Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 2016 2017 2018 2019 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Дневник наблюдений. ХX

Чичерин(Продолжение. Начало в №№ 345-362).На постепенно обновляющемся сайте «Псковской губернии» появился раздел «Блоги», где я каждый день теперь что-то пишу. Без выходных.  Это стихотворные тексты, но каждый из них предваряется каким-то комментарием или наблюдением. В полном объёме записи лучше читать в блоге «ПГ», там и картинки есть. А здесь я буду до 1 января 2017 года выставлять те самые комментарии и наблюдения, без стихов. Получается что-то вроде дневника.

4 ноября, 2016 г.

Если бы Георгия Чичерина убили неподалеку от псковской гостиницы «Лондон», то вряд ли отечественная история пошла бы по-другому пути. Брестский мир (Чичерин с делегацией отправлялся в Брест-Литовск) всё равно бы подписали. Позднее, может быть, на несколько других условиях, но подписали бы... И всё же это было бы символично - погибнуть возле псковского «Лондона», - учитывая то, что ещё в начале января 1918 года Чичерин сидел в лондонской Бринкстонской тюрьме.

Когда на заседании ЦК РКП (б) 24 февраля 1918 года утверждали новый состав делегации в Брест-Литовск, нарком иностранных дел Лев Троцкий устроил демарш, отказавшись от поста. В новый состав делегации  (переговоры с перерывами велись с 19 ноября) включили Чичерина, Карахана, Сокольникова и Петровского. Они в сопровождении 18 красноармейцев отправились в путь на спецпоезде. До Пскова поезд не доехал - застрял. На станции Новоселье скопились поезда, которые не могли двигаться дальше. За станцией взорвали мост. Пришлось сделать непредвиденную остановку. Это было бы не так страшно, но истекал срок немецкого ультиматума. Нескольких красноармейцев отправили в Псков на дрезине - узнать, что же там происходит? Это было как раз в то время, когда Псков переходил в руки немцев, на которых очень рассчитывали противники большевиков.

Вечером 25 февраля 1918 года возмущённый Ульянов (Ленин) отправил Чичерину и остальным телеграмму: «Если Вы колеблетесь, это недопустимо. Пошлите парламентеров и старайтесь выехать скорее к немцам». Для Ленина было важно любой ценой, пусть и с огромными территориальными потерями, сохранить свою власть.

Немцы требовали срочно  подписать мир «с отдачей Прибалтики до линии Нарва - Плескау - Дюнабург включительно». Плескау - это и есть Псков. Большевики уступали немцам Украину, Финляндию, часть Кавказа, Белоруссии, Прибалтики, часть европейской России, включая Псков, весь Черноморский флот... Ленин опасался, что заминка в Новоселье будет воспринята немцами как отказ от выполнения ультиматума, и они возобновят наступление. До Петрограда оставалось не так далеко.

Разведка, отправленная на дрезине, подтвердила, что дальше по железной дороге двигаться нельзя - мост действительно взорван. Пришлось пересаживаться на сани. В какой-то деревне раздобыли хлеб и отправились дальше.

Добравшись на санях до Пскова, делегация разместилась в самом центре - в трехэтажной гостинице «Лондон» на Сергиевской улице (сейчас это Октябрьский проспект).  Из гостиницы Чичерин и Карахан отправились к немецкому коменданту, а когда возвращались, то наткнулись на возмущённую толпу русских противников большевиков, требовавшую «уничтожить предателей». Карахана даже вытащили из авто, чтобы привести угрозу в действие. Только тогда немецкие военные, наблюдавшие на конфликт со стороны, отбили членов советской делегации. После этого Чичерина и остальных отправили в более безопасное место - на железнодорожный вокзал. Там всех разместили в комнате с кроватями, принесли самовар, хлеб, масло,  разогрели мясные консервы... Вскоре члены делегации покинули небезопасный Псков и отправились в Брест-Литовск. Навстречу им двигался немецкий поезд, в который все должны были пересесть - после того, как они бы перешли по льду  реку.

У Станислава Зарницкого в книге  «Чичерин», вышедшей в серии ЖЗЛ, сказано: «Шли цепочкой, каждый нёс чемодан. С трудом переправились. Но здесь ждало разочарование: обещанного поезда не оказалось, до ближайшей станции было далеко.

Заночевали в сторожке. В шесть часов разведали, что на ближайшей станции делегацию ожидает вагон-ресторан. Ехать туда пришлось товарным поездом, который стоял в полутора верстах от сторожки. На станцию прибыли только к полудню.

Делегацию встретили неласково, даже забыли покормить. Но что бы там ни было, после ещё одной пересадки без особых приключений 28 февраля 1918 года прибыли в Брест».

Всё-таки успели, подписав сепаратный договор на предложенных немцами условиях. Позднее в советских учебниках и книгах это преподносилось как одна из главных дипломатических побед Чичерина, а Георгий Чичерин (партийные псевдонимы: Орнатский, «Орн», «О», Баталин, Михаил Шаронов, Осведомленный) благодаря публикациям в СССР воспринимался как один из самых либеральных и просвещённых большевистских лидеров послереволюционных лет. Леонид Филатов, сыгравший в фильме «Чичерин» главную роль, рассказывал в интервью журналу «Советский экран»: «Георгий Васильевич Чичерин привлекает меня своей высочайшей духовностью, культурой, святостью в служении революции, одержимостью, бесстрашием, точным пониманием времени и его острых задач. С каждым днем я все больше открываю для себя этого поразительного человека, растет актёрская и гражданская ответственность за будущий образ».

Правда, уже тогда, в середине 80-х годов, образ Чичерина не всем в СССР казался таким уж идеальным.

«В фильме ни словом не говорилось о конфликте Чичерина с Дзержинским (нарком индел выступал против необоснованных арестов, которые предпринимали чекисты в среде иностранцев), - написал в книге «Леонид Филатов: голгофа русского интеллигента» Фёдор Раззаков, - а также о его натянутых отношениях со своим многолетним заместителем (а потом и преемником на посту наркома) Литвиновым, который в приватных разговорах называл Чичерина гомосексуалистом...). Наверняка Филатов знал об этих фактах биографии своего героя, но это нисколько не мешало ему в работе. Он понимал, что играть надо образ-икону, который не должен был выходить за рамки, хоть и нелюбимого им, но обязательного для советского искусства социалистического реализма».

О сложных отношениях Литвинова и Чичерина мы знаем из многих источников. Один из самых известных - воспоминания бывшего личного секретаря Иосифа Сталина (в период с 1923 по 1928 годы) Бориса Бажанова«Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга ярой ненавистью, - написал Борис Бажанов. - Не проходит и месяца, чтобы я получил "строго секретно, только членам Политбюро" докладной записки и от одного, и от другого... Литвинов пишет, что Чичерин - педераст, идиот и маньяк, ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата; к этому Литвинов прибавляет живописные детали насчет того, что всю ночь у дверей кабинета Чичерина стоит на страже красноармеец из войск внутренней охраны ГПУ, которого начальство подбирает так, что за добродетель его можно не беспокоиться».

Внутриполитические дрязги длились все двадцатые годы. Чичерин заболел, и его отправили лечиться в Германию, но должности не лишили. В Германии Чичерин задержался на долгий срок. Предполагалось, что нарком иностранных дел проведёт там три месяца. Однако в конце 20-х годов возвращаться в СССР было уже не очень безопасно даже для таких людей, как Чичерин.

«Ни один нормальный человек не поймет такого способа лечения, - удивлялся в письме Карахану  в марте 1929 полпред СССР в Германии Николай Крестинский. - Если человек настолько болен, что нуждается в серьезном клиническом лечении под строгим врачебным надзором с соблюдением тягчайшего режима, тогда его определяют в клинику, держат там месяца 2-3, а затем посылают за город, в курорт, на море, в горы... Если же человек сидит полгода в большом городе в санатории для выздоравливающих, бегает по городу, по магазинам и пр., то никто не верит в серьезность его болезни, и отсюда начинаются слухи об его отставке, об его изгнании и пр».

Возвращаться Чичерин не очень жаждал не только потому, что опасался преследований. Ему не нравились новые порядки (как будто не он был один из тех, кто эти порядки устанавливал). О Чичерине писали, что он любил две вещи - «Моцарта и революцию», подчёркивая его «утончённость» и образованность (сам он говорил: «У меня была революция и Моцарт, революция - настоящая, а Моцарт - предвкушение будущего...»). Но революция, тем более пролетарская, явно подразумевала грубую силу. Большевики к ней прибегали при всяком удобном случае, и не только в смысле репрессий.

«Я писал т. Сталину, что прошу на моей могиле написать: "Здесь лежит Чичерин, жертва сокращений и чисток", -рассказывал Чичерин. - Чистка означает удаление хороших работников и замену их никуда не годными».

О том, кто такие эти негодные работники в наркомате иностранных дел, Чичерин тоже написал: «Втискивание к нам сырого элемента, в особенности лишенного внешних культурных атрибутов (копанье пальцем в носу, харканье и плеванье на пол, на дорогие ковры, отсутствие опрятности и т. д.), крайне затрудняет не только дозарезу необходимое политически и экономически развитие новых связей, но даже сохранение существующих, без которых политика невозможна».

И это писал дворянин Чичерин (Чичерин происходил из дворянского рода, ведущего начало от Афанасия Чичерни, выехавшего в 1472 году из Италии через Псков в свите Софии Палеолог), который должен был лучше многих других понимать, что благодаря тому, что большевики не имели комплексов, они и удержались у власти. Там, где другие «дипломатничали», новая власть не церемонилась - ни во внешней политике, ни во внутренней.

Близким другом Чичерина с детства был поэт Михаил Кузмин, написавший в дневнике: «В пятый класс к нам поступил Чичерин, вскоре со мной подружившийся и семья которого имела на меня огромное влияние. Я радовался, отдыхая в большой, «как следует», барской семье... Мы сошлись в обожании музыки, вместе бегали на «Беляевские концерты» («Русские симфонические концерты» устраивались в Петербурге для знакомства с русскими композиторами), изучали Моцарта, ходили на галерею в театр. Я начал писать музыку, и мы разыгрывали перед семейными наши композиции...»

Моцарт не помог. Революционные марши оказались громче.

В одном из писем не торопящийся с возвращением на Родину Чичерин написал: «Некоторые английские политики говорят: "Если бы не было СССР, его надо было бы выдумать, ибо он отталкивает рабочих от революции". Это, положим, парадокс, но ведь вся печать трубит о наших продовольственных и других затруднениях, я сам слышал от рабочих: "В России карточки, нет мяса, масла, яиц и т. д."...»

Не всё, что мы сегодня знаем о взглядах Чичерина,  доходило до Сталина. Что-то оставалось в неотправленных письмах (например, Валериану Куйбышеву).  Но, скорее всего, главное о настроениях Чичерина Сталин знал. Когда Чичерин лечился в Германии, то в Москве опасались, что нарком станет невозвращенцем (как некоторые другие функционеры после чисток 1929 года). И это был бы международный скандал. Поэтому в Кремле терпели столь долгое пребывание Чичерина в Германии. А когда Чичерин всё-таки вернулся, то он был уже не опасен (больной, без власти). Его уничтожать было уже бессмысленно. Своё дело он сделал в революцию, а всё остальное доделают люди более грубые и ещё более циничные (каждый новый нарком иностранных дел был циничнее предыдущего).

В постскриптуме письма Вячеславу Молотову Чичерин напишет: «Если инстанция прикажет произвести харакири, я произведу харакири, но я предпочел бы менее мучительный способ, чем пытка железнодорожной тряски и пароходного тарахтения. Брр...».

Таким образом, нарком откладывал своё возвращение в СССР, где (небывалый случай) газета «Известия» подробно раскрыла медицинский диагноз действующего члена правительства: «Диабет, ангина, грипп, воспаление легких, полиневрит...».

В январе 1930 года Георгий Чичерин всё-таки нашёл в себе силы вернуться в СССР, а через полгода его освободили от должности наркома иностранных дел. Его не тронут даже в 1934 году, когда развернулась кампания, связанная с разоблачением «заговора гомосексуалистов». Максим Горький тогда сразу в двух газетах («Правда» и «Известия») опубликует пространную и путаную статью «Пролетарский гуманизм» (в тридцатитомнике Горького, изданном в 1953 году, её можно прочесть в 27-м томе). Самый эффектный пассаж Горького любят приводить те, кто ставит знак равенства между фашизмом и гомосексуализмом. «Укажу, однако, что в стране, где мужественно и успешно хозяйствует пролетариат, гомосексуализм, развращающий молодежь, признан социально преступным и наказуемым, - писал Горький в главных советских газетах 23 мая  1934 года, - а в "культурной" стране великих философов, ученых, музыкантов он действует свободно и безнаказанно. Уже сложилась саркастическая поговорка: "Уничтожьте гомосексуалистов - фашизм исчезнет"».

Горький позднее рассказывал, что «эту статейку очень одобрил товарищ Сталин».

Как результат «борьбы с фашизмом» стало введение 7 марта 1934 года в уголовной ответственности за гомосексуализм. Одним из первых чекисты «выявят» Дмитрия Флоринского - одного из ближайших помощников Чичерина, руководителя службы протокола. (Флоринский был сыном ректора Киевского университета Тимофея Флоринского, расстрелянного большевиками в 1919 году).

Заместитель председателя ОГПУ Яков Агранов написал в докладе Сталину: «ОГПУ при ликвидации очагов гомосексуалистов в Москве выявлен, как гомосексуалист, зав. протокольной частью НКИД Флоринский Д.Т.

Вызванный нами Флоринский подтвердил свою принадлежность к гомосексуалистам и назвал свои гомосексуальные связи, которые имел до последнего времени с молодыми людьми, из них большинство вовлечено в гомосексуальные отношения впервые Флоринским.

Вместе с этим Флоринский подал заявление на имя Коллегии ОГПУ, в котором он сообщил, что в 1918 году являлся платным немецким шпионом, будучи завербованным секретарем германского посольства в Стокгольме...

Мы считаем необходимым снять Флоринского с работы в НКИД и привлечь его к ответственности» (Флоринский погибнет в 1938 году, а Льва Карахана расстреляют на год раньше).

Но даже после этого Чичерина не тронули. Он умрёт своей смертью в 1936 году. Что же касается новоявленной статьи УК - она оказалась очень удобной. Для того чтобы оказаться по ней в тюрьме, не надо было даже быть гомосексуалистом. Для этого нужны были лишь подходящие показания. И, наоборот, на свободе, в том числе и на руководящих постах, оставались люди, подпадающие под понятие «гомосексуалист-фашист».
***
Родители Чичерина были пиетисты (это лютеранское движение, придающее особое значение благочестию), и своего сына они воспитывали в этом же духе - с пением религиозных гимнов, чтением вслух Библии в экзальтированной атмосфере. Думаю, что революционность этого человека - тоже своего рода пиетизм. Революция тоже предусматривала экзальтированную атмосферу, а то, что гимны вокруг звучали не религиозные - ничего не значит. Коммунистическая вера была тоже вариантом веры религиозной.

5 ноября, 2016 г.

Ленин, Троцкий, Сталин и остальные вожди долго не могли решить, что же делать с Николаем Рожковым. Убивать, вроде бы, не за что, но убирать надо. Только куда? Проще всего - посадить на пароход и отправить с глаз долой за рубеж... Но потом было всё-таки было выбрано другое решение.

Николай Рожков мог бы сделать неплохую карьеру учёного-историка. Его научным руководителем был Василий Ключевский. Его однокурсником был Михаил Покровский. Однако Рожков и сам был не прочь творить историю. Во время Первой русской революции вступил в РСДРП, вместе с Луначарским и Богдановым редактировал журнал «Правда». Тогда он ещё был большевиком, но в партийной истории больше известен как меньшевик.

Споры Ленина и Рожкова в 1906-1907 годах были обычным делом. Рожков и Ленин никак не могли договориться, на каких условиях после победы революции передавать крестьянам землю. Тогда казалось, что это пустые споры. Какие-то маргиналы делят шкуру неубитого медведя. Но пройдёт чуть больше десяти лет, и споры возобновятся. Точнее, это будут уже не споры. Ленин на нашей территории станет почти всемогущ, но, помня Рожкова противником царизма и политзаключённым, лидер большевиков не станет торопиться с уничтожением старого большевика-меньшевика.

Пока Ленин жил в Швейцарии и прочих удобных местах, член Русского бюро ЦК РСДРП сидел в тюрьме, а потом находился в сибирской ссылке (в Восточной Сибири он провёл с 1910 года по 1917 год).

После февральской революции Рожков обвинял своих старых соратников-большевиков в контрреволюционности, критикуя их за недемократичность. В мае 1917 года он стал заместителем министра почт и телеграфа (тогда это называлось «товарищ министра»). Рожкову казалось, что сбывается его мечта - создание в России полностью социал-демократического правительства.

Если бы Рожков не порвал с правительством Керенского в начале августа, то его судьба, скорее всего, была бы более трагичной. А так большевики пришли к власти в тот момент, когда Рожкова во временном правительстве уже не было. Рожков, как и многие тогда в России, надеялся на Учредительное собрание, а когда его разогнали, написал гневную статью «Довольно безумия». Похожие слова он потом говорил неоднократно, в том числе и в письмах к Ленину. Так что к концу 1922 года вполне созрел для того, чтобы им всерьёз занялось большевистское политбюро.

«Т. Сталин! - написал Ленин 13 декабря 1922. - Для правильной оценки нашего разногласия в вопросе о Рожкове надо иметь в виду, что мы уже несколько раз ставили этот вопрос в Политбюро. Первый раз Троцкий высказался за отсрочку высылки Рожкова. Второй раз, когда под влиянием давления Мессинга (Станислав Мессинг, в будущем - начальник советской внешней разведки ИНО ОГПУ-НКВД, расстрелян как польский шпион в 1937 году - Авт.Рожков дал новую формулировку своих взглядов, Троцкий высказался за высылку его, найдя, что эта формулировка не только никуда не годится, но явно доказывает неискренность взглядов Рожкова. Я вполне согласен с Зиновьевым, что Рожков человек твердых и прямых убеждений, но уступает нам в торге с Мессингом и дает какие угодно заявления против меньшевиков исключительно по тем же мотивам, по которым мы в свое время подписывали клятвенные обещания верности царю при вступлении в Государственную Думу...»

Из письма Ленина понятно, почему большевики так долго терпели Рожкова. Не только «по старой памяти», учитывая его каторжное прошлое и заслуги перед революцией. Он был им нужен как прямолинейный человек, чьи высказывания можно использовать в борьбе с другими своими противниками.

И далее Ленин пишет Сталину: «Предлагаю: первое - выслать Рожкова за границу; второе - если это не пройдет (например, по мотивам, что Рожков по старости заслуживает снисхождения), то тогда не следует никакому публичному обсуждению предавать заявлений Рожкова, полученных под принуждением. Тогда надо дождаться, когда Рожков, хотя бы через несколько лет, сделает искреннее заявление в нашу пользу. А до тех пор я предложил бы послать его, напр., в Псков, создав для него сносные условия жизни и обеспечив его материально и работой. Но держать его надо под строгим надзором, ибо этот человек есть и будет, вероятно, нашим врагом до конца».

Ленин знал, куда ссылать старого большевика - в Псков. Он сам провёл здесь некоторое время под надзором царской полиции. Путь был давно проторён.

Так Рожков окажется в Пскове. Или нет, Рожков был болен, и его отправили в Псков не сразу, а через несколько недель. Но Ленин о нём не забывал, всё время о нём напоминая («Выслать Рожкова в Псков. При первом проявлении враждебной деятельности выслать за границу»). После очередной записки Зиновьеву («Рожков в Питере? Надо его выселить») Николая Рожкова всё-таки выселили в Псков.

За несколько лет до этого Рожков и Ленин даже переписывались. В январе 1919 года живший в Петрограде Рожков пришлёт в Москву Ленину письмо, начинавшееся словами: «Владимир Ильич, я пишу Вам это письмо не потому, что надеюсь быть Вами услышанным и понятым, а по той причине, что не могу молчать, наблюдая положение, которое мне кажется отчаянным, и должен сделать все зависящее, чтобы  предпринять даже безнадежную попытку. Хозяйственное, в частности продовольственное, положение Советской России совершенно невозможно и с каждым днем ухудшается. Близится конечная страшная катастрофа. Не буду сейчас говорить о причинах ее в общехозяйственном смысле, - об этом, если Вы того паче пожелаете, можно написать особо, пока же буду вести речь только о продовольственном вопросе...»

По сути, это было продолжение их старого аграрного спора середины нулевых годов ХХ века. Ленин всегда выступал за тотальную национализацию, а Рожков допускал частную инициативу. В 1906 году это было теорией, а в 1919 году, когда разворачивался «военный коммунизм», эта была уже смертельная практика или, как выразился Рожков, «конечная страшная катастрофа».

Ленин, Троцкий, Зиновьев, Сталин и остальные могли считать, что мнение подобных людей ничтожно и ничего не значит. Однако если вдуматься, то НЭП возник не на пустом месте. Большевики взяли на вооружение предложения своих критиков, а самих критиков постарались упрятать подальше.

«Положение здесь таково, что, например, половина населения Петрограда обречена на голодную смерть, - писал Рожков Ленину в январе 1919 года. - При таких условиях Вы не удержитесь у власти, хотя бы никакие интервенты и белогвардейцы Вам непосредственно не угрожали. Не помогут все Ваши угрозы заградительным отрядам: в стране господствует анархия, и Вас не испугаются и не послушают. Да если бы и послушали, то ведь дело не в этом, - дело в том, что вся Ваша продовольственная политика построена на ложном основании. Кто мог бы возражать против государственной монополии торговли важнейшими предметами первой необходимости, если бы правительство могло ими снабдить население в достаточном количестве! Но ведь это невозможно. Вы этого не можете и не сможете. Нельзя же, не рискуя собственным существованием, брать на себя ответственность за дело, заведомо безнадежное».

Если вернуться в дореволюционное время, то ведь очевидно: с Лениным, Троцким и другими было всё понятно уже тогда. Их жестокость и нетерпимость не давали оснований думать, что когда они придут к власти, то внезапно подобреют.  И всё же тогда будущие большевистские вожди воспринимались не самыми глупыми людьми как полезные соратники. Все их недостатки сглаживались тем, что они противостояли царскому режиму.  

Такое постоянно происходит с людьми, вовлечёнными в политику. Они часто заключают «сделки с дьяволом», надеясь в нужный момент «дьявола» перехитрить и сделку расторгнуть. А потом приходится писать дорвавшимся  до власти «дьяволам» письма - без всякой надежды что-то исправить: «Сохраните Ваш аппарат снабжения и продолжайте его использовать, но не монополизируйте торговли ни одним предметом питания, даже хлебом. Снабжайте, чем можете, но разрешите вполне свободную торговлю, диктаторски предложите всем местным Советам снять все запрещения ввоза и вывоза, уничтожьте все заградительные отряды если нужно, даже силой. Без содействия частной торговой инициативы Вам, да и никому, не справиться с неминучей бедой. Если Вы этого не сделаете - сделают Ваши враги. Нельзя в XX веке превратить страну в конгломерат замкнутых местных рынков; в наше средневековье, когда население в пределах нынешней Советской России было в 20 раз меньше, это было естественно. Теперь это вопиющая нелепость. Мы с Вами разошлись слишком далеко.  Может быть, и даже всего вероятнее, мы не поймем друг друга...» 

Не то чтобы Рожков один в то время так считал. О частной инициативе тогда помнили в России все. Но не все готовы были её предоставить. Ленин тогда ещё не созрел для перемен. Его ещё не загнали в угол матросы Кронштадта.

Рожков написал не только смелое, но и хитрое письмо. Он отпускал Ленину комплименты - авансом: «Но положение, по-моему, таково, что только Ваша единоличная диктатура может пересечь дорогу и перехватить власть у контрреволюционного диктатора, который не будет так глуп, как царские генералы и кадеты, по-прежнему нелепо отнимающие у крестьян землю. Такого умного диктатора пока еще нет.  Но он будет: "было бы болото - черти найдутся". Надо перехватить у него диктатуру. Это и сейчас можете сделать только Вы, с Вашим авторитетом и энергией. И надо сделать это неотложно и в первую голову в наиболее остром продовольственном деле. Иначе гибель неизбежна.

 Но, конечно, этим ограничиться нельзя. Надо всю экономическую политику перестроить, имея в виду социалистическую цель. И опять-таки нужна будет для этого диктатура. Пусть съезд Советов облачит Вас чрезвычайными полномочиями для этого. Для чего именно "этого" в смысле экономической в первую голову, а затем в связи с этим и всякой другой политики - об этом я, если хотите, напишу Вам в другой раз. Ваше дело судить и решать, нужно ли это. 

Мне и это мое письмо кажется смешным с моей стороны донкихотством. Привет. Ну, пусть, в таком случае, оно будет первым и последним».

Ленин не стал отмалчиваться, а ответил. Написал собственноручно:

«Николай Александрович! Очень рад был  Вашему письму - не по содержанию, а потому, что надеюсь на сближение, благодаря общей фактической почве советской работы. Положение не отчаянное, а только трудное. Но теперь есть серьезная надежда улучшить продовольствие благодаря победам над контрреволюционерами и на юге и на востоке. Не о свободе торговли надо думать - именно экономисту должно быть ясно, что свобода торговли при абсолютном недостатке необходимого продукта равняется бешеной, озверелой спекуляции и победе имущих над неимущими. Не назад через свободу торговли, а дальше вперед через монополии к социализму...».

Ленин даже Рожкову предлагал подключиться к работе по монополизации. Ленин всё ещё надеялся на продотряды, заградотряды  и насильственную реквизицию. Упрёки в единоличной диктатуре он тоже отмёл - теми же словами, какие обычно произносят все диктаторы: «Насчёт "единоличной диктатуры", извините за выражение, совсем пустяк. Аппарат стал совсем уже гигантским кое-где, а при таких условиях "единоличная диктатура" неосуществима...». Дальше Ленин пишет Рожкову про «всемирный крах буржуазной демократии  и буржуазного парламентаризма», оптимистично заканчивая письмо словами: «А родится нечто удивительно хорошее и жизнеспособное, как эти муки не тяжелы. Привет!»

Судьба самого Рожкова доказывает, что «единоличная диктатура» создавалась уже тогда. Да, Ленин советовался с политбюро, но от него впрямую зависело, где и сколько будет жить тот же Рожков.

В январе 1923 года Рожкова всё-таки отправили в Псков. Не в тюрьму, а всего лишь в ссылку. Здесь он работал в Институте народного образования, чуть позднее переименованном в педагогический техникум. Кроме того, Рожков продолжал в Пскове писать свою главную книгу - «Русскую историю в сравнительно-историческом освещении», и занялся в Пскове краеведением (жизнь в Пскове к этому располагает). Это он, Рожков, стал редактором первого выпуска сборника общества краеведения «Познай свой край». За ним, конечно, приглядывали (следили, чтобы он не занимался политикой - помнили, что если возьмётся за старое, то придётся высылать за границу). Рожков никаких поводов заподозрить себя в политической деятельности не дал, и когда Ленин умер, ему позволили вернуться из Пскова в Петроград (Ленинград).  Он был уже не опасен и болен (умер в 59 лет в 1927 году).

А ленинские слова про «всемирный крах буржуазной демократии» нам повторяют до сих пор.

6 ноября, 2016 г.

Улица Ставского в Великих Луках носит такое название не потому, что Владимир Ставский имеет прямое отношение к гибели поэта Осипа Мандельштама. Хотя отдельные люди ценят Ставского именно за это (не за книги же типа «Станица» «Сильнее смерти» его ценить).

У Владимира Ставского была такая должность - докладывать (доносить). Должность называлась: генеральный секретарь Союза писателей СССР. Если судить по рангу, Ставский (настоящая фамилия - Кирпичников) с 1936 по 1941 годы был главным писателем в Советском Союзе.

Свой путь в литературу Ставский начинал как чекист. Служил в Особом отделе ВЧК. Подавлял восстания во время Гражданской войны. А после демобилизации занялся партийной «журналистикой», принимал участие в коллективизации. Затем партия послала его на писательскую работу (он был одним из создателей Союза писателей). Ставский возглавил не только Союз писателей, но и журнал «Новый мир». Параллельно издавались его книги: «Станица», «Разбег», «Сильнее смерти», «Атака», «На гребне»... Часто как корреспондент ездил на фронт - в Монголию, Финляндию... Любил совмещать журналистскую деятельность со снайперской.

Убийство Мандельштама было тоже своего рода снайперским выстрелом. Требовалось точное попадание. 16 марта 1938 года Ставский написал Николаю Ежову: «Уважаемый Николай ИвановичВ части писательской среды весьма нервно обсуждается вопрос об Осипе Мандельштаме.

Как известно - за похабные клеветнические стихи и антисоветскую агитацию Осип Мандельштам был года три-четыре тому назад выслан в Воронеж. Срок его высылки окончился. Сейчас он вместе с женой живет под Москвой (за пределами "зоны").

Но на деле - он часто бывает в Москве у своих друзей, главным образом - литераторов. Его поддерживают, собирают для него деньги, делают из него "страдальца" - гениального поэта, никем не признанного. В защиту его открыто выступали Валентин Катаев, И. Прут и другие литераторы, выступали остро...».

Итак, генерального секретаря беспокоили не только Мандельштам, но и другие писатели - Валентин Катаев, Иосиф Прут... Народный комиссар внутренних дел СССР Николай Ежов, которого расстреляют только в 1940 году, очень внимательно прочитал сообщение Ставского.

Свой донос Ставский оформил в виде просьбы, закончив своё письмо так: «Я обращаюсь к Вам, Николай Иванович, с просьбой помочь. За последнее время О. Мандельштам написал ряд стихотворений. Но особой ценности они не представляют, - по общему мнению товарищей, которых я просил ознакомиться с ними (в частности, тов. Павленко, отзыв которого прилагаю при сем). Еще раз прошу Вас помочь решить этот вопрос об Осипе Мандельштаме.

С коммунистическим приветом. В. Ставский».

Чтобы не повторять каждый раз слово «донос», его можно здесь время от времени заменять на что-нибудь аналогичное. Например, на «коммунистический привет».

Генсек Союза писателей часто пользовался этим окололитературным приёмом - отправлял «коммунистические приветы».

Иногда Ставского называют «самым бездарным из всех, побывавших на посту руководителя Союза писателей». Возможно, это так. Но определённые таланты у него всё же имелись, в том числе и связанные с эпистолярным жанром. Это была тонкая работа. Письма в Кремль или на Лубянку писать было не так просто.  Ставский не мог открыто написать: это враг и его надо расстрелять. Надо было действовать тоньше, просить «помочь», чтобы не навлечь ответный гнев. А не писать туда, не докладывать о скрытых и явных врагах, он тоже не мог. Иначе бы на своём посту не удержался. Чекиста как раз и поставили на этот ответственный идеологический пост для того, чтобы он занимался чистками и следил за настроениями писателей - людей легко ранимых и часто несдержанных.

Ещё один «коммунистический привет» Владимир Ставский отправил Иосифу Сталину.

Его секретное письмо, датированное 16 сентября 1937, начинается словами: В связи с тревожными сообщениями о поведении Михаила Шолохова, я побывал у него в станице Вешенской.

Шолохов не поехал в Испанию на Международный конгресс писателей. Он объясняет это «сложностью своего политического положения в Вешенском районе».

М. Шолохов до сих пор не сдал ни IV-й книги «Тихого Дона», ни 2-й книги «Поднятой целины». Он говорит, что обстановка и условия его жизни в Вешенском районе лишили его возможности писать...»

Казалось бы, Шолохов был совсем не Мандельштам. Стихов об «усатом горце» не сочинял, но без сомнения представлял для Советской власти потенциальную опасность. И она была значительно больше, чем «антисоветские» стихи Мандельштама, о существовании которого большинство советских читателей не знало.

Шолохов был уже одним из символов СССР. Поэтому его «метания» и сомнения, связанные с арестами его знакомых, живших в станице Вешенской, вызывали в Кремле тревогу. Ходили слухи, что Шолохов, опасаясь ареста, находится на грани самоубийства. В узком кругу шутили, что если так будет продолжаться, то автором «Тихого Дона» могут назначить кого-нибудь другого.

О настроениях Шолохова Сталин знал и без всякого Ставского. Сталин и Шолохов переписывались. Из этих писем о характере Шолохова можно узнать значительно больше, чем читая его книги. Шолохов и сам был не чужд «коммунистическим приветам» - когда сообщал Сталину: «Во время сева колхозниками расхищается огромное количество семенного зерна. Крадут обычно из сеялок, т. к. сеяльщик имеет полную возможность «сэкономить» на гектаре полпуда и пуд семенного зерна, передвинув в процессе работы рычажок контролирующего аппарата по высеву, допустим, с 8 пудов на 7, или с 7 на 6». Или когда уже после посещения Ставского написал Сталину: «В обкоме и в областном УНКВД была и еще осталась недобитой мощная, сплоченная и дьявольски законспирированная группа врагов всех рангов, ставившая себе целью разгром большевистских кадров по краю...».

В то же время Шолохов прекрасно видел, к чему приводит коллективизация, и какие ужасы этому сопутствуют. Об этих ужасах Шолохов Сталину тоже сообщал: «Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском, Лебяженского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми?»

Общение с Шолоховым вызвало у Владимира Ставского дополнительную тревогу (особенно после того, как Ставский прочитал неопубликованные страницы «Тихого Дона» и узнал от Шолохова, что тот не собирается делать Григория Мелехова большевиком). Вместо того чтобы дописывать «Тихий Дон», Шолохов  заступался за своих ближайших друзей-коммунистов, которых к тому времени арестовали.

«Какова же Вешенская обстановка у Шолохова? - докладывает Ставский Сталину. - Три месяца тому назад арестован б. секретарь Вешенского райкома ВКП(б) Луговой - самый близкий политический и личный друг Шолохова. Ранее и позднее арестована группа работников района (б. зав. РайЗО Красюков, б. пред. РИКа Лыгачев и другие), - все они обвиняются в принадлежности к контрреволюционной троцкистской организации.

М. Шолохов прямо мне заявил:

- Я не верю в виновность Лугового, и если его осудят, значит и я виноват, и меня осудят. Ведь мы вместе все делали в районе».

Ставский пытался Шолохова переубедить. Дескать, враг не дремлет. «Шолохов побледнел и замялся, - сообщал Ставский Сталину. - Из дальнейшего разговора со всей очевидностью вытекает, что он допустил уже в последнее время грубые политические ошибки».

Ставский не мог не понимать, что в СССР бывает с людьми, совершавшими  «грубые политические ошибки». Но Шолохова, в отличие от Мандельштама, арестовывать не стали. Шолохов был полезнее на свободе. Более того, Сталин решил, что проще выпустить из тюрьмы Лугового, Лыгачёва и Красюкова.

Когда Ставский отправлял «коммунистический привет» Ежову, то в качестве аргумента в этом литературном споре, в который решили вовлечь НКВД, приложил рецензию писателя и бригадного комиссара Петра Павленко (чьим именем потом назвали улицу - на ней в Переделкино жил Борис Пастернак). Надежда Мандельштам, о которой я писал здесь 24 октября, рассказывала, что Павленко принимал участие в ночном допросе её мужа ещё в 1934 году, во время первого ареста. И вот Ставский переправил Ежову на Лубянку новый отзыв Павленко: «Я всегда считал, читая старые строки Мандельштама, что он не поэт, а версификатор, холодный, головной составитель рифмованных произведений. От этого чувства не могу отделаться и теперь, читая его последние стихи. Они в большинстве своём холодны, мертвы, в них нет того самого главного, что, на мой взгляд, делает поэзию - нет темперамента, нет веры в свою строку... Язык стихов сложен, тёмен и пахнет Пастернаком...»

Совместными усилиями Ставскому, Павленко и другим советскими писателям, чьими именами названы улицы российских городов,  на этот раз удалось Мандельштама убить - отправив в лагерь, где он погибнет в декабре 1938 года. («Незадолго до смерти Мандельштам напишет на волю: «Здоровье очень слабое. Истощен до крайности. Исхудал, неузнаваем почти. Но посылать вещи, продукты и деньги не знаю, есть ли смысл. Попробуйте все-таки. Очень мерзну без вещей...»).

Жизнь Ставского не была связана с Псковом и Великими Луками, но погиб он именно здесь, рядом с деревней Турки-Перевоз, возле Невеля. Приехал на Калининский фронт как корреспондент. Похоронен в Великих Луках.

О том, как именно погиб писатель-орденоносец, версии существуют разные. Понятно, что он собирал материал. Не только для газеты, но и для будущей книги - о девушках-снайперах. Это была длительная командировка. В наших краях он пробыл около четырёх месяцев - с лета 1943 года.

Ставский собирал материал о женщинах-снайперах, а мы теперь знаем о последнем дне его жизни как раз из воспоминаний такого снайпера - Нины Лобковской (к концу войны командир женской роты снайперов Гвардии старший лейтенант Лобковская уничтожит 89 фашистов).

Последний день Ставского - 14 ноября 1943 года - описан в книге «Фронтовые подруги». Нина Лобковская в ней рассказывала, что в тот снежный день «удалось убить двух немецких солдат, которые пилили дрова на противоположном берегу Ловати». И в это время появились давние знакомые: «наблюдатель Козлов и улыбающийся В.П. Ставский».

Ставский, по словам Лобковской, «вспомнил, как накануне ему удалось подстрелить немца. Внимательно всматриваясь через окуляр снайперской винтовки в позиции противника, приговаривал:

- Авось и мне повезёт поймать на колышек прицела какого-нибудь наглеца...».

Пробыв полчаса, Ставский, так никого и не убив, отправился в соседнюю роту. Там он узнал, что неподалёку находится подбитый немецкий танк - «Тигр», и «Ставский загорелся мыслью вытащить его в тыл». Это был бы хороший трофей. «Сопровождавший Ставского капитан оставил Владимира Петровича в укрытии, - написала Нина Лобковская, - а сам пополз посмотреть, с какой стороны наиболее удобно приблизиться к танку. Владимир Петрович подождал немного, но не вытерпел и пополз за капитаном. Оказывается, за ними наблюдал вражеский пулемётчик. Капитана он пропустил, а Ставского смертельно ранил пулемётной очередью».

Хоронить Владимира Ставского в Великие Луки приехал Александр Фадеев. Имя Ставского присвоили Невельскому детскому дому и улице в Великих Луках. 

На 9 мая 2015 года Олег Кашин напишет статью под названием «Три улицы Ставского», в которой он напомнил, что это тот самый Ставский, который весной 1938 года «вызвал к себе поэта Мандельштама и вручил ему путевку на два месяца в дом отдыха в Саматихе в дальнем Подмосковье. В этом доме отдыха Мандельштама арестовали...»

Кашин не призывал ничего переименовывать. Ему просто показалось существенным, что «в России есть три улицы, названных в честь человека, который написал донос на великого русского поэта и, вероятнее всего, лично заманил Мандельштама в ту ловушку, из которой его увезли в лагерь».

«Знаете, почему я не призываю переименовывать улицы Ставского? - объяснил Олег Кашин. - Потому что боюсь обидеть ветеранов и заинтересованных лиц из смежных сообществ типа «Ночных волков». Ставский погиб на фронте. Он был фронтовым корреспондентом «Правды», стоял рядом со стреляющей снайпершей, и немцы убили обоих. Улица в Великих Луках названа его именем, потому что он там похоронен.

С Днем Победы, Владимир Петрович. Не волнуйтесь - никто и никогда не посмеет отобрать у вас три ваших улицы, они будут всегда».

Я «Ночных волков» и остальных обидеть не боюсь, но согласен - писателю, чекисту и снайперу больше не грозит ничего. Важно лишь знать - кто такой этот Ставский (большинство не знают). Знать не только про книги, но и про письма Сталину и Ежову.

Но я бы на улице Ставского жить не хотел.

7 ноября, 2016 г.

На календаре - очередная годовщина Октябрьской революции, которую первое время большевики официально именовали Октябрьским переворотом. Захвату Зимнего дворца восставшими предшествовал отъезд из Петрограда Александра Керенского. Судя по всему, он не собирался ехать в Псков. Заставили обстоятельства.

В Петрограде к тому времени установилось двоевластие. Глава правительства во время передвижения по своей же столице сильно рисковал и легко мог попасть в руки красногвардейцев. Надежда у Керенского была на войска, высланные эшелонами с Северного фронта. Но связи с этими войсками не было. Члены Временного правительства не могли определиться, что же делать. «Никаких сведений о высланных с Северного фронта эшелонах, хотя они должны были быть уже в Гатчине, не поступало, - вспоминал Керенский. - Началась паника. Переполненное с вечера здание Штаба быстро пустело».

Наконец, Керенский решился ехать навстречу эшелонам «и протолкнуть их в СПб., несмотря ни на какие препятствия».Предполагалось, что эшелоны застряли в Гатчине.

Свой отъезд из Петрограда Керенский объяснил так: «Я решил прорваться через все большевистские заставы и лично встретить подходившие, как мы думали, войска».

Было несколько способов покинуть город. Выбрали самый откровенный вариант - без всяких переодеваний и изменения внешности (напротив, внешность в это время изменил Ульянов-Ленин, носивший парик. О переходе власти в руки Советов Ульянов-Ленин в Смольном тоже объявит загримированным). По словам главы Временного правительства, «решили идти напролом: чтобы усыпить всякую неосторожность будем действовать с открытым забралом». Подали открытую машину, не успев даже запастись бензином и запасным колесом. С Керенским, одетым в привычный полувоенный френч, в Гатчину отправились несколько офицеров. Перед самым отъездом к правительственному автомобилю присоединился автомобиль американского посольства. Возникли сомнения: американский флаг на капоте привлечёт дополнительное внимание большевиков. Тем не менее, по городу обе машины ехали друг за другом. Красные патрули Керенского пропустили и даже отдавали честь. Решение об аресте главы правительства революционный штаб примет чуть позднее. 

Домчавшись до гатчинской комендатуры, Керенский и его спутники узнали, что никаких эшелонов в городе нет. Решили двигаться дальше - в Лугу и, если понадобиться, в Псков. Но Керенскому показалось, что комендант ведёт себя странно, стараясь делегацию под благовидными предлогами задержать.

Позднее, в пропагандистских целях, большевики придумали, что Керенский якобы бежал из Петрограда, переодевшись женщиной. Для действующего председателя правительства это действительно было бы обидно. Впрочем, к переодеванию в конспиративных целях в то время прибегали неоднократно. Наиболее известна история побега Сталина из ссылки - из Сольвычегодска. Сразу несколько источников сообщают, что в июне 1909 году, сразу же после утренней поверки, Сталин переоделся женщиной и бежал на лодке до Котласа. Про Ленина пишут, что летом 1917 года, когда Керенский арестовал Троцкого, Ленин тоже перебирался в Финляндию, переодевшись женщиной. Как было на самом деле, сказать трудно. Здесь важно другое - чуть ли не каждый второй участник революционного процесса вынужден был менять внешность. Так что в идее переодевания не было ничего необычного.

В Гатчине Керенский оставался недолго. Обстановка ему показалась подозрительной, и он  спешно покинул город. Минут через пять после этого к комендатуре подкатил автомобиль с членами военно-революционного комитета. Керенский позднее уверял, что его предал кто-то в Зимнем дворце. Но революционеры и сами могли догадаться, где находился председатель правительства. Ведь он открыто, на виду у патрулей, выехал из города по направлению к Гатчине.

Керенский на своём автомобиле покинул Гатчину без приключений, а второй автомобиль - тот, что с американским флагом, был обстрелян, водитель ранен в руку, а находившийся в машине офицер спасся, скрывшись в ближайшем лесу.

«Не стоит описывать нашу безумную погоню за неуловимыми эшелонами с фронта, которых мы так нигде и не нашли, вплоть до самого Пскова, - рассказывал Александр Керенский в воспоминаниях. - Въезжая в этот город, насколько помню в девятом часу вечера, мы ничего не знали о том, что здесь происходит; известны ли здесь уже СПб, события, и, если известны, то как они здесь отразились, поэтому решили действовать с величайшей осмотрительностью и поехали не прямо в ставку Главнокомандующего Северным фронтом генерала Черемисова, а на частную квартиру...».

Сколько уже было таких историй, когда человек приезжал в Псков и, не понимая обстановки, пытался отсиживаться на частных квартирах. Достаточно вспомнить генерала Краснова, о котором я писал здесь 4 сентября. Краснову тогда не повезло - по той причине, что он попытался договориться с генералом Бонч-Бруевичем. Керенский оказался осторожнее. Он только что пережил погоню.

На частной псковской квартире жил муж сестры Керенского - генерал Владимир Барановский, в тот момент - генерал-квартирмейстер штаба Северного фронта. Барановский сделал карьеру как раз в тот момент, когда Керенский вошёл в правительство, за полгода превратившись из подполковника в генерала и даже одно время занимая должности военного и морского министра во Временном правительстве, а потом - начальника кабинета военного министра (при большевиках он перейдет в Красную армию, в 1931 году его арестуют, и он в том же году умрёт в Сиблаге). Барановский рассказал Керенскому, что в Пскове всё обстоит ещё хуже, чем он думает. Здесь уже действует большевистский военно-революционный комитет, в который  пришла телеграмма из Петрограда, подписанная прапорщиком Крыленко (о нём я писал здесь 29 июля) и матросом Дыбенко. В телеграмме говорилось, что Керенского, как только он появится в Пскове, необходимо арестовать.

«Сверх всего этого, - вспоминал Керенский, - я узнал и ещё худшее, а именно: что сам Черемисов делает всяческие авансы революционному комитету и что он не примет никаких, мер к посылке войск в СПб., так как считает подобную экспедицию бесцельной и вредной».

Тем не менее, разговор с Черемисовым у Керенского состоялся. Командующий Северным фронтом рассказал, почему войска до сих пор не отправились на помощь Временному правительству. Оказывается, у него не было в распоряжении свободных войск. Так он сказал. Более того, он не гарантировал безопасности Керенскому. В общем, приказ об отправке войск в Петроград Черемисов отменил. «Отвратительное впечатление осталось у меня от свидания с этим умным, способным, очень честолюбивым, но совершенно забывшем о своём долге, человеком», - написал Керенский, заканчивая рассказ о том разговоре.

Итак, пока большевики занимали Зимний дворец и арестовывали правительство, Керенский находился в Пскове, не теряя надежды собрать войска и вернуться в Петроград (об аресте Временного правительства он ещё не знал).

То, что происходило в Пскове в эти дни, напоминало события конца февраля 1917 года, когда глава государства, в тот момент - Николай II, не мог найти общий язык со своими военачальниками. Теперь то же самое происходило с Керенским. На месте генерала Рузского был генерал Черемисов, на месте Николая II - Александр Керенский, но город был тот же самый. Военные, вместе того чтобы выполнять приказы, снова пытались заниматься политикой.

Черемисов, когда покидал Керенского, сказал, что скоро в Пскове появится генерал Краснов (он находился в Острове). «В таком случае, генерал, немедленно направьте его ко мне», - приказал Керенский. Черемисов обещал, но слова не сдержал, и как только закончил разговор, отправился звонить по прямому проводу командующему Западным фронтом генералу Балуеву - уговаривать того не оказывать помощи правительству.

За почти сто лет изданы сотни и тысячи книг, в которых описываются эти события. В одних Черемисов предстаёт немецким шпионом, в других - давно сочувствующим большевикам и даже помогающим им материально. Иногда Керенского называют человеком, «подыгрывающим своему земляку Ульянову» (оба учились в одной гимназии в Симбирске). Но всё-таки правдоподобнее выглядит версия, по которой эти и многие другие ключевые участники октябрьских событий 1917 года преследовали свои собственные цели. Возможно, они даже думали, что это идёт на пользу не только им, но и России. И, наоборот, не думали, что втягивают страну в Гражданскую войну на фоне Мировой войны.

В ту ночь Черемисов сделал всё возможное, чтобы Керенский не получил не только подкрепления, но даже возможности встретиться или хотя бы по телеграфу пообщаться с генералами, настроенными против большевиков (Духониным, Красновым).

Увидев, что Черемисов вышел из-под контроля, Керенский, посовещавшись генералом Барановским и остальными сопровождавшими офицерами, решил отправиться за подмогой в штаб-квартиру 3-го конного казачьего корпуса в Остров. Это был тот самый корпус, принимавший участие в походе Корнилова во время противостояния Керенского и Корнилова. Разумеется, в этом частично расформированном корпусе никакой симпатии к председателю Временного правительства не питали. В своих воспоминаниях Керенский этого не скрывал: «Офицеры же в свою очередь никак не могли примириться с крахом Корниловского начинания и ненавидели всех его противников, в особенности, конечно, меня...».

У Керенского в августе 1917 года была отличная возможность предотвратить социалистическую революцию - договориться с Корниловым и провести реформы. Но он предпочёл сохранить власть в ущерб России. Власти ему хватило только до конца октября. И теперь он метался между Петербургом, Гатчиной, Лугой, Псковом, Островом и воочию убеждался, что не может управлять не то что государством, но и незначительной его частью. Даже одного надёжного полка не было в его распоряжении.

«Поздней ночью мы выехали в Остров, - вспоминал Керенский. - На рассвете были там. Данный по корпусу приказ об отмене похода в свою очередь был отменён. Поход на СПб. - объявлен. Мы не знали тогда, что Правительство, на помощь которому мы спешили, уже во власти большевиков, а сами министры сидят в Петропавловской крепости».

Казаки во главе с Красновым, несмотря на нелюбовь к Керенскому, вроде бы согласились отправиться в Петроград, но уже ходили слухи, что местный гарнизон решил воспрепятствовать этому походу.

По словам Керенского, «Псков под разными предлогами, чтобы парализовать наше начинание, не давал пути нашим поездам... С большим опозданием поезда, гружёные эшелонами 3-го конного корпуса, двинулись в путь». Это только звучало так грозно - корпус. В действительности в эшелоне находилось 500-600 казаков и несколько пушек.

О захвате Зимнего дворца Керенский узнал только под Лугой. Причём, это известие глава правительства получил не из Петрограда, а из Пскова. Керенскому показалось, что оно «сфабриковано большевистским агентом» («Но, как это в жизни часто встречается, самое достоверное показалось невероятным, а сам гонец из Пскова - подозрительным. Ведь у нас в поезде офицер, покинувший Петербург утром 26-го октября. По его словам в это время Правительство ещё оборонялось в дворце, а в городе силы сопротивления против большевиков увеличивались»).

Таким образом, глава правительства не поверил в переворот. В свою очередь, главе правительства с каждым часом тоже верили всё меньше. Проливать кровь за правительство Керенского почти никто не собирался, включая 3-й конный корпус. Вскоре Краснов прикажет арестовать Керенского, но глава свергнутого Временного правительства в последний момент скроется из Гатчинского дворца, в котором тогда находился (это будет 1 ноября). У него проснулся талант убегать в последний момент. Спасёт переодевание в одежду матроса.

«Я ушёл из Дворца за 10 минут до того, как предатели ворвались в мои комнаты, - рассказывал Керенский. - Я ушёл, не зная ещё за минуту, что пойду. Пошёл нелепо переодетый под носом у врагов и предателей. Я ещё шёл по улицам Гатчины, когда началось преследование. Шёл вместе с теми, кто меня спас, но кого я никогда раньше не знал и видел в первый раз в жизни. В эти минуты они проявили выдержку, смелость и самоотвержение незабываемые».

Керенский искренне считал, что события конца октября 1917 года стали частью плана «патриотической реакции», руками большевиков свергнувшей ненавистное Временное правительство. В долговечность большевистской власти тогда мало кто верил. Возможно, так действительно думали некоторые генералы, саботировавшие приказы Керенского. Но ведь были и другие генералы - Черемисов, Бонч-Бруевич, тот же родственник Керенского Барановский... Эти люди, как и многие другие (вроде генерала Брусилова) готовы были с большевиками сотрудничать и явно не считали их временщиками (заигрывания с большевиками не помогут Черемисову его в ноябре отстранит от командования Северным фронтом прапорщик Крыленко.

Время генералов надолго прошло. Настало время прапорщиков.

 8 ноября, 2016 г.

Есть писатели, которые созданы для того, чтобы вдохновлять литературных критиков. Их книги для критиков - пища. Рафаил Зотов - как раз такой писатель, вдохновлявший Белинского и Добролюбова. Легко представить, как радовался Виссарион Белинский при виде свежего, ещё неразрезанного томика Рафаила Зотова, как потирал руки...

 «Что это за миленькие три книжечки, так красиво и изящно изданные? - предвкушал Виссарион Белинский минуты, а то и часы радости. - Кто это является перед публикою так опрятно и щегольски разодетый?.. Ба! да никак уже это почтеннейший г. Зотов - тот самый, который, в числе десяти литераторов, недавно явился перед публикою в таком изящном виде?.. Странная метаморфоза! А это точно он... Вот его неподражаемый слог, его пламенное красноречие, его глубокомысленные рассуждения, его смелые и резкие очерки характеров и происшествий... "Шапка юродивого, или Трилиственник" - какое заманчивое, полное таинственности заглавие!.. И однако ж с горестию в душе и сокрушенным сердцем должно сказать, что это название, обещающее тьму чудес, очень досадно обманывает так искусно возбужденное любопытство читателей...». Не каждому писателю суждено так вдохновлять, но Рафаил Зотов бесспорно обладал таким талантом. 

В большинстве справочников пишут, что родился будущий популярный писатель XIX века в 1795 года в Пскове (наиболее осторожные авторы иногда добавляют, что, возможно, это был не Псков, а Санкт-Петербург). И всё же Псков в творчестве Зотова город важный. В исторических книгах из русской жизни без Пскова обойтись трудно. К  тому же, в книгах Зотова много автобиографических подробностей с описанием жизни губернского Пскова начала XIX века, а в «Рассказах о походах 1812 года прапорщика Санкт-Петербургского ополчения Зотова» говорится о том, как он вступил в ополчение и как оказался  неподалёку от Невеля («Выступя из Невеля, очутились мы в новом мире. Переходы наши были уже совершенно на военной ноге. Авангард, патрули, при каждой бригаде артиллерия с зажженными фитилями, кавалерийские разъезды, словом, все предосторожности, доказывающие близость неприятеля. Но где же он? Сердца наши так и кипели нетерпением крикнуть ему наше молодецкое ура!..»).

О чём писал Зотов? Что хотел до читателя донести? Если отвечать коротко, то хотел донести «молодецкое ура!». Он создавал образцовую «ура-патриотическую» литературу. Поэтому был так популярен и по этой же причине быстро забыт. Новое время рождает более актуальных «ура-патриотов».

Хотя Зотова даже сейчас издают, не говоря уж о позапрошлом веке. В современных аннотациях его называют «непревзойдённым автором исторического детектива», что во всех смыслах сильное преувеличение. Иначе бы Рафаил Зотов считался бы отцом мирового детектива. Он просто писал остросюжетные книги, безуспешно подражая Вальтеру Скотту (сегодня Зотова в печати могут даже назвать «русским Дюма» - в расчёте на самого наивного читателя). Без тайн и их раскрытия, конечно, в его книгах не обходилось, как в романе «Таинственный монах»: «В исходе девятого часа вечера в одной из улиц, близких к Кремлю, показался высокий в черной одежде человек, довольно скоро шагавший, держась поближе к домам, в коих, сквозь щели ставней кое-где мелькали огоньки; рядом с ним бежал мальчик лет четырех, держась посинелою от холода ручонкою за его одежду...».

Его записки о войне 1812 года представляют некоторый интерес, но он специфический. Рафаил Зотов описывал события четвертьвековой давности, в которых непосредственно участвовал сам, был ранен... Однако в записках у него слишком много восклицательных знаков и нарочито бравых восклицаний. Написано так, будто он придумал всё это, никуда за пределы Петербурга и Пскова не выбираясь. Это первый признак небольшого таланта. Человек фальшивит даже там, где говорит правду. «1812 год! Какое волшебное слово! - пишет Зотов. - Какие великие воспоминания! этот рассказ освежит и омолодит все былое, все славное, все молодецкое». Не надо быть Добролюбовым или Белинским, чтобы высмеять всё это.

Книгу воспоминаний Зотов написал, чтобы показать свою «силу молодецкую»: «Сила молодости и здорового телосложения вскоре начали заживлять и мои раны самым быстрым образом. Менее нежели в месяце я уже мог везде прогуливаться - и что ж? первым и беспрестанным желанием моим было поскорее отправиться в армию. Все отговаривали, бранили, хотели даже насильно отправить в Псков (там жила моя мать), но я сам бранился, храбрился и не слушался. Головные мои раны затянулись, об остальных я очень мало беспокоился. Чего же еще было думать?» 

Отец Зотова был сыном Бату-хана, но, конечно, не того, кого мы знаем как Батыя. Отец Зотова был братом последнего Крымского властителя Шагин-Гирея. Так что Рафаил Зотов - правнук Бату-хана. Его деда  мальчиком привезли ко двору Екатерины II, крестили в православную веру. Об этой истории Зотов вспомнит, когда начнёт писать последний свой роман - «Потомок Чингисхана». Он и сам был потомком Чингисхана.

Важно помнить, что книги Зотова действительно в России были популярны. Примерно в той же степени и по тем же причинам, что сегодня «исторические» книги Владимира Мединского (тоже «очередного «русского Дюма»). Правда, читателей книг и журналов в России тогда было немного. На весь Петербург имелось в 20-е годы пять магазинов, на всю Москву - два. В день каждый такой магазин или лавка продавали по нескольку книг. Книги Пушкина выходили совсем небольшим тиражом, самое большое - 1200 экземпляров. И их надо было ещё продать (продавались годами). Пушкинский журнал «Современник» выходил тиражом  400-600 экземпляров. Из них продавалась треть.

Грамотных людей на всю Россию было очень мало. Особенно в таких местах как Псковская губерния, входившая в число самых неграмотных губерний России. Даже по данным всеобщей переписи 1897 года в соседней Эстляндской губернии было всего 4,85 % неграмотных, в Санкт-Петербургской - 40,89 %, в Дагестанской - 42,50 %, а в Псковской - 80,42 %. (самой неграмотной считалась Уфимская - с 93,59 % неграмотных).

Так что, говоря о популярности, надо учитывать узость книжного рынка России. Те же, кто был грамотен, прежде всего - дворяне, читали на иностранных языках и выписывали книги из-за границы, русских подражателей всерьёз не воспринимая. Тем не менее, романы Зотова «Шапка юродивого», «Цын-Киу-Тонг, или три добрые дела духа тьмы», «Двадцатипятилетие Европы в царствование Александра I», «Два брата, или Москва в 1812 г.», «Бородинское ядро и Березинская переправа» имели успех у тех, кто грамотен, но непритязателен. Важную роль имело то, что Зотов был известный драматург, значительно более знаменитый и тем более плодовитый, чем Пушкин-драматург. Зотов засыпал театры своими пьесами и переводами чужих, написав их около 100 штук. Взял числом. Это были водевили, мелодрамы, комедии, исторические драмы... Книги человека, чьи пьесы ставятся во многих театрах, купят скорее, чем книги автора, признанного неблагонадёжным и сосланного в Псковскую губернию. Да и названия зотовских «народных» пьес привлекали: «Ревнивая жена», «Убийца и сирота», «Молодая вспыльчивая жена», "Муж и любовник, или Образование провинциала», «Разбойник богемских лесов», «Юность Иоанна III, или Нашествие Тамерлана на Россию»...

Тем же читателям, кому лень было читать даже Зотова, мог прекрасно обойтись пересказом Белинского, как это было с «Шапкой юродивого»: «Мы всё сказали о новом романе г. Зотова: читатели теперь могут иметь о нем самое удовлетворительное понятие, даже и не читавши его; это тем выгоднее для них, что г. Зотов имеет удивительную способность писать слишком плодовито и широко: прочтя одну часть его романа, вы думаете, что прочли целых пять романов. Особенно плодовиты его отступления, в которых он философствует; но их непременно надо прочесть вам самим, потому что ничего подобного в нашей литературе нет и не было. В этих философских отступлениях и медитациях г. Зотов является опасным соперником Гегелю, и если германский философ возьмет над ним верх строгостию метода и дисциплиною системы, зато г. Зотов непременно победит его глубиною идеи и орлиною смелостью взгляда...»

Правда, иногда даже у Рафаила Зотова случались неприятности. Он служил секретарём при директоре императорских театров Александре Нарышкине, возглавляя репертуарную часть всех императорских театров. И проблем не возникало. Но с директором императорских театров Александром Гедеоновым он не ужился, подал в отставку и даже вызвал на дуэль.

 «Одна из актрис была под моим личным покровительством, - вспоминал Зотов, - потому что была племянницею Похорского, которому я так много был обязан. Она вышла замуж за отличного человека по части хореографии, Марселя, и я им выпросил у Гедеонова квартиру в Палерояле. Гедеонов часто подшучивал над моими отношениями к этой актрисе, но я спокойно объяснил ему эти отношения. Вдруг эта квартира понадобилась красильщику, определенному на службу и состоявшему под покровительством Гедеоновой (Натальи Павловны)...»

Зотов вспылил и написал прошение об отставке. Гедеонов с готовностью просьбу удовлетворил, на что Зотов, по-видимому, не рассчитывал, учиняя такой демарш. Он тут же решил, что Гедеонов не имеет права увольнять заведующего репертуарной частью без представления министру.

«Это было последнею каплею, переполнившею сосуд моего терпения, - рассказывал Рафаил Зотов. - Я написал к Гедеонову самое дерзкое письмо по-французски и, основываясь на прежней нашей военной службе, вызвал его на дуэль, прибавя впрочем, что он, конечно, может воспользоваться этим письмом для того, чтобы нравственно погубить меня, но что это будет "une lachete". Не знаю, где была моя голова в эту минуту, но последствия моей выходки были самые печальные. Гедеонов отвез роковое письмо князю Волконскому, а тот представил его государю. Немудрено угадать последствия. Государь позвал к себе обер-полицеймейстера Кокошкина и приказал ему отвезти меня к Гедеонову и заставить меня просить у него прощения за неслыханное оскорбление начальника. Но прежде, нежели это сделалось, я уже успел опомниться...».

На службу Зотову долгое время было потом не устроиться. 15 лет подряд он искал новой службы, обращаясь к влиятельным лицам. Они не отказывали, но помощи от них он не дождалсяи жил за счёт своей литературной деятельности. И всё же старания Зотова, так долго пытавшегося вернуться на государственную службу, даром не прошли. Он, наконец, устроился к графу Петру Кляйнмихелю, имевшему репутацию самого главного в России казнокрада. Зотов стал  членом общего присутствия департамента ревизии, а через некоторое время - членом особой комиссии для проверки дел и сумм путейского ведомства, проверявшей отчетность постройки железной дороги между Петроградом и Москвой, о которой Николай Некрасов написал («Да не робей за отчизну любезную... // Вынес достаточно русский народ, // Вынес и эту дорогу железную - // Вынесет всё, что господь ни пошлет!»). И всё же о Зотове если сегодня и вспоминают, то не как о ревизоре. Но за полтора века его книги лучше не стали. 

Александр Добролюбов написал: «В романтических творениях утешение очень хорошо: когда я читал, бывало, романы господина Загоскина и Рафаила Михайловича Зотова, то, в сомнительных случаях, где герою или героине угрожала опасность, я всегда успокаивал себя тем, что ведь при конце непременно порок будет наказан, а добродетель восторжествует. Но я не решался прикладывать этого рассуждения к действительной жизни, особенно когда увидел, что в ней этого вовсе не бывает...». То есть Зотов сочинял сказки на заданную тему. Занимался утешением. И его репутация реакционера была того же происхождения - психологического. Консерваторы утешаются прошлым и всячески противятся переменам. Они надеются, что будущее не настанет. В прошлом все живы, а в будущем все умрут.

К середине позапрошлого века произведения Зотова в довольно узком кругу вольнодумцев стали символом фальши.  «Последняя фальшь в понимании и представлении нашей народности была наша историческая драма, и едва ли что-либо могло действительно так скомпрометировать нашу народность, как эта незваная - непрошеная драма покойного Полевого, гг. Кукольника, Р. Зотова, Гедеонова и иных, - написал Аполлон Григорьев в статье «Развитие идеи народности в нашей литературе». - ... она была не только смешна, но в высочайшей степени нахальна - эта историческая драма; она навязывала публично такой взгляд на историю и быт народа, который людей незнакомых с народом и его бытом вел к одному отрицанию...».

Фальшь, для того чтобы стать популярной, без нахальства обойтись не может.

9 ноября, 2016 г.

День рождения Ивана Тургенева. Самое время вспомнить автора из школьного учебника, автора романа «Отцы и дети» - «едва ли не самой шумной и скандальной книги в русской литературе», как написали Вайль и Генис. Шум и скандалы проходят, а книги остаются. И страхи российских чиновников, пытавшихся «замолчать» Тургенева, кажутся сегодня смешными. Чиновники даже прощание с Тургеневым (после того, как он умер во Франции) сочли крамолой, разослав через департамент предупреждение: «Ввиду предстоящего на днях по Вержболово-Виленской-Петербургской линии провоза тела покойного писателя Тургенева, принять без всякой огласки с особой осмотрительностью меры к тому, чтобы... не делаемо было торжественных встреч». Такая телеграмма пришла и псковскому губернатору.

Но сцены народного прощания с Иваном Тургеневым - не единственные, что связывает писателя с Псковским краем. Тургенев был большой любитель поохотиться. Так что в июле 1954 года он вместе с Николаем Некрасовым приезжал в гости к Александру Дружинину в Гдовский уезд не для того, чтобы сочинять стихи. Хотя именно стихи, а не охота, запомнились. О том сатирическом стихотворении, сочинявшемся сразу втроём, я говорил здесь 18 октября, когда вспоминал критика Дружинина, у которого в деревнях Марьинское и Чертово (теперь это Плюсский район) было своё поместье («Недавний гражданин дряхлеющей Москвы, // О друг наш Лонгинов, покинувший - увы!...»). Стихи были адресованы бывшему сотруднику «Современника» Михаилу Лонгвинову, переметнувшемуся в консервативный лагерь.

 

Тургенева-сатирика знают намного меньше, чем, например, Тургенева - автора задумчивых стихов в прозе. И это справедливо.  В сатирических стихах он не достиг больших высот. Зато достиг признания. Признание, как обычно, было в форме цензурных запретов. Иван Тургенев при жизни числился писателем неблагонадёжным. Не только из-за стихов, но и из-за прозы («Записки охотника»), и из-за его пьес («Нахлебник», «Месяц в деревне», «Завтрак у предводителя»). В феврале 1952 года власти запретили даже некролог, который Тургенев написал в связи со смертью Николая Гоголя. Причём, некролог запретили даже не потому, что его написал Тургенев, а потому, что он был посвящён Гоголю. Председатель цензурного комитета Михаил Мусин-Пушкин назвал Гоголя «лакейским писателем», запретив публикацию в «Санкт-Петербургских ведомостях». И всё же Тургенев нашёл возможность опубликовать некролог «Письмо из Петербурга» в «Московских ведомостях», подписавшись «Т.......ъ» («Гоголь умер! Какую русскую душу не потрясут эти два слова?..»). Русскую душу сенатора  Мусина-Пушкина потрясло то, что Тургенев обошёл запрет. Цензор пожаловался царю. Николай I отреагировал. В апреле 1852 в своей квартире на Малой Морской улице Тургенева арестовали. Он просидел под арестом в полицейской части месяц и был сослан в свое имение Спасское-Лутовиново без права полтора года покидать пределы Орловской губернии. Право выезда за границу Тургенев получит только в 1856 году (Пушкин такого права не получил никогда).

Некоторые произведения Тургенева стало возможно публиковать в России только после 1917 года. Такое произошло с сатирическо-эротической поэмой в стихах «Поп». И, похоже, цензоров смущала не столько эротика, сколько антиклерикальность. Или, может быть, слишком близкое соседство того и другого. Чувства верующих цензоров были оскорблены. «[Ну - к делу! Начинайся, пышный эпос, - // Пою попа соседа, попадью, // Её сестру... Вы скажете: "нелепо-с // Воспеть попов"... но я попов пою...». Тургенев воспел попов так, что некоторые обиделись. «И я скучал, зевал и падал духом. // Соседом у меня в деревне той // Был - кто же? поп, покрытый жирным пухом, // С намасленной, коротенькой косой, // С засаленным и ненасытным брюхом. // Попов я презираю всей душой... // Но иногда - томим несносной скукой - // Травил его моей легавой сукой...».

Если Тургенева арестовали за невинный некролог, то такая сатирическая поэма, написанная в молодости, тем более не могла быть напечатана в России полностью («Но поп - не поп без попадьи трупёрдой, // Откормленной, дебелой... Признаюсь, // Я человек и грешный и нетвердый // И всякому соблазну поддаюсь...»).

Самое смешное, что в 1910 году появилась версия, что эту поэму написал не Тургенев, а тот самый Михаил Лонгвинов, стихотворное послание к которому втроём написали в Гдовском уезде Тургенев, Некрасов и Дружинин. Будто бы Тургенев только переписал поэму Лонгвинова от руки и сделал правки. Позднее было доказано, что Лонгвинов тут не при чём.

Поэму «Поп» в полном виде издали только после смерти Тургенева - в Женеве в 1887 году, а в России и того позже - в 1917 году.

Прославился Тургенев не стихами, а романами «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым»...  Многие произведения написал за границей. Оттуда же - из Парижа - высылал в 1862 году в Петербург допросные листы, заподозренный «в сношениях с лондонскими пропагандистами». В 1864 году был вынужден приехать на сенатский допрос в Россию, доказав свою невиновность. Но персоной Тургенев всё равно для российских властей оставался неблагонадёжной. Пётр Лавров, о котором я писал здесь 3 октября, после смерти Тургенева признался, что тот ежегодно в течение трёх лет перечислял революционной эмигрантской газете «Вперёд» по 500 франков.

Явственнее всего нелюбовь к Тургеневу и его книгам проявилась в письмах Фёдора Достоевского. Достоевский, адресуя их Аполлону Майкову и некоторым другим, любил над Тургеневым-задником поиздеваться: «Тургенев сделался немцем из русского писателя, - вот по чему познается дрянной человек».  О Тургеневе Достоевский писал, что тот про­должает «теребить свой талантишко ежегод­но в "Вестнике Европы" и доить убогую корову своего остроумия с иссохшим вымем».

Для многих «патриотов» в России Тургенев так и остался чужаком, «немцем», «французом», кем угодно, только не тем, кем он был - русскими писателем.

Но умиравший во Франции «немецкий писатель» пожелал, чтобы похоронили его в России - на Волковом кладбище в Петербурге.  Этим он добавил хлопот столь не любившим его чиновникам. Пришлось рассылать по российским городам телеграммы с предостережениями. Но предостережения не помогли.

«...в настоящее время представляется более чем затруднительно совершенно отклонить встречу на станции железной дороги при перевозе тела Тургенева через Псков, - вынужден был написать псковский губернатор 22 сентября 1883 года в департамент полиции. - Постановлением Думы, состоявшимся 20 сентября, поручено городскому управлению отслужить на вокзале железной дороги, при провозе тела Тургенева, торжественную панихиду и возложить от имени города венок на его гроб. Такие же венки предложено положить от некоторых учебных заведений, а равно от редакций издающихся в Пскове газет и духовного журнала „Истина"... Для придания встрече более скромного характера я надеюсь иметь возможность отклонить служение панихиды, что, собственно, и составляло бы показную сторону встречи, и посоветую воздержаться от речей при возложении венков на гроб, но отклонить самое положение венков я считаю несвоевременным, если не выступать в этом деле официальным образом. В сущности, я думаю, что при кратковременной остановке на псковской станции все обойдётся весьма просто и смирно, но вместе с тем следует обратить внимание на то, что здесь завелись корреспонденты, которые сообщают всякие новости северному агентству и нередко в превратном виде. Несомненно, что о провозе тела Тургенева через Псков и о сделанной встрече будет телеграфировано в С.-Петербург, и я уверен, что постараются придать этому возможно широкое и торжественное значение, которого в сущности здесь не будет. Контролировать депеши я не имею возможности, почему желательно, чтобы известие об этом из Пскова было проредактировано в Петербурге, прежде чем оно попадёт в газеты. Со своей стороны я немедленно и подробно донесу г. Министру Внутренних Дел обо всём, что и как здесь будет».

В Петербурге осознали, что тихо и незаметно провести тело Тургенева не удастся, и отправили в Псков такую телеграмму: «По докладу Вашего письма министру, граф Д. А. Толстой приказал уведомить Ваше превосходительство, что при встрече тела Тургенева желательно отменить панихид у и следует не допускать речей». И ещё: «В дополнение к телеграмме уведомляю Ваше превосходительство, что в Пскове разрешено возложение венков на гроб Тургенева».

Таким образом, прощание с Тургеневым в Острове и Пскове нельзя назвать чем-то противозаконным. Было даже разрешено возложение венков, первоначально запрещённое. Но это было следствие того, что псковичи не захотели делать вид, что не заметили смерти одного из лучших русских писателей.

Вагон с гробом Тургенева въехал в Россию через литовский Вержболово (Вирбалис). Встречавший поезд друг Тургенева Михаил Стасюлевич написал в письме: «Памятны были для меня эти три дня, не только в этом году, но и в течение всей моей жизни! Ведь можно подумать, что я везу тело Соловья Разбойника. Соловья - да! Но Разбойника - нет!...». Российские власти опасались беспорядков, и поэтому Стасюлевича сопровождал жандармский офицер, а в накладной фамилия покойного указана не была.

 

 «Памятны были для меня эти Бедный, бедный Тургенев! - писал Стасюлевич. - Прости им их прегрешения вольные и невольные: не ведят бо, что творят!! Если бы я описал подробности этих трех дней в Вержболове - лет через двадцать не поверят, что всё это было возможно».

В час ночи гроб с телом Тургенева был встречен в Острове, а в два ночи - в Пскове. В Пскове венок «От города Пскова» возлагали заместитель городского головы и представители городской думы. Венков было много - от реального училища, от женской гимназии, от классической гимназии, от псковских газет, от председателя уездной земской управы Яхонтова...

Для того чтобы минимизировать моральный урон от похорон, российские власти назначили их в будний день, объявив, что на кладбище и в церковь будут допускаться только по билетам...

Но, как писал Тургенев в самом нашумевшем своём романе, «какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными глазами».

10 ноября, 20:00

Он придумал много слов, включая слово «бездарь». Это его заслуга. За бездаря многое можно простить... О существовании Игоря Северянина я узнал в детстве, когда научился читать и прочёл о нём - не в книге, а на камне. В Усть-Нарве, где я проводил каждое лето у родственников. На камне на двух языках было написано: «Здесь жил русский поэт Игорь Северянин» («Арфеет ветер - далеет Нарва, // Синеет море, златеет тишь...»). Игорь Северянин (Лотарев) прожил в Эстонии много лет. Там похоронена его мать. Там - в Таллине -  похоронен он сам. А обвенчался он с Фелиссой Круут в Тарту - 21 декабря 1921 года.

В СССР он долгое время оказаться не мог, но часть нынешней Псковской области тогда входила в состав Эстонии. Так что доехать до русских земель, входивших в состав независимой Эстонии, ему было не сложно. Раз он ездил в Париж, то и до Печор мог доехать («То затерявшийся в расщелине, // То взвившийся на бугорок, // Весь утопает в пышной зелени // Старинный русский городок»).

О первой поездке в Печоры (это было в 1929 году) Игорь Северянин написал в своих воспоминаниях так: «Когда в июле этого года я гостил две недели на даче у эстонского поэта Генрика Виснапу в 12-ти верстах от Юрьева на берегах Эмбаха, пианист Всеволод Гамалея, встретясь со мною на улицах города, предложил устроить, совместно с ним, вечер стихов и музыки в Печорах, хорошо знакомых ему по прошлому лету, когда он с семьей жил там на даче.  - «Ничего не имею против» - заметил я: - Мне самому давно уже хотелось побывать в этом древнем городе. Что же касается вечера, то не скрою от Вас, меня очень удивляет одно обстоятельство: вот уже вскоре исполнится двенадцать лет моего пребывания в Эстонии, и, однако, печеряне до сих пор ни разу не удосужились пригласить меня почитать свои стихи. Не знаю, чему бы это приписать, тем более что край издревле русский, преимущественно заселенный русскими, и кому бы казалось, как не русским, следовало дорожить и интересоваться своим поэтом. Кроме того, в Печорах, как я наслышан, бывают периодически съезды учителей окрестных школ, следовательно, и интеллигенция имеется на лицо. Во всяком случае, я проедусь туда с удовольствием».

И Северянин проехался. Хотя с погодой ему не повезло («...Оба дня шёл беспрерывный дождь, и поэтому города и монастыря мы почти не видели, успели побывать только у всенощной, которую одухотворенно служил отец Иоанн вкупе с другим духовенством...»). И всё же ездил туда Северянин не на экскурсию, а выступать. Выступление, на его взгляд, прошло успешно, о чём он потом написал поэтессе Ирине Борман (она упоминается в изданной в Нарве книге Михаила Петрова «Дон-Жуанский список Игоря-Северянина»). «..Я дал концерт в Печорах, б(ывший) город Псковской губ(ернии)... Погода была отчаянная: холод, дождь, буря. Собралось же почти 2/3 зала, и успех был большой», - написал Игорь Северянин.

Для Северянина всегда было важно не просто сочинять стихи, но и выступать. Футуристы были одними из первых русских эстрадных звёзд, часто эпатируя публику и развлекая газетчиков.

Псковское выступление Северянина произошло за 14 лет до печорского. Шла война, но в России изо всех сил изображали мирную жизнь. 18 апреля 1915 года Северянин провёл в Пушкинском доме (театра драмы) «поэзовечер», о котором почему-то - с подачи газеты «Псковская жизнь» -  пишут, что он прошёл неудачно. В действительности, это была журналистская ирония. Раз не случилось скандала, значит «поэзовечер» не удался («Никаких «эксцентричностей», столь обычных для футуристов, не было... Жаждавшие увидеть размалеванную физиономию или желтую кофту были глубоко разочарованы»).

К тому времени никакого особенного эпатажа в выступлениях Северянина быть не могло. Или вернее сказать, что он по-прежнему сочинял вычурные стихи и изобретал слова, то есть «размалёвывал» не физиономию, а стихи. Его кредо долгие годы было такое: «Ведь я лирический ироник: ирония - вот мой канон». Северянин сочинял свои стихи так, чтобы они выглядели несерьёзно. Маскировался. Это была яркая маска. Он писал о себе: «Он тем хорош, что он совсем не то, что думает о нем толпа пустая». Поэт работал для «пустой толпы», иначе «королём поэтов» не станешь.

Чтобы выделиться из толпы других поэтов и быть замеченным толпой читателей, Северянин должен был впечататься в мозг. Чем именно запомниться - очевидно и без специальных пояснений. Но Северянин всё в стихотворении «Банальность» на всякий случай пояснил: «Когда твердят, что солнце - красно, // Что море - сине, что весна // Всегда зелёная - мне ясно, // Что пошлая звучит струна...». Ему казалось, что эту «пошлость» можно обойти, если описывать всё наоборот: «И тем ясней, что солнце - сине, // Что море - красно, что весна - // Почти коричнева!.. - так ныне // Я убеждаюсь у окна...».

Но начинал Игорь Северянин прямолинейно (как и закончил). Он был сыном военного в отставке, жил на Дальнем Востоке в трагическое время русско-японской войны, и сочинял «патриотические» стихи без двусмысленностей и коричневого моря («В ту пору я большим был патриотом // И верил в мощь любимой мной эскадры»). И стихи у него были соответствующие: «Бой при Чемульпо», «Гибель «Рюрика», «Подвиг «Новика», «Взрыв «Енисея», «Потопление «Севастополя», «Захват «Решительного», «Конец «Петропавловска»... Такими стихами в то время невозможно было прославиться. То ли дело - «Ананасы в шампанском». Это вам не «Потопление «Севастополя».

«Северянин коллекционировал парадоксы, основывая на них своё творчество. («...С какою скорбью я забуду свое мученье!»). Автобиографию написал тоже в стихах. Но прежнего признания в эмиграции у него не было, хотя он оказался довольно плодовит и на месте не сидел.

«И лишь поэт, безвозрастный ребенок,  // Юродивый, блаженный и пророк, // Чья мысль свята, чей слух прозрачно-тонок, // Кто знает путь в заоблачный чертог». Ребёнку и юродивому позволено намного больше, чем взрослому серьёзному человеку.

Второй раз в Печоры Игорь Северянин приедет не осенью, а весной - 4 мая 1935 года, выступив перед публикой в зале «Кайтселиит». В это время его уже трудно было назвать «ироником». Он читал «Я чувствую, близится судное время», «Бывают дни - я ненавижу свою Отчизну»... («Бывают дни: я ненавижу // Свою отчизну - мать свою. // Бывают дни: ее нет ближе, // Всем существом ее пою... // Я - русский сам, и что я знаю? // Я падаю. Я в небо рвусь. // Я сам себя не понимаю, // А сам я - вылитая Русь!»). И судное время действительно настанет. К концу жизни Игорь Северянин созреет до такой степени, что превратиться в типичного советского поэта-агитатора. Это ему будет тем проще сделать, что немцы уступили зону своего влияния Советскому Союзу, и Эстония вошла в состав СССР. Северянин это бурно приветствовал. Даже чересчур бурно. По этой причине сейчас Игорь Северянин - герой газеты «Завтра», сталинист и громогласный русофил («Родиться Русским - слишком мало, // Чтоб русские иметь права...").

И в этом не никакой натяжки. Северянин - советский поэт. Он отбросил почти все свои формальные приёмы и превратился в прямолинейного сочинителя стихов на заданную актуальную тему, которые можно было безбоязненно публиковать в газетах типа «Советская деревня» и «Красная новь». Чем он и занимался.

Северянин всегда был довольно циничен и со вкусом у него были большие проблемы. Но, как ни странно, одно другое дополняло. Всегда можно было подумать, что это он не всерьёз. Многие его читатели ценили его за тонкую издёвку - даже в том случае, если он не издевался. И вот когда Эстонию втолкнули в состав СССР Северянин выдал целый цикл стихотворений, назвав их «Сталинский грезофарс», что уже звучало двусмысленно. Однако Северянин вряд ли это чувствовал. Похоже, Сталина и Ленина он прославлял, не подразумевая иронии. Во всяком случае, так кажется, если почитать его письма, в которых он высказывается в том же духе.

Игорь Северянин последнего периода жизни весь выражен в строках: «Взвивается красное знамя // Душою свободных времен. // Ведь все, во что верилось нами, // Свершилось, как сбывшийся сон. // Мы слышим в восторженном гуле // Трех новых взволнованных стран: // - Мы к стану рабочих примкнули, // Примкнули мы к стану крестьян. // Наш дух навсегда овесенен. // Мы верим в любви торжество. // Бессмертный да здравствует Ленин // И Сталин - преемник его!»Он превратился в поэта Джамбула Джабаева, который позволяет себе словечки типа «овесенен» как доказательство что он всё-таки не Джамбул. 

У него и раньше имелась склонность к сочинению гимнов (Северянин в 1917 году сочинил «Гимн российской республики»): «Мы русские республиканцы, - // Отсталым народам пример! // Пусть флагов пылают румянцы! // Сверкает в руках револьвер! // Победа! Победа! Победа!... // Над каждым в России царем! // Победа - расплата за деда! // Да радуемся, да живем!».

Превратившись в советского поэта, Игорь Северянин написал поэту и переводчику Георгию Шенгели«...я очень рад, что мы с Вами теперь граждане одной страны. Я знал давно, что так будет, я верил в это твердо. И я рад, что произошло это при моей жизни...  Капиталистический строй чуть совсем не убил во мне поэта: последние годы я почти ничего не создал, ибо стихов никто не читал. На поэтов здесь (и вообще в Европе) смотрели как на шутов и бездельников, обрекая их на унижение и голод. Давным-давно нужно было вернуться домой, тем более что я никогда врагом народа не был, да и не мог быть, так как я сам бедный поэт, пролетарий, и в моих стихах Вы найдете много строк протеста, возмущения и ненависти к законам и обычаям старой и выжившей из ума Европы...»

«Шестнадцатиреспубличный Союз, // Опередивший все края вселенной, // Олимп воистину свободных муз, // Пою тебя душою вдохновенной! // Ведь коммунизм воистину нетленен, // И просияет красная звезда // Не только там, где похоронен Ленин, // А всюду и везде, и навсегда». Мне кажется, что в «Шестнадцатиреспубличном Союзе» (почти шестнадцатирублёвом) подлинного Игоря Северянина больше, чем в какой-нибудь «Превыкрутасной штучке», в которой он когда-то пенился иронией: «Профессор Юрий Никанорыч, - Мечтатель, девственник, минорыч, // Своей Иронии жених...». Или когда он писал о "мороженом из сирени".

В прямых высказываниях, как в «Красной стране», Игорь Северянин не скрывается, а говорит прямым текстом: «Стройной стройкой строена // Красная страна,// Глубоко освоена // Разумом она». Читать невозможно, хотя некоторые даже наизусть учат. Наконец-то он стал самим собой. Больше жить было незачем. И он умер.

Зато он умер в охваченной войной Красной стране победившего Сталина. Грезофарс в действии.

Продолжение следует

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий