах. Кроме того, по предписанию полковника Резанова, чинами полиции произведен обыск во всех помещениях Русско-Французского коммерческого банка, страхового общества «Якорь», на городской квартире Рубинштейна, в особняке, на Марсовом поле, и на даче, на Каменном острове. Во время обысков чинами полиции взяты многочисленные документы».

У Дмитрия Рубинштейна была не самая безупречная репутация. В историю, в литературу и кинематограф он навеки вошёл как авантюрист и аферист. Однако это совсем не значит, что ему не противостояли тогда другие авантюристы и аферисты.

«Никаким допросам арестованные в Петрограде не подвергались, - сообщали газетчики, - и через некоторое время были препровождены на вокзал и немедленно же отправлены во Псков. Перед самым отходом поезда на вокзал был привезен арестованный ранее известный киевский сахарозаводчик Бабушкин, директор Мариинского сахарного завода».

Итак, всю эту «тёплую компанию» почему-то отправили из Петрограда в Псков.

В другое время ничего в этом бы удивительного не было. Кого только в Псков и в Псковскую губернию не ссылали. ПушкинаЛенина... Но это совсем не походило на случай с банкирами. Родственники даже не совсем понимали, что это такое было: арест? ссылка до суда (как в своё время с Яном Райнисом)? С самого начала задержанных (арестованных?) публично связывали с немцами (позднее Дмитрия Рубинштейна станут называть «немецким шпионом»). Но отправили его к немцам поближе (фронт находился уже не так далеко). Более того, отправили в город, в котором находился штаб Северного фронта.

Рубинштейн был из тех, кто прямо напрашивался в литературные герои. Его бурная биография интересовала многих писателей, включая Алексея Толстого. В «Чёрном золоте» («Эмигрантах») у Толстого есть такой эпизод: «...в "Скандинавском листке" помещена заметка об английской гарантии юденических денег. Теперь я верю, это простой промах редакции, - заметка желтая и помещена Митькой Рубинштейном. Вы знаете, что он играет на понижении курсов?

Все еще сердясь, Ардашев ответил глухим голосом:

- От кого бы она ни исходила, заметка полезная... Пускай Рубинштейн спекулирует, тем лучше: Юденич натворит меньше зла с дутой валютой.

- Браво!.. Это по-большевистски... Так газета намерена валить юденические деньги? Это смело. Я аплодирую».

Часто Рубинштейна называли просто  «Митькой». Если в определённых кругах говорят о каком-то Митьке, то, скорее всего, о Дмитрии Рубинштейне.

Личный секретарь Распутина и придворный ювелир Арон Симанович (доживший до 105 лет и умерший в 1978 году в Либерии) вспоминал: «Арест Рубинштейна произвел на царицу потрясающее впечатление. Она предполагала, что арест вызван как раз произведенными по ее поручению Рубинштейном операциями. Её беспокойство улеглось только после того, как выяснилось, что арест с ее поручениями ничего общего не имел. Она все очень боялась, что ее отношения к Рубинштейну могут как-нибудь раскрыться, что, конечно, вызвало бы неслыханный скандал. Царицу все это сильно тревожило. Она поручила статскому советнику Валуеву съездить в ставку и там принять шаги к прекращению дела».

Если почитать монархистов-антисемитов, то вся эта история выглядит как совращение чистых добродушных русаков коварными евреями (среди «русаков» и немка-царица, и Распутин-Новых). Другие авторы, в том числе и очевидцы, рассказывают, что «хороши» были все. Но, кажется, мало у кого нашлись слова оправдания для Дмитрия Рубинштейна. В лучшем случае, о нём говорили, что он ни делал ничего такого, чего ни делали другие крупные российские финансисты того времени. Это недвусмысленный намёк на то, что арест Рубинштейна и остальных был ударом по Распутину и его группировке.

Роль Рубинштейна в истории предвоенной России не до конца ясна. Был ли он лишь крупным жуликом? Фрейлина Анна Вырубова позднее подтверждала слухи о том, что Рубинштейн имел отношение к тем силам, которые вмешивались государственные и церковные дела, не исключая и дела военные. Рубинштейна подозревали в том, что он во время войны через третьи страны поставлял русский хлеб неприятелю - в Германию. Комиссию по «Делу Рубинштейна» возглавлял крупный контрразведчик генерал-майор Николай Батюшин.

Но многие придерживались и другой версии. Арест Рубинштейна был связан с вымогательством. За освобождение «банкира-шпиона» будто бы просили огромные деньги. Обе версии легко связать. Хлеб поставлял, был за это арестован, но это лишь увеличило сумму выкупа.

В любом случае вокруг этого «придворного банкира», отправленного в Псков, развернулась настоящая борьба.

«Распутин согласился хлопотать за него, - вспоминал секретарь Распутина Симанович. - По моему указанию жена Рубинштейна посетила Распутина...». Затем была организована встреча жены Рубинштейна с императрицей - в Царском Селе, в лазарете. Александра Фёдоровна выслушала и Распутина, и жену Рубинштейна. «Успокойтесь и поезжайте теперь домой, - ответила Александра Фёдоровна. - Я еду в Ставку и там расскажу все моему мужу. О результатах я вам сообщу по телеграфу».

«Госпожа Рубинштейн была очень осчастливлена милостивыми словами царицы, - написал в мемуарах секретарь Распутина. - На другой день г-жа Рубинштейн отправилась в Псков. Она надеялась встретить своего мужа уже на свободе, но ее радость была преждевременной...»

О том, как пытались вызволить Дмитрия Рубинштейна из псковской тюрьмы, написано в пьесе-сценарии «Заговор императрицы» Алексея Толстого и историка Павла Щёголева, основанной на показаниях Вырубовой: «Распутин. Не мог, дела задерживают, дела, дела, Аннушка. Толстый этот, Рубинштейн Митряй, как его там, опять человека присылал, плачет, из тюрьмы просится... Еврей хороший, полезный... Зря в тюрьму посадили, зря, зря... Я внутреннему звонил, Хвостову-то, ах, сукин сын!.. «Рубинштейн, говорит, шпиен, ты, говорит, Григорий, не суйся в это дело...» Как не суйся?..»

Многие более поздние книги и сценарии, в которых появлялся Рубинштейн (например, фильм «Агония» Элема Климова) связаны с «Заговором императрицы».

В пьесе-сценарии Распутин жалуется: «Вот Митряй Рубинштейн за это самое в тюрьме сидит... Воевать, говорит, нельзя, - все равно побьют, надо замиряться... В крепость посадили... А? Невинного... А почему?.. Враги, враги...».Через какие-то время жалобы сменяются деловым расчётом: «Выпущу из тюрьмы Митрия Рубинштейна - он мне, сколько захочу, - столько и отвалит, - полмиллиона. Рубинштейн нам очень нужен, через него бог действует».

Это художественный вымысел, но нельзя сказать, что действительность так уж резко отличалась от этого сценария.  У Алексея Толстого и Павла Щёголева царица уговаривает Николая II: «Тебя обманывают... Им хотят воспользоваться для других целей... И вот еще записочка от Григория... Он умоляет тебя помочь еще одному узнику... Этот несчастный умирает в тюрьме...».

Царица несколько преувеличивала. Рубинштейн в псковской тюрьме не умирал, но всё равно чувствовал себя неспокойно. Этот миллионер не привык сидеть в тюрьмах.

По версии авторов «Заговора императрицы» дело обстояло так:

«Царь (взглянув на записку). Он опять просит за Дмитрия Рубинштейна?.. Солнышко, но Дмитрий Рубинштейн - темный негодяй... Он играл на понижение рубля... Он в связи с германской контрразведкой...

Царица. У Рубинштейна были некрасивые дела, но и у других они были... Рубинштейн - несчастный человек, он раскаялся, он умирает в тюрьме... Григорий рыдал, как ребенок, когда просил за Рубинштейна... Он сказал: этот еврей отныне ваш преданный раб... (Подает бланк.)

Царь. Разумеется, если Григорий рыдал...

Царица (диктует. Царь пишет). «Повелеваю освободить Сухомлинова и Рубинштейна...»

Достоверно известно, что царь бумагу об освобождении подписал, но Рубинштейна не освободили. Это говорит о том, что в 1916 году самодержавие было уже ничтожно. Будто бы освобождение притормозил дворцовый комендант, генерал-майор Свиты Владимир Воейков (в будущем автор книги «С царём и без царя») - почётный председатель Российского олимпийского комитета.

«Совместно с братьями Воейковыми Рубинштейн учредил банк, - написал в мемуарах Арон Симанович. - Банк работал плохо, и Воейковы вину приписывали Рубинштейну. Они в этом деле потеряли около восьмисот тысяч рублей, то есть очень крупную сумму. С тех пор они были врагами Рубинштейна. Один из братьев был дворцовым комендантом. Получив распоряжение царя об освобождении Рубинштейна он, оставил его без исполнения. Эти обстоятельства я выяснил к моменту возвращения царя в Царское Село».

Так что Дмитрия Рубинштейна всё-таки освободили из «псковского плена» - с запозданием. Очевидцы рассказывали, что для этого царю пришлось написать повторное указание и передать его в Псков в обход Воейкова. Шпионские страсти, казалось бы, улеглись. Часть исследователей считает, что это скандальное «шпионское» дело было инспирировано всего лишь для того, чтобы совершить рейдерский захват «Русско-французского банка».  Никто не собирался доводить дело до суда.

В любом случае, отношения императрицы, Распутина и Рубинштейна не были такими хорошими, как можно подумать, читая некоторые художественные книги. Охлаждение отношений тоже случалось (что позволяет при желании вывести «из-под удара» и «святого старца», и императрицу, превратив их жертвы). Императрица 26 сентября писала мужу, что Рубинштейна надо «без шума /отправить/ в Сибирь, его не следует оставлять здесь...», но потом поддалась на уговоры Распутина.  В то же время императрицу подозревали в том, что она через банки Рубинштейна отправляла деньги своим родственникам в Германию (Вильгельм II в 1914 году лишил их легальных источников доходов). Хотя даже в этом случае можно предположить, что императрица просто старалась убрать Рубинштейна подальше от столицы, опасаясь, что он в псковской тюрьме раскроет её тайну. Но всё это - только предположения. Серьёзных доказательств никто не обнаружил. Рубинштейн вышел на свободу 6 декабря 1916 года, отсидев в Пскове пять месяцев. А вскоре - 17 декабря - убьют Распутина. Заступаться за него больше будет некому, и его снова арестуют.

Но на этот раз Рубинштейн выйдет на свободу значительно раньше - героем. Чуть ли не революционером и узником совести.

Можно предположить, что Рубинштейн тогда вёл двойную игру. С одной стороны, общался и имел деловые контакты с Распутиным, а с другой, как известно, на  квартиру Рубинштейна приезжал и негласно вёл с ним переговоры один из главных недоброжелателей Распутина Александр Гучков. Тот самый Гучков, который в Пскове в конце февраля  1917 года убедит Николая II подписать манифест об отречении.

Этот же манифест принесёт свободу, в том числе и Рубинштейну, которого освободят как узника царского режима, фактически политзаключённого, после чего начнётся совсем другая жизнь, при которой под арест попадёт уже дворцовый комендант генерал-майор Свиты Владимир Воейков (сидеть Воейков, в отличие от своего бывшего компаньона, будет уже не в Пскове, а  в Петропавловской крепости). Потом коменданта освободят, а позднее Воейковым заинтересуются  пришедшие к власти большевики, он притворится сумасшедшим, скроется больнице св. Пантелеймона и, улучив момент, переберётся заграницу.

Предприимчивый Дмитрий Рубинштейн будет уже там.

Александр Вертинский, о котором я писал здесь 5 сентября, повстречал Дмитрия Рубинштейна в Германии. Это были времена Веймарской республики, когда Германию охватила гиперинфляция. Наиболее предприимчивые создавали задел на будущее (Вертинский пишет об одесском коммерсанте Илье Гепнере, который "за тысячу американских долларов, умудрился купить шесть домов и огромный "Луна-Парк" в Берлине»).

Тогда-то Вертинский и повстречал в Германии Рубинштейна. «Знаменитый петербургский спекулянт, "банкир" Дмитрий Рубинштейн говорил мне с отеческой нежностью в голосе: "Хотите посмотреть моего ребенка?", - вспоминал Вертинский в автобиографической книге «Дорогой длинною». - Особого желания у меня не было. Но, чтобы не огорчать отца, я согласился. Мы стояли около сквера. "Ваш ребенок здесь?" - спросил я, указывая на толпу игравших детей. Рубинштейн снисходительно улыбнулся. " О, нет. Он у меня уже большой. Ему уже семнадцать лет. Это будущий гений. Да. Чтобы вы знали! Сегодня день его рождения. Я подарил ему это...- Он указал рукой на деревянный киоск с надписью "Вексельштубе". - Пусть ребенок приучается. У него такие способности! Скоро отца за пояс заткнет!..."

Мы подошли к менялке. Оттуда выглядывало жирное молочно-розовое лицо, напоминавшее свежераспаренный человеческий зад. Пухлые руки с обкусанными ногтями лежали на прилавке. Плотоядный чувственный рот снисходительно улыбался. "Уходи, уходи, папаша. Ты мне мешаешь работать!" - строго прикрикнул на отца "ребенок". Мы отошли на цыпочках в благоговейном молчании".

В середине 30-х годов Дмитрий Рубинштейн будет упоминаться в связи с делом советских векселей во Франции (французы его заподозрят в связях с агентами советской разведки и занесут в список подозрительных лиц).

Можно сказать, что он занесён в список подозрительных лиц навечно.

 3 ноября, 2016 г.

В протоколах допроса Вильгельма Зоргенфрея вызывающе выглядят такие фразы, как «Лившиц и я высказывали свою солидарность с фашистским режимом» или «Мы полностью разделяли политику Гитлера и Муссолини». Это не похоже даже на самооговор. Скорее, протокол допроса был сфабрикован, и слова про Гитлера и Муссолини следователь вписал самостоятельно. Во всяком случае, когда дело дошло до суда (он проходил ночью и длился 15 минут), поэт и переводчик Вильгельм Зоргенфрей «признал лишь то, что иногда среди знакомых допускал антисоветские разговоры, а принадлежность к антисоветской организации отрицал и о её существовании показаний не дал».

Вильгельм Зоргенфрей жил в Пскове в двухэтажном доме, который находился примерно там, где сейчас находится автобусная остановка «Дом Советов» со стороны Детского парка. Там была «Старая аптека» его дяди Густава Зоргенфрея, воспитывавшего племянника после смерти отца. Все девять лет Вильгельм Зоргенфрей проучился в Псковской мужской гимназии, закончив её в 1900 году. В 1899 году «Псковский городской листок» написал: «На масляной неделе проходили школьные вечера, и 24 февраля гимназисты представили сцены из «Бориса Годунова», причём Пушкина недурно изобразил Зоргенфрей».

Я помню, что впервые прочитал стихи Зоргенфрея в Дедовичах, когда работал там учителем. Купил в дедовичском книжном магазине большую книгу «Серебряный век», куда в раздел «символисты» вошли три его стихотворения: «Александру Блоку», «Над Невой» и, конечно, «Земля» («Отроги гор - тугие позвонки - // Встают грядой, застывшей в давней дрожи. // И зыблются покатые пески // Изломами растрескавшейся кожи...»).

В 1916 году Зоргенфрей попросил Александра Блока посвятить ему какое-нибудь стихотворение. Блок выбрал «Шаги командора»: «Тяжкий, плотный занавес у входа, //  За ночным окном - туман. //  Что теперь твоя постылая свобода, //  Страх познавший Дон-Жуан?..» К тому времени Зоргенфрей свои стихи Блоку уже посвятил: «Помнит месяц наплывающий // Всё, что было и прошло, // Но в душе, покорно тающей, // Пусто, звонко и светло...»

После смерти Блока Зоргенфрей опубликовал свои воспоминания о нём, и родные Блока (мама, тётя) говорили Зоргенфрею, что это было лучшее, что о Блоке написано. Зоргенфрей считался одним из ближайших друзей Блока (оба немцы с псковскими корнями, оба символисты).

Переводчик Мария Бекетова (тётя Блока) написала в письме Зоргенфрею: «...Я только что прочла Ваши воспоминания... Я нахожу, что это лучшее, что написано о Блоке. Есть воспоминания более блестящие по яркости, по силе таланта, но столь трогательно благоговейных, как Ваши, нет и не будет... Для того, чтобы так написать, надо любить А. А. так бескорыстно, без задних мыслей, без тени зависти, как любили его Вы...»

Зоргенфрей и сам был переводчиком - с немецкого. Переводил Стефана Цвейга, Томаса Манна, Генриха Гейне, Генриха фон Клейста, Ганса Фалладу... Свои стихи публиковал нечасто, иногда - в начале литературной карьеры - в псковских газетах. Это было уже после того, как он переехал в Петербург, где закончил Технологический институт.

Неожиданно, после того, как в путинской России снова вошёл в моду Иван Грозный  и царю установили памятник, Зоргенфрея стали цитировать чаще, чем когда-либо. И всё благодаря его стихотворению об Иване Васильевиче: «Казань и Астрахань и прочих царств немало, // могучий, покорил ты силою меча. // Поистине, тебе не мудрость пособляла - // ты был позорищем господнего бича, // был василиском - так молва тебя прозвала, // затем, что мир не знал такого палача».

У Зоргенфрея долгое время была репутация поэта-сатирика. Но после революции, когда он всё-таки, спустя год после смерти Блока, решил издать свои произведения отдельной книгой, сборник получился на редкость серьёзный. В него Зоргенфрей включил всего 30 стихотворений, дав повод рецензентам для иронии. Валерий Брюсов написал, что стихи Зоргенфрея «довольно бесцветны» и «от 18 лет работы можно было бы ожидать гораздо большего».

Вряд ли Зоргенфрей питал большую любовь к советской власти. Но политикой он не занимался, в партиях и фракциях не состоял. Работал инженером, делал переводы... Стихи писал и публиковал всё реже. Но в какой-то момент оказался в поле зрения чекистов, готовивших громкое дело писателей.

Список чекисты подготовили обширный. Следственное дело в 1937 году «шили» в Ленинграде. Это было дело N35610. Мандельштам, Заболоцкий, Берзин, Корнилов, Беспамятнов, Майзель, Л. Гумилев, Горелов, Лихачёв, Юркун, Тагер, Куклин, Губер, Стенич, Дагаев, Никитин, Ахматова, Федин, Лифшиц, Олеша, Козаков, Н. Чуковский, Спасский, Жирмунский, Оксман, Эйхенбаум, Маргулис, Тихонов, Степанов, Франковский, Выгодский, Крайский, Пастернак, Дмитроченко, Мамин Кибальчич, Л. Эренбург, И. Эренбург, Мальро, Жан-Симон, Кузьмин, Вагинов... Арестовали не всех. Кто-то умер до ареста (Кузьмин, Вагинов), кто-то был за рубежом (Эренбург, Мальро), кого-то решили придержать «про запас» (Пастернак, Ахматова...) ... Кто-то был потом арестован, но, отсидев, вышел (Заболоцкий, Лихачёв). Кто-то умер в заключении (Мандельштам, Корнилов...). Некоторых расстреляли, как Дагаева, Лифшица, Юркуна, Стенича, Зоргенфрея...

Зоргенфрей, усилиями следователей, попал в «антисоветскую группу» к футуристу Бенедикту Лифшицу.

Формальный старт уголовному делу был дан в печати после рецензии 1934 года Алексея Селивановского на книгу Бенедикта Лившица «Полутораглазый стрелец» (Лифшиц опубликовал мемуары об истории русского футуризма). Селивановский, имевший к тому времени репутацию рецензента-киллера, не пожалевшего двух будущих нобелевских лауреатов - Шолохова и Пастернака, доверие партийных и правоохранительных органов оправдал, написав в «Литературной газете»: «В своем предисловии автор заявляет, что "расовая теория" "несостоятельна", что её эстетика - "ошибочная". Но сказать так, значит, ничего не сказать. И Лившиц не только умалчивает о том, что его концепция была фашистской в зародыше. Он нигде не подвергает ее критике. Наоборот, если откинуть страничку предисловия, вся книга есть восторженный панегирик именно "расовому" прошлому футуризма,- попытка любовно воспроизвести это прошлое...».

Дальше всё было просто: к одному «фашисту» надо было добавить компанию ему подобных, чтобы на бумаге возникла «антисоветская группа».

К тому времени, когда начались аресты, Селивановский был уже не нужен, и его тоже арестовали, обвинив в участии в контрреволюционной террористической организации.

Поэтов Валентина Стенича, Вильгельма Зоргенфрея, Бенедикта Лифшица, Сергея Дагаева и прозаика Юрия Юркуна расстреляют 21 сентября 1938 года, а одного из главных разоблачителей «фашистов» Алексея Селивановского ещё раньше - 21 апреля 1938 года.

Протоколы допросов выглядят очень неправдоподобно, даже если их сравнивать с протоколами допросов других писателей (о Хармсе, Введенском, Андроникове я писал здесь 28 сентября).

Валентин Стенич 25 ноября 1937 года подписал такой протокол:  «Лично я при встречах с Н. Чуковским (сыном Корнея Чуковского - Авт.) и Б. Лившицем в 1935-1936 годах рассказывал им о намерении Олеши убить Сталина, одновременно указывая, что только насильственное устранение Сталина от руководства страной изменит создавшуюся политическую обстановку, в результате чего к власти придут люди, которые создадут условия для подлинного расцвета талантов, литературы и искусства. Н. Чуковский и Б. Лившиц полностью соглашались со мной...». Юрия Олешу, якобы намеревавшегося убить Сталина, не тронули. В отличие от Зоргенфрея, 23 мая 1938 года подписавшего протокол, где говорилось: «По всем вопросам хозяйственно-политическим и литературным вопросам жизни нашей страны мы с Лившицем находили антисоветский язык...».

Заговорщики, по версии следователей, решили «отодвинуть на задний план творчество Маяковского». Лифшиц якобы признался, что замалчивал имя Маяковского «в журналах, в публичных выступлениях», а книги Маяковского писатели его "группы" «предали забвению».

«Год из года я печатал в "Звезде" стихи, которые ставили под сомнение достижения партии и правительства, - говорилось в протоколе допроса Сергея Дагаева, - и в которых открыто пропагандировались контрреволюционные троцкистские взгляды».

Но некоторые ответы, зафиксированные в протоколах допросов, вполне правдоподобны и, скорее всего, передают действительные мысли арестованных.

«Я затрудняюсь каким-либо термином определить свои политические убеждения, так как строго выработанной четкой политической платформы у меня нет, - написано в протоколе допроса Зоргенфрея. - Октябрьский переворот 1917 года я принял враждебно... Я протестовал против основного в советском строе - против диктатуры пролетариата, ликвидации частной собственности на средства производства...  Решающим стимулом в активизации моей борьбы против советской власти явилась коллективизация». Если исключить такие слова как «я протестовал», «активизация моей борьбы», то можно допустить, что Зоргенфрею действительно не нравились советские порядки. Однако никаких реальных следов диверсионно-террористической деятельности подсудимых в уголовном деле нет. Никаких антисоветских текстов они тоже не писали и тем более не публиковали. А то, что публиковалось - проходило советскую цензуру.

Чем же занимались «подпольщики»? По версии следствия - «вели подрывные беседы» "в писательской столовой на Невском, 106", в ресторане и «на общих собраниях» в Доме писателя...». «При удобном случае я нащупывал политические настроения переводчиков-литераторов», - говорится в протоколе допроса Зоргенфрея.

23 мая 1938 года Зоргенфрей (его допрашивал следователь Гантман) якобы утверждал, что «свержение советской власти возможно только при условии смертельной борьбы с ЦК ВКП(б), и решающее значение в этом плане имеет физическое уничтожение Сталина» .

Признания Бенедикта Лифшица выбил 11 января 1938 года  начальник 4-го секретно-политического отдела УГБ УНКВД ЛО капитан госбезопасности Георгий Карпов, о котором я писал здесь 18 августа. Карпова в 1938 году, после успешных разоблачений «писателей-террористов», назначат  начальником Псковского райотдела НКВД Ленинградской области. Позднее он станет председателем Совета по делам Русской Православной Церкви, расставляя своих агентов на руководящие посты в РПЦ.

«Жизнь пуста, безумна и бездонна! //  Выходи на битву, старый рок!..», - как написал Блок в стихотворении, опубликованном с посвящением Зоргенфрею.

 

Продолжение следует

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий