Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 
2 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Дневник наблюдений. ХXII

Смирнов-Светловский(Продолжение. Начало в №№ 345-364).На постепенно обновляющемся сайте «Псковской губернии» появился раздел «Блоги», где я каждый день теперь что-то пишу. Без выходных.  Это стихотворные тексты, но каждый из них предваряется каким-то комментарием или наблюдением. В полном объёме записи лучше читать в блоге «ПГ», там и картинки есть. А здесь я буду до 1 января 2017 года выставлять те самые комментарии и наблюдения, без стихов. Получается что-то вроде дневника.  


18 ноября, 2016 г.

Не каждый публицист становился адмиралом, но каждый революционер - становится публицистом, даже если не написал ни строчки. Так что судьба Петра Смирнова-Светловского показательна. Если есть желание понять, что же такое Октябрьская революция и к чему она привела, то биография этого человека - очень убедительная иллюстрация. Если бы не октябрьские события 1917 года, то вряд ли бы недоучившийся студент политеха возглавил Черноморский флот.

Смирнова-Светловского называют «одним из организаторов большевистского восстания в Петрограде». Это преувеличение. Ему было тогда 20 лет. Так что справились бы и без него. Но он писал зажигательные антиправительственные статьи под псевдонимом «Светловский». Позднее псевдоним стал второй частью фамилии, и это очень пригодилось - особенно тогда, когда его назначат заместителем наркома ВМФ СССР. В тот момент наркомом ВМФ был другой Пётр Смирнов. Так что некоторое время военно-морским флотом командовали целых два Петра Смирнова. Но вскоре не осталось ни одного. 

Смирнов-Светловский начинал как пропагандист. В Кронштадте в марте 1917 года наладил выпуск ежедневной большевистской газеты «Голос правды». Летом того же года он получил от Якова Свердлова задание отпечатать в Кронштадте брошюру Ульянова (Ленина) «К лозунгам». Эта та самая статья, в которой Ленин обосновывал временное снятие лозунга «Вся власть Советам!» («Данные Советы провалились, потерпели полный крах из-за господства в них партий эсеров и меньшевиков... Советы теперь бессильны и беспомощны перед победившей и побеждающей контрреволюцией»). Как раз в это время правительство Керенского газету «Голос правды» закрыло, и студент-первокурсник (Пётр Смирнов окончил гимназию в 1916 году и поступил в Петроградский политехнический институт) стал редактором новой кронштадтской газеты - «Пролетарское дело».

Пропагандистскую работу юный Пётр Смирнов, в то время ещё гимназист, начал в 1915 году, когда на шапирографе (усовершенствованном гектографе) начал тиражировать социал-демократический Циммервальдский манифест. В швейцарском Циммервальде в сентябре 1915 года состоялась конференция социал-демократов из 11 стран, осудившая империалистическую войну. Но это было своеобразное осуждение. По сути, это было воззвание «пораженцев». Ленин и его соратники мечтали об окончании этой войны, но собирались перевести войну в новую стадию, вывести её на новый уровень, повернув штыки вспять, против своих правительств. Это была позиция, которую Ленин сформулировал очень внятно. По воспоминаниям Николая Бухарина, когда Ленину удалось приехать в Швейцарию, его лозунг, обращённый к солдатам всех воюющих армий, был такой: «Стреляйте своих офицеров!». Но социал-демократы его напечатать не решились (не все с ним были согласны). И тогда Ленин взамен придумал другой лозунг, ещё более хлёсткий и всеобъемлющий: «Пре­вращение империалистической войны в войну граждан­скую». В тот момент это объективно было на пользу Германии. Германское правительство способствовало тому, чтобы Ленина пустили в Швейцарию даже без паспорта, о чём Ленин сам написал в письме: «Для въезда в Швейцарию требуют паспорта, но меня впустили без паспорта, когда я назвал Грейлиха. Привет и благодарность. С партийным приве­том, Ленин». Так что 18-летний будущий командующий Черноморским флотом на шапирографе тайно печатал и распространял довольно сомнительный документ. Он внёс свой вклад в разжигание гражданской войны, которая позднее сразу  превратит студента-первокурсника большого начальника.

Когда Ленин окончательно стал «пораженцем», его учитель Плеханов написал: «Если хочешь доброго мира, то веди хорошую войну пока не опустился от бессилия бронированный кулак германского завоевателя». Подобные заявления очень злили Ленина. «Ильич, - вспоминал Бухарин, - вол­новался, бесился, страшно хотел встречи с ним...». Вряд ли Ленин мог предъявить какие-то новые аргументы. Он их публиковал регулярно, начиная с 1914 года. Ещё 1 ноября 1914 года в «Социал-демократе» он написал: «Долой поповски-сантиментальные и глупенькие вздыхания о ми­ре во что бы то ни стало! Поднимем знамя гражданской войны!». В конечном итоге получилось так, как мечтал Ленин: «Превращение империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский ло­зунг... вытекающий из условий империалистической вой­ны между высоко развитыми буржуазными странами. Как бы ни казались велики трудности такого превраще­ния в ту или иную минуту, социалисты никогда не отка­жутся от систематической, настойчивой, неуклонной под­готовительной работы в этом направлении».

Социалисты во главе с Лениным не отказались от подготовки гражданской войны, и когда она началась, всячески старались сделать её более смертоносной. Не из прирождённого садизма, а исходя из того, что в мирной обстановке их козыри не работали. Им нужна была чрезвычайная ситуация, когда законы мирного времени уже не действуют. Перманентная война позволяла делать головокружительные карьеры. Мог ли, например, однофамилец и тёзка Петра Смирнова-Светловского Пётр Смирнов, не случись революции и гражданской войны, рассчитывать на то, что он возглавит военно-морской флот всей огромной страны? Да ни при каких обстоятельствах. Если Пётр Смирнов-Светловский был первокурсник политеха, то в биографии его будущего командира написано: «из рабочих, образование низшее». К тому же, Пётр Смирнов (Несветловский), прежде чем стать наркомом ВМФ, никогда не имел никакого отношения к морю.

Так что биографии этих двух Смирновых - по-настоящему образцовые. Эти люди - дети революции. И, разумеется, её жертвы. А заодно и палачи.

После бегства Керенского в Псков (читайте об этом здесь 7 ноября), Смирнов-Светловский руководил отправкой кронштадтских моряков навстречу войскам Краснова-Керенского, двигавшимся из Пскова. А в феврале 1918 года - ещё до подписания Брестского мира, - Смирнова-Светловского отправили под Псков. 20-летний революционер стал комиссаром отряда моряков-подрывников, воевавших против германских частей. Успех большевиков отчасти был связан с умением быстро выдвигать лозунги и столь же быстро их снимать («Долой войну!», «Да здравствует война!»; «Вся власть Советам!», «Долой Советы!»). Большевики были неимоверные гибки и не слишком озабочены вопросами морали.  На мой взгляд, главная профессия Смирнова-Светловского как раз и была - подрывник. Во всех смыслах подрывник, причём очень успешный.

После заключения Брестского мира Смирнов-Светловский стал редактором «Известий Кронштадтского совета».

По другую сторону фронта - в армии Юденича - армейскую газету «Приневский край» будут редактировать Пётр Краснов и Александр Куприн (о писателе Куприне читайте здесь 7 сентября). Войска Юденича 25 мая 1919 года, выбив большевиков, войдут в Псков. Смирнов-Светловский в это время формировал маршевые роты кронштадтских моряков, воевавших с армией Юденича.

После войны Смирнов-Светловский вернётся в политех, а потом переведётся в Военно-Морскую академию. Кем он только после революции ни был: и председателем ревтрибунала в Кронштадте, и военным советником лидера китайской революции Сунь Ятсена...

С 14 января по 5 ноября 1934 г. Смирнов-Светловский руководил экспедицией на ледоколе «Красин» по спасению челюскинцев и снятию зимовщиков с острова Врангеля. «За выдающееся участие в организации и проведении спасения челюскинцев и сохранение научных материалов экспедиции» инспектора Военно-морских сил Смирнова-Светловского наградили орденом Красной Звезды (в 1935 году он стал флагманом 2-го ранга, то есть контр-адмиралом, а к 1937 году - флагманом 1-го ранга, то есть вице-адмиралом).

В 1937 году Смирнов-Светловский возглавил экспедицию по спасению полярников (Кренкеля, Папанина, Фёдорова и Ширшова), находившихся на первой в мире дрейфующей станции «Северный полюс». Обычно в книгах и статьях, посвящённых челюскинцам и зимовщикам с «Северного полюса-1», Смирнова-Светловского не упоминают. Это происходит по инерции. В советское время - после 1939 года - его считали врагом народа и старались вообще не упоминать. 

Но в середине 30-х Смирнова-Светловского всё ещё награждали и повышали по службе. Так он стал командующим Черноморским флотом, а потом и заместителем наркома ВМФ. Учитывая, что нарком ВМФ Пётр Смирнов в морском деле ничего не понимал, то фактически военно-морским флотом СССР руководил Пётр Смирнов-Светловский. 

Руководить армией или флотом в то время было занятие специфическое.Сталин затеял «чистку», отправляя в лагеря или сразу на тот свет тысячи кадровых военнослужащих, включая маршалов. Смирнов-Светловский как человек с огромным опытом, в том числе и с опытом председательства ревтрибуналом, в этом тоже участвовал.

«Товарищи, к выкорчевыванию врагов на Черноморском флоте и выполнению задач по боевой подготовке мы приступили в несколько особых условиях, - заявил командующий флотом Смирнов-Светловский на заседании Военного совета при народном комиссаре обороны в декабре 1937 года. - Враги народа всю систему ремонта подвели так, что в самый разгар кампании корабли постоянно находились на ремонте: то у них не действует батарея, то у них не действуют дизеля, то у них не действуют еще какие-нибудь механизмы...». Когда Смирнов-Светловский выступал с этой речью, его предшественники были уже арестованы по подозрению в «в военно-фашистском заговоре». Начальника политического управления Черноморского флота Григория Гугина к тому времени уже расстреляли, а предыдущего командующего Черноморским флотом Ивана Кожанова расстреляют в 1938 году.

В том же декабре 1937 года Смирнов-Светловский станет депутатом Верховного Совета от Крымской автономной советской социалистической республики. Однако вскоре подозрение в измене пало на командира Смирнова-Светловского - Петра Смирнова. 22 июня 1938 года вышло  постановление Политбюро ЦК ВКП (б) «О тов. Смирнове», в котором говорилось: «1. Удовлетворить просьбу тов. Смирнова (наркомвоенфлот) об отпуске его на юг на один месяц в один из курортов, куда укажет НКВД. 2. Обязать НКВД принять все меры к тому, чтобы со Смирновым не имели возможности связаться всякие подозрительные заговорщические элементы. 3. Проверку о т. Смирнове продолжать».

Проверка проводилась с пристрастием, так что вскоре нарком ВМФ написал покаянное письмо на имя наркома внутренних дела Николая Ежова, где назвал имена «заговорщиков». Среди них значился и Смирнов-Светловский. Но его в 1938 году не тронули - приберегли «на потом». Наоборот, Смирнов-Светловский продолжал исполнять обязанности наркома и проводить проверки, в частности - проверки боеготовности Балтийского флота, после которых на Балтийском флоте начались аресты командиров (Смирнов-Светловский был недоволен уровнем боеготовности). Постоянные аресты привели к тому, что уровень боеготовности продолжал снижаться. А в сентябре 1938 года наркомом Военно-Морского флота назначили представителя органов госбезопасности командарма 1-го ранга Михаила Фриновского, который в морском деле разбирался ещё меньше, чем Пётр Смирнов, зато кроме депутатского статуса имел заслуги перед партией и чекистами (Фриновского не без оснований считают одним из организаторов «Большого террора»).

Фриновский - это ещё один тип революционера, которого революция сделала большим начальником («Большой террор» невозможен без больших начальников). В январе 1916 году Фриновский дезертировал из армии и с бандой дезертиров занимался грабежами, однажды совершив налёт на усадьбу русского генерал-майора Михаила Бема (во время налёта были убиты все члены семьи генерала и он сам). По другой версии начальника Пензенского гарнизона Бема 4 марта 1917 года убили на Соборной площади Пензы.

Если бы не революция, был бы Фриновский обыкновенным уголовником или каким-нибудь мелким чином с уголовными наклонностями (летом 1917 года работал счетоводом-бухгалтером). Но сразу же после революции стал чекистом, был начальником Особого отдела 1-й Конной армии... А в 1938 году возглавил весь советский военно-морской флот, которым негласно продолжал руководить Смирнов-Светловский. В тот момент было ещё не ясно - кого убьют первым: нового наркома или его заместителя? Но то, что должны были убить всех, было более-менее понятно. Такова логика политики внутреннего террора. Новоявленного наркома ВМФ Фриновского арестовали 6 апреля 1939 года, обвинив «организации троцкистско-фашистского заговора в НКВД».

Жену Фриновского Нину обвинят в «сокрытии преступной контрреволюционной деятельности врагов народа», а несовершеннолетнего сына-десятиклассника Олега в участии «контрреволюционной молодежной группе». Сына казнят в январе 1940 года, а жену и мужа - в январе 1940 года.

Всё это было продолжением той гражданской войны, о которой в 1914 году мечтал Ульянов-Ленин.

Но Смирнову-Светловскому тоже не удалось усидеть в своей должности. Настал его час. О том, как это было, написал новый заместитель, назначенный на место Смирнова-Светловского,  - флагман 2-го ранга Николай Кузнецов. Приехал снимать Смирнова-Светловского сам Андрей Жданов (он курировал в Политбюро флот). Фриновский в это время ещё не был арестован, а «заболел». В мемуарах Кузнецова сказано: «... На следующее утро меня вызвали на экстренное заседание Главного Совета Военно-Морского флота. Повестку дня не сообщили. Заседание открыл П. И. Смирнов-Светловский и предоставил слово А. А. Жданову.

- Предлагаю обсудить, соответствует ли своей должности первый заместитель наркома Смирнов-Светловский, - объявил неожиданно Жданов.

Смирнов, сидевший на председательском месте, помрачнел и опустил голову. Прений не получилось. Опять слово взял Жданов.

- В Центральном комитете есть мнение, что руководство наркоматом следует обновить. Предлагается вместо Смирнова-Светловского первым заместителем наркома назначить товарища Кузнецова...».

На следующий день Николай Кузнецов ждал Смирнова-Светловского, чтобы принять у него дела. Но тот не явился. «Я ждал его час, два, три - так и не дождался, - написал в мемуарах Кузнецов. - Мне просто вручили ключ от сейфа. Тогда только я понял смысл слов, сказанных накануне Сталиным, когда я по его приказанию позвонил по телефону. "Вы еще не приняли дела?" - спросил он. "Нет ещё". "Торопитесь, а то не успеете", - сказал Сталин и повесил трубку».

Смирнова-Светловского арестовали даже раньше, чем Фриновского - 26 марта 1939 года. В списке арестованных в то время он стоит под номером 274. Под номером 94 - Николай Ежов, под номером 308 - Михаил Фриновский (более подробно на эту тему написали учёные Сергей Близниченко и Сергей Лазарев).

Это тот случай, когда мы довольно много знаем о том, как велось «следствие». Впрочем, оно велось примерно так же, как велось следствие, когда Смирнов-Светловский был по другую сторону решётки.

Позднее стало известно, что следователи использовали книги учёта аварий на кораблях, выписывая из них соответствующие данные. Потом они вписывали их в протоколы допроса арестованных военных моряков, и всё это представлялось за доказательства якобы совершенных моряками диверсионных актов. Любая неисправность превращалась в диверсию.

На памятнике, установленном на могиле Смирнова-Светловского, написано, что он умер  в 1943 году (на памятнике ещё написано, что он - член КПСС с 1914 года). В действительности 42-летнего адмирала-"подрывника" как «участника контрреволюционной организации» расстреляли 17 марта 1940 года - на следующий день после заседания  Военной коллегии Верховного суда СССР.

«Знамя гражданской войны», которое взвилось в 1917-1918 году, по-прежнему было поднято высоко.

19 ноября, 2016 г.

Было время, когда Виктор Чернов и Владимир Ульянов (Ленин) имели примерно одинаковые шансы оказаться во главе России. Оба после Февральской революции 1917 года прибыли в Россию из эмиграции одним и тем же маршрутом с разницей в несколько дней, оба прямо на Финляндском вокзале перед толпой произнесли, стоя на броневике, зажигательные речи. Но к концу 1917 года стало понятно, что идеи Чернова поддерживает в России значительно больше людей, чем идеи Ленина. Чернов со своей партией правых эсеров с большим преимуществом победил на выборах в Учредительное собрание.

Но большинство очень редко определяет ход истории. Почти никогда. И эсеру Виктору Чернову, долгое время полагавшемуся на индивидуальный террор,  это было хорошо известно. Когда-то внук крепостного крестьянина и сын дворянина Чернов публиковал статьи во славу индивидуального террора. В статье «Террор и массовое движение», напечатанной в журнале «Революционная Россия» в 1903 году, Чернов написал: «13 марта 1903 года, по приказанию уфимского губернатора Н. М. Богдановича, войска стреляли в толпу забастовавших рабочих Златоуста, не переставая преследовать залпами даже бегущих. Было убито наповал 28 человек, ранено около двухсот, из которых несколько десятков уже умерло от ран... Среди убитых и раненых оказалось немало случайных зрителей трагедии, женщин и маленьких детей. 6 мая, по постановлению Боевой Организации Партии Социалистов-Революционеров, двумя  её членами убит уфимский губернатор Н. М. Богданович...». Звучит как сухой отчёт. В этой статье главный идеолог эсеров не просто объясняет, зачем они устраивают убийства, но вступает в дискуссию с теми, кто считал, что индивидуальный террор плох не только тем, что лишает людей жизни, но и тем, что «развивает в массах пассивность». 

Противники индивидуального террора считали, что народ, вместо того чтобы бороться за свои права, ждёт, пока очередной революционер убьёт очередного губернатора или министра. Чернов с этим был не согласен. «Нередко приходится слышать утверждения, правда, голословные, будто террористическая борьба развивает в массах пассивность, - писал он в 1903 году, - будто яркие, героические подвиги террористов приучают людей возлагать все свои надежды на "Исполнительный Комитет", на "Боевую Организацию" и т. п. - которые, дескать, поразят врага и освободят народ, - и эта привычка надеяться на какую то внешнюю силу, убивая в массах всякую самостоятельность и революционную энергию, лишают революцию ее жизненного нерва. Повторяем, таких фактов нет, и трудно решить, что следует в приведенных утверждениях отнести на счет дедукции кабинетных, оторванных от жизни умов...».

Чернов всегда думал, что он-то от жизни не оторван и хорошо знает то, что нужно народу. И, вроде бы, он действительно это знал. Смерть очередного высокопоставленного чиновника и в правду у многих вызывала энтузиазм («есть в жизни справедливость»). Однако этот энтузиазм, в конце концов, привёл к тому, что цена человеческой жизни обоюдными усилиями власти и революционеров в России стала совсем ничтожной. «Казнён царский слуга, совершивший чудовищное преступление в угоду правительству, предающему страну на разорение и поругания, насилия и разбой,- говорилось в статье Чернова, - наказан преступный губернатор, приказавший стрелять в безоружных заводских рабочих и преследовать пулями вдогонку бегущую толпу мужчин, женщин и детей. Такие преступления не должны сходить с рук безнаказанно, без последствий».

Генерала Николая Богдановича застрелили, когда он без охраны гулял в городском парке, среди публики. Один из убийц - Егор Дулебов, позднее примет участие в убийстве министра внутренних дел Плеве, а умрёт в 1908 году в психиатрической больнице после того, как сойдёт с ума в Петропавловской крепости. Когда в 1903 году Дулебов застрелит Богдановича, убийцу попытается задержать оказавшийся рядом церковный сторож, в которого убегающие террористы тоже начнут стрелять и чудом не убьют. Но Чернов откажется считать произошедшее убийством. Все убийства террористы будут горделиво называть казнями. 

Таким вот образом, казня друг друга, российские власти и российские террористы готовили почву для самой кровавой революции в мировой истории. Правда, шокированный тем, что глава боевой организации его партии Евно Азефоказался агентом охранного отделения, Чернов в 1909 году на время покинет партию эсеров, но потом в неё вернётся. Как представитель социалистов Чернов примет участие в Циммервальдской конференции, то есть взглядах на мировую войну он согласится с Лениным. Однако в 1917 году Чернов и Ленин будут уже злейшими врагами.

Вряд ли в конце 1917 года в России для Ленина был кто-нибудь опаснее, чем Чернов.

В 27 октября 1917 года, сразу же после прихода к власти большевиков, Виктор Чернов приехал в Псков. Причины были те же, что у Керенского. Псков был «запасным аэродромом». В городе и вокруг него были сосредоточены войска, способные, по мнению противников большевиков, свергнуть Ленина и Троцкого.

Здесь Чернов и его единомышленники создадут псковский «Комитет спасения родины и революции»В него вошли представители Комитета объединённых  организаций армии и  тыла Северного фронта, армейского комитета 12-й армии, Совета рабочих и солдатских депутатов Северо-Западной области, Пскова, Псковской губернии, Псковской городской думы...

Незадолго до этого такой же комитет был создан в Петрограде. Воззвание комитета будут распространять во многих российских городах, включая Псков: «Всероссийский Комитет опасения родины и революции возьмет на себя инициативу воссоздания Временного правительства... Всероссийский комитет спасения родины и революции призывает вас, граждане: не признавайте власти насильников (большевиков)! Не исполняйте их распоряжений! Встаньте на защиту родины и революции! Поддержите Всероссийский комитет спасения родины и революции!». Предполагалось, что новое российское правительство возглавит Чернов. Однако вооружённых сил для этого в Пскове и Могилёве было собрано недостаточно. В самом же Петрограде вспыхнувшее антибольшевистское восстание «Комитета спасения Родины и революции» со штабом в Инженерном замке большевики быстро подавили.

Но Чернову тогда казалось, что шансов сместить большевиков у эсеров остаётся много - в первую очередь с помощью выборов в Учредительное собрание. Партия эсеров с её крестьянскими лозунгами пользовалась в крестьянской России значительно большей популярностью, чем партия большевиков, выступавшая от имени пролетариата. Первоначально, планы Чернова, казалось бы, стали сбываться. Атмосфера в конце 1917 года для большевиков такой, что большевики оказывались в меньшинстве. Состоялся Все­российский съезд Крестьянских Советов, о котором Виктор Чернов написал так: «На их (большевиков - Авт.) беду появление Троц­кого перед крестьянами совпало с опубликованием в газетах одной речи, где он грозил всем врагам советской власти "изобретенной ещё во время великой французской революции машиной, укорачивающей человека ровно на длину головы». Под свежим впечатлением этой речи, увидев её автора на три­буне, половина залы внезапно и стихийно разразилась бурей негодования. Троцкий, бледный, как полотно, покинул три­буну под сплошной гул возгласов: "насильник, палач, кро­вавый убийца". Президиум, будучи не в силах справиться с этим взрывом массового гнева, не нашел другого выхода, как удалиться вместе с Троцким и "левой" частью съезда в особую залу, где Троцкий и прочёл свой доклад...».

А 5 января 1918 года в Таврическом дворце собрались делегаты Учредительного собрания, избравшие своим председателем Виктора Чернова.

«Ко дню открытия Учредительного Собрания готовились обе стороны, - вспоминал Чернов. - Ленин, отличный практик-стратег, не смущался тем, что и под ливнем самых соблазнительных декретов страна устояла и ответила ему вотумом недоверия, послав в Учре­дительное Собрание абсолютное большинство социалистов-революционеров.  Из удачного октябрьского опыта он знал, что всего существеннее - иметь большинство в решающий момент в решающем участке войны. И, подтянув для верности в Петроград еще своих надежных латышей, он составлял дис­позицию уличного столкновения.  В ночь под откры­тие Учредительного Собрания организованные большевиками рабочие ремонтных мастерских сделали порученное им дело. Путем умелого "технического саботажа" броневые машины были превращены в неподвижные, точно параличом разбитые груды железа».

Именно тогда - 4, 5 и особенно 6 января 1918 года решилась судьба России. А если говорить о ночах, то главное произошло не в ночь с 25 на 26 октября 1917 года, а в ночь с 5 на 6 января 1918 года. «Это была воистину страшная ночь, - написал Чернов. - Эта страшная ночь, я понял тогда, решила судьбу России на долгие, долгие годы. Теперь мне всё яснее становится, что эта страшная ночь решила судьбу не только России, но и Европы и всего мира». Это и был настоящий переворот. Именно тогда ярче всего проявилась очевидная разница между Лениным и Черновым. Революционный опыт у Чернова был не меньшим, чем у Ленина. Но в нём не было таких же организационных способностей (и такой же жестокости). Возможно, как ни странно, правым эсерам не хватало решительности потому, что они считали, что за ними вся Россия. А большевики выборы проиграли, и рассчитывать на всенародную поддержку тогда не могли. Поэтому они рассчитывали только на вооружённые отряды и броневики. Пока петроградские рабочие с разных сторон шли к Таврическому дворцу с транспарантами в поддержку Учредительного собрания, Ленин приказал сделать всё возможное, чтобы не допустить, чтобы мирные сторонники Учредительного собрания достигли Таврического дворца. «Удручающие вести приходили с маршрутов движения из разных частей города, - рассказывал Виктор Чернов. - Всюду колонны демонстрантов натал­кивались на вооруженные заставы и засады. Безоружность толпы только придает духу "верным стражам советской власти". Если толпа не дает себя сразу разогнать, в нее стре­ляют из винтовок, стреляют из пулеметов...

Были случаи: толпа, обстреливаемая из пулеметов, ло­жится на землю, - переждав таканье пулеметов, после чьего-нибудь призывного возгласа, вновь подымается и бросается вперед - и снова ложится - и опять встает, оставляя на месте раненых и убитых. И еще вести: всё мрачнее и мрачнее: при разгоне одной колонны - со Шлиссельбургского трак­та - полегло много обуховских рабочих. В другом месте среди убитых известная нам всем эсерка Горбачевская, дочь революционера и внучка декабриста. В третьем - запоздав­ший на открытие Учредительного Собрания и пришедший вместе с демонстрантами крестьянин-депутат. По всем боль­ницам и по многим частным домам разнесены раненые. Ни одна из колонн демонстрантов не может пробраться к Учре­дительному Собранию...»

В тот момент ничего ещё потеряно не было. Подумаешь, нельзя заседать в Таврическом дворце. В Петрограде имелось сколько угодно мест, чтобы продолжить заседание - даже более подходящих, чем этот дворец, захваченный большевиками, вооружёнными пулемётами и легкой артиллерией. Чернов и его сторонники предлагали перенести заседание в огромное здание судостроительного Семянниковского завода (ещё при жизни Ульянова (Ленина) - в 1922 году, завод получит имя Ленина). В январе 1918 года, рабочие, озлобленными уличными расстрелами и настроенные против Ленина, пригласят к себе на завод изгнанных делегатов Учредительного собрания. Это было бы символично - продолжить заседание Учредительного собрания там. К тому же, изгнать делегатов с территории завода было бы значительно сложнее, чем из дворца. Но Чернову не хватило сил настоять на своём. Делегаты предпочли отступить - в Москву, а затем в центр России - в Самару. И в итоге окончательно проиграли.

В Самаре Чернов возглавил Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), был арестован, затем освобождён «белочехами».  Не сумев распорядиться голосами, отданными ему на выборах, Чернов к 1920 году для Ленина уже большой опасности не представлял. Хотя фамилия «Чернов» по-прежнему ассоциировалась с антибольшевизмом. Об этом говорит анекдотический случай, произошедший в 1920 году. О нём мы знаем из письма Горького Ленину, в котором Горький заступается за некоего коммуниста Воробьёва, пострадавшего потому, что его заподозрили в сотрудничестве с находящимся на нелегальном положении давним знакомым Горького Виктором Черновым: «Владимир Ильич, арестован коммунист Воробьёв, старый партиец, человек с большим революционным прошлым. Его знают Бухарин, Трилиссер, Стасова и т.д. Арестован он потому, что у него найдены сапоги Чернова. - Но, по словам людей зрячих, эти сапоги суть - женские ботинки, принадлежащие некой Иде, несомненной женщине, что можно установить экспертизой. Полагаю, что это скверный анекдот не может быть приятен Вам, Вы, может быть, прекратите дальнейшее развитие его... А. Пешков».

Чтобы вызволить Воробьёва, Горький ссылается даже на авторитет зловещего Меера Трилиссера - создателя и начальника  внешней разведки ВЧК и ГПУ (Трилиссера расстреляют в феврале 1940 года, примерно тогда же, когда Смирнова-Светловского, о котором я писал здесь вчера). Заступничество помогло. Воробьёва выпустили, несмотря на то, что чекистам всюду мерещился если не Чернов, то сапоги Чернова.

В тот момент Чернов снова стал подпольщиком, как когда-то в царские времена. А потом переехал в Эстонию, где занимался издательской деятельностью. Одна из его статей 1921 года, опубликованная в журнале «Революционная Россия», называлась «Убийство русской литературы»  (это был всё тот же журнал, в котором в 1903 году Чернов опубликовал гимн террористам «Террор и массовое движение»). Теперь Чернова заботила судьба литературы и литераторов:

«История не забудет отметить того факта, что в 1920 году, в первой четверти ХХ века, русские писатели, точно много веков назад, до открытия книгопечатания, переписывали от руки свои произведения в одном экземпляре и так выставляли их на продажу в двух-трёх лавках Союза писателей в Москве и Петрограде, ибо никакого другого пути к общению с читателем им дано не было". И этот крик души, вырывающийся из уст русских писателей, кончается констатированием зловещего факта: "Политика Государственного издательства, монополизировавшего всё русское книгопечатание, делает молчание русской литературы явлением принципиальным: для русского писательства книг нет, ибо оно должно молчать. Мы с негодованием видим, что невольное стеснение литературы превращается в её сознательное умерщвление".

Вы видите, что когда мы озаглавили эту статью "Убийство русской литературы", - это была не пустая фраза. Сами жертвы большевистского преступления указывают пальцем на своих убийц. Да, аракчеевский коммунизм Ленина и товарищей хладнокровно свершил это преступное и гнусное дело. Он превратил русских писателей в живые трупы... 

   О, поле, поле, кто тебя

   Усеял мёртвыми костями?»

Чернов цитирует пушкинскую «поэму «Руслан и Людмила» не только потому, что печалится о судьбе русской литературы. Вкруг себя он взирает грустными очами ( («Со вздохом витязь вкруг себя // Взирает грустными очами. // «О поле, поле, кто тебя // Усеял мертвыми костями») ещё и потому, что не смог помочь восставшим кронштадтским матросам. А планы у него были, в качестве плацдарма используя Псковскую губернию, которая от него находилась совсем рядом - через границу прийти восставшим матросам на помощь. Виктор Чернов разработал план военной операции в помощь восставшему Кронштадту вместе с другим эсером - Иваном Брушвитом. Предполагалось сформировать 4 батальона (общей численность1608 человек). Три батальона должны были формироваться в Эстонии, а один в Финляндии. Удары предполагалось нанести в направлении Ямбурга, Пскова, Гдова и Выборга. Их цель была - отвлечь часть сил Красной армии и сорвать штурм Кронштадта. Расчёт был и на присоединение к батальонам партизан из Псковской, Петроградской, Новгородской губерний - участников недавних крестьянских восстаний (о псковских крестьянских восстаниях, связанных, в том числе, с правыми эсерами, я писал здесь 28 июля). Чернов собирался попутно захватить в Псковской губернии склады с вооружением. Но ничего этого не произошло. Кронштадтское восстание подавили раньше.

Издавать журнал было всё сложнее - не хватало денег. Однако Чернову в 1921 году «удалось получить некоторый экстраординарный самостоятельный доход» и «залезть по уши в долги». Но это было ещё не самое сложное - писать,  находить деньги и издавать в Ревеле, а потом в Берлине. Самое сложное было - доставлять журналы в Советскую Россию и распространять их там.

Публицист и правый эсер Марк Слоним, ознакомившись с состоянием дел в Эстонии, написал в Париж о Чернове: «Виктор Михайлович печатает свою «Революционную Россию» в 25 тыс. экз., что, конечно, является чересчур большим количеством. Пуды её валяются на складе и на границе, в Усть-Нарве». Было решено активизировать распространение революционного журнала, публиковавшего воззвания Чернова («В последний раз мы говорим властелинам Кремля: дорогу требующему своих прав народу! Дорогу народовластию и Учредительному собранию! - писал он. - И если этот наш последний призыв не будет услышан, если всё ваше упорство и жаркая любовь к власти приведёт к новым кровопролитиям - да падёт кровь на ваши головы»). В мае 1921 года в Петроград и Псков отправились два представителя ЦК партии правых эсеров - для организации приёмных пунктов, явочных и складочных квартир. План транспортировки составляли в Ревеле под руководством Чернова. Решили, что подпольная антибольшевистская литература будет поступать в Советскую Россию тремя путями: через Изборск и Псков, через Нарву и Петроград и через Финляндию.

Но всё это были запоздалые усилия. Чернов не удержал власть в России в 1918 году, тогда, когда получил её от народа в результате выборов. В 1921 году, особенно после принятия политики НЭПа, шансов у него не было никаких. Его не слушали даже собственные однопартийцы-эмигранты, которых он уговаривал перенести центра партийно-идеологической и практической работы поближе к России - в Эстонию.

Эсеры предпочитали бороться с советской властью, находясь на почтительном отдалении - в Праге и Париже.

20 ноября, 2016 г.

Дмитрий Быков однажды написал: «Я никогда не прощу Герцену (которому, слава Богу, и дела нет до моего прощения-непрощения), - это травля Некрасова, которую он устроил у себя в "Колоколе", это его инвективы в адрес моего любимого поэта». Если бы поэта Николая Некрасова «травил» только Герцен и только в «Колоколе», это было бы что-то исключительно личное. Но ведь «двойным человеком» Некрасова считали многие, а не только Герцен, писавший о Некрасове: «Растоптать ногами этого негодяя!».

Когда рассуждают о Некрасове, то часто разговор сводится к тому, на что может и должен пойти человек, за которым стоит коллектив. Может ли, например, издатель либерального журнала славословить в адрес людей, запятнавших себя убийствами? Но делать это не из-за паталогической  любви к убийцам, а ради сохранения журнала? В общем, обсуждается, где компромисс допустим, а где нет.

Это хрестоматийная история о Некрасове, который публично прочитал свою оду, посвящённую Михаилу Муравьёву-Виленскому - руководителю подавления восстаний в Северо-Западном крае (всего при «Муравьёве-вешателе» было казнено 128 человек и примерно 12,5 тысячи человек отправлено в ссылку, в арестантские роты или на каторгу).  Одно дело, когда Муравьёва прославляли «государственники» вроде Тютчева («А Муравьев хват! - искренне радовался поэт и дипломат Фёдор Тютчев. - Вешает да расстреливает! Дай бог ему здоровья!»). От таких, как Тютчев, ничего другого и ожидать было нельзя. Тютчев тоже посвящал Муравьёву стихи. Но Некрасов? Однако Николай Некрасов прочитал Муравьёву свою оду: «Бокал заздравный поднимая, // Ещё раз выпить нам пора // Здоровье миротворца края... // Так много ж лет ему... Ура!». Некрасов надеялся, что это ему зачтётся и его журнал не закроют. «Мятеж прошёл, крамола ляжет, // В Литве и Жмуди мир взойдёт; // Тогда и самый враг твой скажет: // Велик твой подвиг... и вздохнёт». Правда, этот текст Некрасов не публиковал, и существует версия, что он поддельный. Хотя сути это не меняет. Некрасов действительно в 1866 году прилюдно прочитал хвалебную оду Муравьёву. Если не этими словами, то похожими. Но российская власть не оценила интеллектуальных усилий Некрасова, не оценила того, что он пожертвовал своей либеральной репутацией, и некрасовский журнал через месяц всё равно закрыли. «Из самых красных наш Некрасов либерал, железный демократ, неподкупной сатирик! // Ужели не краснел, когда читал ты Муравьёву свой прекрасный панегирик?» - под впечатлением от поступка Некрасова несколько коряво написал актёр и драматург Пётр Каратыгин.

Когда в русской печати появлялись «патриотические публикации», прославляющие жестокие расправы, то никто не удивлялся. Это было в порядке вещей. Повешение человека не считалось убийством, потому что делалось не тайно, а явно. Повешенный являлся символом сильной власти, своего рода знаменем, доказывая незыблемость государственных монархических устоев. Если есть виселицы, то есть и сильное государство - первый его признак. Публично возмущались только такие «отщепенцы», как Александр Герцен (о Герцене здесь говорилось 3 июля). По этому поводу Герцен писал: «Дворянство, литераторы, ученые и даже ученики повально заражены: в их соки и ткани всосался патриотический сифилис». Некрасов был избавлен от этой неприятной болезни, но страдал другой - он мог этот «патриотический сифилис», конечно же из благих побуждений, симулировать. Таких «государственников-патриотов» в России сегодня тоже хватает.

Но в большинстве частных претензий к Некрасову нет никакой политики. Случай с Муравьёвым - особенный. Обычно Некрасова литераторы обвиняли в том, что он им как издатель мало платил, но много на них зарабатывал (за что Герцен назвал Некрасова «стервятником»). Причём недовольство Некрасовым высказывали очень разные люди, часто друг с другом враждовавшие (Тургенев и Достоевский). Может быть, единственное, что их объединяло, - это денежные претензии к Николаю Некрасову. Или имущественные споры вроде изъятия поместья у Огарёва. Умел же Некрасов объединять людей! Однако обычно это не являлось мошенничеством, в чём Некрасова тоже обвиняли. Он просто был деловым человеком и умело пользовался трудным положением литераторов, скупая по дешёвке и перепродавая дорого. Проблема была в том, что таким образом он мог поступить даже с друзьями, с Тургеневым например. С тем самым Иваном Тургеневым, с которым они вместе не только сотрудничали, но и охотились (о приезде Некрасова и Тургенева в гости к критику Александру Дружинину в Гдовский уезд (ныне Плюсский район) в Марьинское и Чертово можно прочесть здесь в статьях от 19 октября и 9 ноября).

Псков в творчестве Некрасова не занимал большого места. Для него Псков был олицетворением провинции, довольно близко отстоящей от столичного Петербурга. Ярче всего это выражено в малоизвестной поэме Некрасова «Провинциальный подьячий в Петербурге», написанной в 1840 году. В ней Псков упоминается без конца. Подьячий хоть и в Петербурге, но провинциальный, псковский. Это для автора важно. «Прощайте! оставляю вас. // Чувств много, мало слов! // В Кунсткамеру бегу сейчас, // А завтра еду в Псков...»

Некрасов был литературным мастером на все руки и помимо подвергавшихся цензуре смелых стихотворений и поэм написал огромное количество легкомысленных водевилей, сочинённых явно на потребу публике: «Феоклист Онуфрич Боб, или Муж не в своей тарелке», «Шила в мешке не утаишь - девушки под замком не удержишь», «Волшебное Кокорику, или Бабушкина курочка», «Похождения Петра Степанова сына Столбикова», «Дедушкины попугаи»... Он вообще умел угадывать мысли читателей.

В его критических статьях и обзорах тоже чувствуется такое умение. О ком он, например, пишет в литературном обзоре 1843 года? Некрасов озаглавил статью «Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году». Сразу же после Гоголя он говорит о сочинениях Зенеиды Р-вой («Нет сомнения, что в ряду русских женщин-писательниц первое место принадлежит Зенеиде Р-вой (Е. А. Ган, урожденной Фадеевой)»).

О Зенеиде Р-вой я упоминал здесь 13 августа, когда писал о Елене Блаватской (урождённой Елене Ган). Блаватская - дочь Елены Андреевны Ган (Зенеиды Р-вой). Для Некрасова автор повестей «Джеллаледдин» и «Утбалла» - важный русский литератор. Во всяком случае, он делает вид, что это так.

Разумеется, к Некрасову имелись претензии не только у Герцена, Тургенева, Лескова, Льва Толстого или Белинского. Цензура по нему тоже прошлась.

Автор комедии «Не по хорошему мил, а по милу хорош» Егор Волков, работавший чиновником особых поручений, 14 ноября 1856 года написал министру народного просвещения Аврааму Норову рапорт, начинавшийся за здравие: «По приказанию Вашего Высокопревосходительства, сообщенному мне 10 сего ноября господином Директором Канцелярии, - рассмотрены мною в цензурном отношении "Стихотворения Некрасова". Замечания мои на эту книгу имею честь представить на благоусмотрение Вашего Высокопревосходительства. Имя г. Некрасова, уже давно известное в нашей литературе, сделалось еще более известным, лишь только поступило в продажу собрание его стихотворений. Книга его раскупается с удивительною быстротою: одни покупают ее по сочувствию своему к прекрасному таланту автора, - другие вследствие любопытства, возбужденного распространившимся в публике слухом о скором запрещении означенных стихотворений. Как бы то ни было, но книгу г. Некрасова видишь почти в каждом образованном семействе; все ее читают, все от нее в восторге, - все торопятся приобресть ее! Бесспорно, велик талант у г. Некрасова!..»

Начало рапорта, написанного цензором Волковым, было настолько комплементарно, что не могло не закончиться чем-нибудь противоположным. Так и получилось, когда Егор Волков дошёл в рапорте до стихотворения «Секрет». «Это исповедь одного негодяя и вора, награбившего для себя миллион, который он нажил от питейных откупов, - пишет цензор министру. - Он говорит, между прочим, следующее: «И сам я теперь благоденствую, // И счастье вокруг себя лью: // Я нравы людей совершенствую, // Полезный пример подаю. // Я сделался важной персоною, // Пожертвовав тысячу в год: //  Имею и . . . . . . . //    И звание "друга сирот"». (Нетрудно догадаться, что здесь выпущены слова "Анну с короною")». Дальше Волков ужасается стихотворением «Еду ли ночью по улице тёмной»: «Нельзя без содрогания и отвращения читать этой ужасной повести! В ней так много безнравственного, так много ужасающей нищеты!.. И нет ни одной отрадной мысли!.. Нет и тени того упования на благость Провидения, которое всегда, постоянно подкрепляет злополучного нищего и удерживает его от преступления. Неужели, по мнению г. Некрасова, человечество упало уже так низко, что может решиться на один из тех поступков, который описан им в помянутом стихотворении? Не может быть этого! Жаль, что Муза г. Некрасова одна из самых мрачных и что он все видит в черном цвете... как будто уже нет более светлой стороны?.. Статский советник Е. Волков».

Авраам Норов рапорт бдительного цензора прочёл и перепоручил дело более солидному литератору - Петру Вяземскому, другу Александра Пушкина. При Аврааме Норове князь Вяземский был товарищем (заместителем) министра народного просвещения, тайным советником.

«По поручению Вашего высокопревосходительства, я рассмотрел книгу "Стихотворения Некрасова" и имею честь представить Вам мое о ней заключение, - ответил Вяземский Норову в середине ноября. - Многие из этих стихотворений, особенно если судить о них в последовательном порядке и в совокупности, могут подать повод к различным толкам и возбудить в общественном мнении удивление и неблагоприятные впечатления. От цензуры, конечно, не требуется, чтобы она везде и всегда усиливалась отыскивать сокрытый, предосудительный смысл или в каждом, общем выражении видеть умышленное и обвинительное примечание к существующему порядку. Но между тем цензура должна быть предусмотрительна и догадлива. Она должна знать свою публику и не допускать в печати все, что публика может перетолковать в дурную сторону. Например, в стихотворении "Гражданин и Поэт", конечно, не явно и не буквально выражены мнения и сочувствия неблагонамеренные. Но по всему ходу стихотворения и по некоторым отдельным выражениям нельзя не признать, что можно придать этому стихотворению смысл и значение самые превратные. 

В этой книге встречаются такие стихотворения и такие стихи, над которыми не нужно и призадуматься, чтобы определить и оценить их неприличие и неуместность. Стоит только их прочесть, чтобы убедиться, что допускать их до печати не следовало. Таково, между прочим, стихотворение "Колыбельная песня". Она уже подвергала цензора выговору за ее напечатание в первый раз. И потому нельзя было ее перепечатывать без особого разрешения высшего начальства. Сюда относится III строфа стихотворения "Нравственный человек", или стихи: «Есть русских множество семей, // Они как будто добры, // Но им у крепостных людей // Считать не стыдно ребры...»

Но Некрасов умел находить общий язык с цензорами. Вот короткое письмо Некрасова, написанное 17 декабря 1855 года в Петербурге. Оно адресовано цензору Петербургского цензурного комитета Владимиру Бекетову: «Добрейший Владимир Николаевич. Боткин здесь и остановился у меня; ежели, паче чаяния, какая-нибудь фраза в "Данте" Вас затруднит, то, будьте столь добры, покажите нам, Боткин сам выправит, и дело с концом. Мы давно Вас не видали. Во вторник к обеду у меня соберется вся компания, - очень обяжете, присоединившись к ней. Душевно преданный Вам Н. Некрасов».

Именно цензор Владимир Бекетов пропустил в печать знаменитое стихотворение «Поэт и Гражданин» («Гражданин: Послушай: стыдно! // Пора вставать! Ты знаешь сам, // Какое время наступило; // В ком чувство долга не остыло, // Кто сердцем неподкупно прям, // В ком дарованье, сила, меткость, // Тому теперь не должно спать...»).

Бекетов потом рассказывал, какую это вызвало реакцию вверху: «История была из-за стихотворения Некрасова "Поэт и Гражданин". Пропустил я этого "Гражданина". Вызывают меня к министру. Я скачу. Он на меня: "Что вы пропустили?" - "Что такое?" - "Читайте: "когда там рыскал дикий зверь". Кто этот зверь? Как вы думаете? Ведь это император Николай Павлович!!!" - "Ваше высокопревосходительство, - говорю, - я, по закону, должен цензуровать букву, а не читать между строк". - "А вы как же это понимаете?" - "Как, вероятно, и поэт понимает, - это аллегория невежества". - "Аллегория! Вы видите красный карандаш? (А стихи-то были все исполосованы красным карандашом). Знаете, чей это карандаш?" - "Не знаю. Но чей бы ни был карандаш, кто зачеркивал, имеет, вероятно, право читать между строк, а я не имею..." - "Это карандаш государя!!!»

Итак, при словах «дикий зверь» в министерстве почему-то сразу подумали на Николая I. И сам император, судя по всему, тоже об этом подумал.

В сатирической поэме Некрасова «Провинциальный подьячий в Петербурге» главный герой всё время порывается уехать в Псков. Он в него даже уезжает, но потом, не доехав, возвращается в Петербург... «Но здесь я закалякался, // А дома ждет жена; // Ну, как бы я не всплакался: // Задорлива она! // Живу в Грязной покудова, // Не плачу ни о чем; // А в Псков меня отсюдова // Не сманят калачом...» Подробно останавливаться на этой поэме необходимости нет - скучно. «Как будто с чайных ящиков // Пришли все в маскерад. // Кабы достать образчиков // Весь Псков наш будет рад...» У Некрасова очень много проходных вещей, не переживших своего времени. Правда, некоторые строки в «Провинциальном подьячем...» комментариев не требуют, они как будто написаны по впечатлениям от сегодняшнего дня: «По мере повышения // Мой капитал толстел // И рос - от умножения // Просителей и дел. // Дало плод вычитание, // Как подчиненным я // Не брать дал приказание, // За вычетом себя». У Некрасова был намётанный глаз и подвешенный язык: «С особами отличными // В знакомстве состоял, // Поклонами приличными // Начальству угождал...»

Кланяться и угождать начальству умел не только некрасовский подьячий-пскович, но и сам Некрасов. Впрочем, Некрасов делал это неловко. Ведь ту злополучную оду, которая навсегда выведет его из круга «приличных людей» и вызовет злорадство тех, кому он намеревался угодить, Некрасов написал с дальним прицелом. Время наступало суровое. Террорист Михаил Каракозов совершил попытку убийства Александра II. Началась реакция. До Некрасова через цензора и музыкального критика Феофила Толстого дошло, что после теракта решено закрыть некрасовский журнал «Современник». Некрасов испугался. Чтобы отвести удар, он написал верноподданническое письмо царю и сочинил стихи в честь Осипа Комиссарова, спасшего царя. А старшина Английского клуба граф Григорий Строгановякобы предложил Некрасову закрепить успех и сочинить оду в честь Михаила Муравьёва, которого только что сделали почётным членом клуба и собирались чествовать. Некрасов согласился и сразу же после торжественного обеда в Английском клубе явился перед беззаботно пившим кофе Муравьёвым. Свидетелей той сцены было несколько. Описаний, соответственно, тоже оставлено несколько (Дельвига, например). Противоречий между очевидцами нет. Разнятся лишь некоторые слова. Очевидцы рассказывали, что Некрасов, появившись перед Муравьёвым с листом бумаги, не ограничился рифмованной одой, но и произнёс: «Ваше сиятельство! Нужно вырвать это зло с корнем! Ваше сиятельство, не щадите виновных!» И «сцена была довольно неловкая». 

О том же написал ещё один свидетель - Антон Дельвиг: «Крайне неловкая и неуместная выходка Некрасова очень не понравилась большей части членов клуба». И всё же Некрасов не только прочитал оду, вроде бы заканчивающуюся словами: «Нет, не помогут им усилья // Подземных их крамольных сил. // Зри! Над тобой, простёрши крылья, // Парит архангел Михаил!», но и спросил озадаченного «Муравьёва-вешателя»: «Ваше сиятельство, позволите напечатать?» Муравьёв такого желания не выразил. По всей видимости, похвала из уст Некрасова ему была даже неприятна. Однако Некрасов настаивал. Ему почему-то хотелось услышать генеральский совет. И тогда Михаил Муравьёв брезгливо ответил: «В таком случае не советую».

Некрасов особенно и не скрывал, что поступил так не по убеждению, а по прагматическим причинам - не хотел терять журнал. И когда получил со всех сторон ворох эпиграмм, насмешек и проклятий, отвечал примерно так, как любят в истерике говорить, заводя сами себя, неуравновешенные персонажи Достоевского: «Да, я подлец, но и вы подлецы». В стихотворной форме у Некрасова это звучало искреннее, чем в оде Муравьёву: «Зачем меня на части рвёте, // Клеймите именем раба? // Я от костей твоих и плоти, // Остервенелая толпа. // Где логика? Отцы злодеи, // Низкопоклонники, лакеи, // А в детях видя подлецов, // И негодуют, и дивятся, // Как будто от таких отцов // Герои где-нибудь родятся!»

Афанасий Фет был так впечатлён самоубийственной выходкой Некрасова в Английском клубе, что написал: «На рынок! Там кричит желудок, // Там для стоокого слепца // Ценней грошовый твой рассудок // Безумной прихоти певца. // Там сбыт малеванному хламу, // На этой затхлой площади, // Но к музам, к чистому их храму, // Продажный раб, не подходи».

Здесь видна реакция Фета не только на конкретные строки Некрасова. Это характеристика всего литературно-издательского процесса. «На рынок! Там кричит желудок». Желудок стал кричать не весной 1866 года, а значительно раньше. Чтобы заглушить этот крик, издателям приходилось лавировать, наживая не только поклонников, но и врагов. Фет писал: «Влача по прихоти народа // В грязи низкопоклонный стих, // Ты слова гордого: свобода // Ни разу сердцем не постиг...»

И хотя Некрасову, не дождавшемуся понимания от власти и потерявшему поддержку в либеральном лагере, советовали к «музам не подходить», он совета не послушался.

У него освободилось время, чтоб сочинять «Кому на Руси жить хорошо».

21 ноября, 2016 г.

Пётр Апраксин заинтересовал меня не потому, что он одно время был псковским воеводой. Мало ли в Пскове было воевод? Но Апраксин превратился в сподвижника Петра I, стал графом, однако попал в немилость. Его заподозрили в поддержке царевича Алексея. А потом...

Братьев Апраксиных было три. И если искать портрет бывшего псковского воеводы, то отыскать его будет непросто. Вместо него постоянно будет возникать один и тот же портрет его среднего брата Фёдора - знаменитого адмирала. Был ещё и третий брат - Андрей, самый младший - участник петровского Великого посольства, автор путевых «Записок»...  Все они были царскими родственниками. Их отец Матвей Апраксин приходился родным братом царицы Марфы Матвеевны, второй жены царя Фёдора Алексеевича, брата Петра Алексеевича.

О Петре Апраксине я читал с 2007 года, с тех пор, как администрация Псковской областной филармонии переехала из здания на Романовой горке - так называемого «Дома предводителя дворянства». Подвал старинного здания вскоре залило водой, потом начались пожары. В то время я и фотограф, обследуя это заброшенное здание, на втором этаже которого подростки жгли костры, услышали шум внизу. Спустившись вниз, я обнаружил огромную трубу, из которой хлестала вода... Все фотографии мы немедленно выложили на сайте газеты, но больше недели на это никто не реагировал. Памятник XVII века, первым известным владельцем которого считается Пётр Апраксин, был бесхозным. С тех пор «Дом предводителя дворянства», находящийся в самом центре Пскова, рядом со зданием городской думы, Псковским музеем-заповедником и Большим залом филармонии, пережил большой пожар 2009 года и несколько пожаров поменьше, а 27 июня в 2016 года у него после нескольких сильных ливней обрушилась часть стены - до основания (подробнее читайте об этом здесь же - 29 июня). Но этот дом знал и лучшие времена. 19 октября 1724 года граф Пётр Апраксин продал дом камергеру Псковской провинции Алексею Яхонтову

Ещё одно историческое здание в Пскове связано с именем Петра Апраксина даже более тесно. Это знаменитая Приказная палата Псковского кремля. До приезда Петра Апраксина в Псков в 1692 году на месте нынешней Приказной палаты (памятника федерального значения) строение было деревянным. Деревянный сруб в очередной раз сгорел 14 сентября 1688 года «от печей и от печных труб», и было решено вместо него построить каменные палаты. Ответственным за строительство стал новый псковский воевода Пётр Апраксин. Так появились двухэтажные палаты, которые, благодаря большой лестнице главного северного фасада, так любят снимать кинематографисты - от Сергея Эйзейштейна с его «Александром Невским» до Дмитрия Месхиева с его «Стеной». Первоначально строительство затеял воевода Пётр Головин. Царь вроде бы согласился, но смета ему показалась слишком большой. Так что соорудили временную деревянную приказную палату «из таможенных и кабацких денег». Но новый воевода Апраксин в январе 1692 года опять проявил инициативу, ссылаясь на то, что деревянные палаты - место ненадёжное, а ведь там хранятся «печати Псковского государства, денежной и ефимочной многая казны, порубежных и приказных дел и писцовых и переписных и отказных и росписных и приходных и расходных книг и столпов многих». Царь сдался и 31 января 1692 года подписал указ, в котором говорилось, что «Псков - город порубежной и часто бывают пожары большие». Но в указе царь выдвинул несколько условий: «к тому строенью приставить из дворян кого попристойней, да из посадских людей двух человек целовальников добрых и правдивых людей». Деньги предполагалось взять «с псковичей посадских и с уездных людей» таким образом, чтобы «было то не в тягость».

Это сейчас мы знаем такие подробности. А до 1955 года, до того, как нашли в архиве документы, не было даже понятно - что это такие за палаты (краеведы их называли по-разному: дворцом князя Довмонта, Тиунской палатой, палатами архиепископа Макария.) Оказывается, их строили под руководством воеводы Апраксина, начиная с лета 1692 года.

Для того чтобы построить столь внушительное сооружение с толщиной стен в сажень и три вершка (2 метра 30 сантиметров), потребовалось  500 возов «камня дикого на разбивку меж свай», 600 саженей плиты «на полатное строение», 7 печей извести, 3,5 тысячи возов песка, 1800 бочек воды, 100 «дерев сосновых доброго красного лесу восьмисаженных, 100 еловых бревен на подвязы около пола», 2 тысячи трехсаженных досок «на кружала». Приказную палату построили за два лета - 1692 и 1693 года, потратив из собранных 2004 рублей 29 алтын 1867 рублей 26 алтын. Сэкономили. Правда, были дополнительные расходы на «железные двери, оконные затворы и крюки и решетки и связи и всякие железные припасы».

«И построена та приказная палата со всяким к ней уготовлением во всякой крепости самым добрым мастерством и в удобное летнее время, - написал довольный Пётр Апраксин, - и каменные всякие припасы к тому строению куплены дешевою ценою и передачи ни в чем не было...»

«А покрыта та приказная палата тесом шатровою кровлею с обломами и с подзоры резными и з гребнями и на тех гребнях поставлены три прапора из двойного белого железа на вертелах железных, посередине один прапор большой, на нем написан золотом орел двуглавый. Наверху на том прапоре сделана кайма железная травчатая прорезная с крестом, вызолочена, а на железном вертеле над тем прапором на самом верху сделан цвет из белого железа и прикрыт серебром...». Сейчас всё выглядит скромнее.

Построили всё, но только не крыльцо.  По поводу крыльца царь Пётр 12 января 1694 г. написал отдельную бумагу: «Крыльцо и рундук каменные накрыть на столпах каменных тесом накрепко, чтоб нигде течи не было, а накрыть не низко по размеру, чтоб было под кровлею светло». Крыльцо появилось только в 1695 году.

Параллельно Апраксин затеял в Пскове ремонт крепостных стен и башен. Псков готовился к войне со шведами. «Да окольного города городовая стена и башни многие сыплются,.. да рвы позаросли», - сообщал воевода в столицу в 1693 году.

В конце XVII в. в Приказной палате имелось 5 отделений или «столов» (разрядный, посольский, денежный, поместный, судный). Псков управлялся именно отсюда.

Сам воевода разместился на верхнем этаже - в соответствующем его статусу и происхождению интерьере: «... в той палате в средине вверху и по стенам подписано всё стенным личным письмом с облоками и с каймами, венцы у всех образов и ризы и в своде и облаках звезды писаны золотом».

Однако такое положение длилось недолго. Пётр Апраксин отправился вверх по служебной лестнице - вначале в Новгород, а потом выше. Если бы он остался в Пскове, то вряд ли бы легко расстался с новенькой Приказной палатой. А так каменное сооружение приспособили под арсенал - война со шведами приближалась. Красивую тесовую крышу заменили дёрном - опасаясь пожара.

А потом что только до революции в Приказной палате не размещалось, включая трактир под названием «Крым».

...Более известна переписка Петра I с его любимцем - адмиралом Фёдором Апраксиным. Но переписка с царём Петра Апраксина тоже до нас дошла. В то время Пётр Апраксин был уже военачальником и писал царю 10 августа 1702 года:  «По твоему указу рекою Невою до Тосны и самой Ижорской земли я прошёл, всё разорил и развоевал; стою на Тосне за 30 вёрст от Канец... Мы взяли городок, разбили до 400 человек и гнали их вёрст 15 до самой реки Ижоры...». Пётр I 17августа ему ответил: «...А что по дороге разорено и выжжено, и то не зело приятно нам, о чём словестно и во статьях положено, чтоб не трогать, а разорять и брать лучше города, ни же деревни, которые ни малого сопротивления не имеют...»

Пётр Апраксин не стал так знаменит, как его брат Фёдор, но в историю всё равно вошёл: руководил изгнанием шведской флотилии с Ладожского озера, отразил нападение шведского флота в устье Наровы, усмирял очередной стрелецкий бунт в Астрахани, там же губернаторствовал, занимался присоединением к России Калмыкии, стал первым губернатором Казанской губернии, затем сенатором, а потом вдруг в феврале 1718 года был арестован, доставлен в Москву, лишён имения...

Петра Апраксина подозревали в том, что он способствовал организации побега царевича Алексея - тоже своего родственника. Они там многие были друг другу родственники. Юные Пётр I и младший брат Петра Апраксина Фёдор когда-то вместе в детстве играли в бумажные кораблики, а потом создавали настоящий русский флот.

История эта - тёмная. Например, известно, что Алексей Петрович советовался с Фёдором Апраксиным по поводу ухода в монастырь. Царевич просил Фёдора Апраксина ходатайствовать перед царём.

С Петром Апраксиным тоже не всё понятно. От ответственности его освободили, признав невиновным. Да так быстро, что он успел поставить свою подпись под смертным приговором царевичу Алексею среди других 126 подписавшихся (про вице-губернатора Санкт-Петербурга Степана Клокачёва, тоже поставившего свою подпись под тем приговором, я упоминал здесь, когда писал про Федота Клокачёва 28 октября). Это редкий случай, когда человек успел стать в одном деле и подозреваемым, и судьёй.

Показания в этом деле выбивались силой (дыба считалась самым мягким испытанием, с неё начинали). Так что доверия к таким показаниям немного.

Царь, прежде всего, интересовался теми, кто царевичу помогал, угрожая родному сыну: «Понеже вчерась прощение получил на том, дабы все обстоятельства донести своего побегу и прочаго тому подобного, а ежели что утаено будет, то лишен будешь живота». И, в конце концов, жизни действительно лишил.

А Пётр Апраксин снова занялся государственными делами, словно ничего не произошло. Был он президентом Юстиц-коллегии. Под конец жизни Псков снова вошёл в сферу его управления, так как Пётр Апраксин в 1724 году возглавил вместо впавшего в немилость Александра Меншикова Санкт-Петербургскую губернию - бывшую Ингерманландию (о Меньшикове читайте здесь же 16 ноября). В эту губернию входили в том числе Псковская провинция - город Псков с Гдовом, Изборском, Опочкой, Островом, Новгородская провинция с Новгородом и Порховом, Великолуцкая провинция... После смерти Петра Меншиков вернёт себе эту должность, но Пётр Апраксин тоже ничего не потеряет, став действительным тайным советником.

Из потомков Петра Апраксина одним из самых известных и самым странным был, наверное, его сын Алексей Апраксин. За то, что он принял католичество, его сделали придворным шутом при дворе императрицы Анны Иоанновны.«Несносный был шут, обижал всегда других и за то часто бит бывал», - писал о нём дипломат Никита Панин.

А для Пскова всё-таки в центре внимания остаётся Приказная палата, которую по дороге в Псковский кремль миновать нельзя. Апраксин постарался.

22 ноября, 2016 г.

Существуют писатели, удел которых - мучить своими произведениями школьников. В этом их миссия. Плохая литература нужна, в том числе и для того, чтобы было с чем сравнивать хорошую. Как писал Пушкин в 15 лет: «Кладбище обрели // Ha самой нижней полке // Все школьнически толки, // Лежащие в пыли, // Визгова сочиненья, // Глупона псалмопенья, // Известные творенья // Увы! Одним мышам. // Мир вечный и забвенье // И прозе и стихам!».

Визгов из пушкинского стихотворения - это Степан Висковатов, популярный в своё время автор. Родился в селе Сторожна Порховского уезда Псковской губернии. Пишут, что он один из первых (после Сумарокова) перевёл на русский язык «Гамлета». Монолог Гамлета у него начинается так:  «Ничтожество? иль жизнь? - Чрез смерть мы обретем. // Смерть прекращает все желанья и мученья. // Но если смерть есть сон? И грозны привиденья // Предстанут возмущать почиющих покой?..» Этот так называемый перевод до сих пор иногда используют, когда ставят в русских театрах «Гамлета», хотя Висковатов пользовался не текстом Шекспира, а одноимённой пьесой французского драматурга Ж. Ф. Дюсиса.

Существует редкий рукописный список сатирического стихотворения «Дом сумасшедшего» Александра Воейкова, сочинённого после того, как спектакль по пьесе Висковатова затмил спектакль по пьесе Александра Шаховского«На большой цепи железной // Шаховской вблизи сидит, // Проклиная жребий слезной, // В сильной горести пищит. // «Осмеял меня пред светом, // О неистовый нахал! // Висковатов! Ты Гамлетом // Славу у меня украл».

До успеха Висковатова Пушкину при жизни было далеко. И не в художественной одарённости тут дело. Наоборот, успеху одарённость только бы помешала. Надо было успеть написать пьесу «на злобу дня». Скорость была важнее таланта. И именно Висковатов написал «остросовременную» пьесу «Народное ополчение» - про сопротивление наполеоновским войскам. Иными словами, на сцене показывали не каких-то средневековых королей, а «народ».

Драматург Рафаил Зотов, о котором я писал здесь 8 ноября, рассказывал: «Теперь невозможно ни описать, ни вообразить себе тогдашних порывов всеобщего восторга... был случай, что один зритель, видя, как на сцене все приносят в дар свое имущество, бросил на театр свой бумажник, вскричав: „Вот возьмите и мои последние 75 рублей"».

Всеволод Апухтин говорил: «Невозможно описать, до какого исступления доведена была публика при сих новых представлениях, особливо, когда осьмидесятилетний старец, сединами украшенный, бывший в свое время честью и красотою российской трагедии и двадесять лет уже оставивший свое поприще, - словом, почтенный Иван Афанасьевич Дмитревский (актёр. - Авт.) представился взорам публики в виде престарелого инвалида, идущего пожертвовать отечеству драгоценнейшими вознаграждениями долговременной службы, трудов, пота и пролиянной крови - тремя медалями, некогда геройскую, а теперь уже бессильную, но все еще любовью к отечеству пламенеющую грудь его украшающими. Зрители выходили, так сказать, из себя и по окончании представления громкими восклицаниями и рукоплесканиями изъявляли чувство удовольствия и признательности, вызывали почтенного инвалида. Тронутый до глубины души старец благодарил публику прекрасной речью...»

Зрители «выходили из себя». Эта сцена объясняет невероятный успех Висковатого, чьё творчество было основано на «патриотических чувствах», и по этой шкале произведения того же Александра Пушкина казались в лучшем случае легкомысленными, а в худшем - вредными.

Как написал Константин Кузьминский в книге «Отечественная война и русское общество», «драма Висковатого была первым произведением, в котором нашла отражение современная эпоха, вернее, отдельный факт современной жизни. Написанная наспех, ad hoc, она попала в центр интересов публики и с энтузиазмом принималась зрителями, искавшими в пьесе не художественных красот, не точного снимка с жизни, а того гиперболизма, яркой окрашенности, приподнятости, что наполняло их самих...» «Патриотический угар» требует гиперболизма. Чувства должны захлёстывать. Идеальный зритель тот, кто швыряет на сцену кошелёк с последними деньгами. Угар, правда, потом быстро проходит. Вместе с деньгами.

Сейчас даже текст популярнейшей пьесы «Народное ополчение» отыскать сложно, а Степана Висковатова чаще всего вспоминают не благодаря его переводам, стихам и пьесам (вроде написанных или переведённых в Пскове пьес «Ксения и Темир», «Радамист и Зенобия», «Кребильона» и «Владимир Мономах»), а из-за его доносов. Так что самое известное произведение Степана Висковатова - не перевод «Гамлета», а его донос в полицейское управление, написанный бдительным драматургом в феврале 1826 года: «Прибывшие на сих днях из Псковской губернии достойные вероятия особы удостоверяют, что известный по вольнодумным, вредным и развратным стихотворениям титулярный советник Александр Пушкин, по высочайшему в бозе почившего императора Александра Павловича повелению определенный к надзору местного начальства в имении матери его, состоящем в Псковской губернии в Опоческом уезде, и ныне при буйном и развратном поведении открыто проповедует безбожие и неповиновение властям и по получении горестнейшего для всей России известия о кончине государя императора Александра Павловича он, Пушкин, изрыгнул следующие адские слова: "Наконец не стало Тирана, да и оставший род его не долго в живых останется!!" Мысли и дух Пушкина бессмертны: его не станет в сем мире, но дух, им поселенный, на всегда останется, и последствия мыслей его непременно поздно или рано произведут желаемое действие».

Написал словно пьесу сочинил («Пушкин, изрыгнул следующие адские слова...»). Очень сомнительно, что Пушкин такое «изрыгал». Зато история сохранила для нас «патриотическое» усердие Степана Висковатова, прекрасно понимавшего, к чему может привести такой донос. Но не только вдохновение и любовь к Отечеству заставляли Висковатова - переводчика с «пушкинского» на «висковатый» - сочинять подобные письма. Он служил чиновником в Особенной канцелярии министерства полиции в 1811-1825 годах, а с созданием III отделения сделался платным агентом, получая небольшое денежное вознаграждение за собранные слухи. Литературные успехи Висковатова оказались недолговечными. Своей славой он распорядился неумело и в 20-х - начале 30-х годов прозябал, если судить по его жалобам в письмах («дошел до крайности нужд в необходимостях», «молю убежища от тюрьмы и какой-нибудь кусок хлеба»). Но это, скорее, не от неудач, а от неумения распорядиться тем, что есть.

Не только Пушкин не любил творчество Вискватова. В рецензии на пьесу Кребильона «Родамист и Зенобия», переведённую уроженцем Порховского уезда, когда тот жил в Пскове в 1810 году, Василий Жуковский раскритиковал Висковатова как переводчика. По мнению Жуковского, это был совсем не перевод. «Переводчик» менял характеры героев. «Кребильйона переводчик совсем не вошел в Радамистов характер, - писал Жуковский. - Судите сами: русский Радамист начинает восклицанием: «О! если бы враги», и проч. Не думаю, чтобы такая живость была у места в начале. Свирепое отчаяние Радамиста, глубокое, но не живое чувство есть некоторым образом спокойствие; он должен выдти из него не вдруг - и первым его словам надлежало бы соответствовать такому ужасному состоянию духа. Перечитайте в оригинале...»

Как поэта Висковатова всегда тянуло либо на экзотику («Бредит, стонет Ангола // От кошмаров ночных и хинина...»),либо на что-то на редкость «патриотическое». Самые громкие его стихотворные произведения - славословие в адрес начальства. Конечно, вершиной лести стали стихи Висковатова, посвящённые Николаю I: «Молись же Богу, Русь святая! // Свершай торжественный обет: // И кровь, и жизнь - за Николая! // Как животворный Божий свет, // Нам благодатен царь надежный // Восшёл на трон... И в прах мятежны... // И адский умысел открыт: // В благом царе - Небес Содетель // Всю венценосцев добродетель, // Всё счастье подданным явит...»

Но самые мои любимые строки Степана Висковатова - другие. Они из того же стихотворения о царе, опубликованного в «Сыне отечества» в 1826 году: «Люби, люби нас... Благодатный! // Нам жизнь тебе вручить приятно, // Нам сладостно дышать с тобой...» Есть в этом что-то мазохистское. «Люби, люби нас... Благодатный!» Это же такой сладострастный стон. Если есть желание понять, что же творится в душе подобных Висковатому «патриотов», обслуживающих любую власть, то эти строки многое объясняют. Не знаю уж, насколько им действительно приятно вручать свою жизнь другому человеку, но снять с себя ответственность они не прочь. К тому же делают это они, как правило, не бескорыстно, не без основания надеясь на материальную поддержку.И она, бывает, приходит. Но впрок не идёт. Тем более что те, кому посвящены славословия, немного стыдятся такого откровенного подхалимства. Так случилось с Александром Бенкендорфом. Он почему-то не пришёл в восторг от угодничества Степана Висковатова. Существует письменное подтверждение этого.

«Милостивый государь Борис Яковлевич! - написал раздосадованный Бенкендорф петербургскому обер-полицмейстеру Борису Княжнину. - По дошедшим до меня многократным верным сведениям, титулярный советник Степан Иванович Висковатов позволяет себе во многих частных домах и обществах называться чиновником, при мне служащим или употребляемым под начальством моим по делам, будто бы, высшей или секретной полиции. Смешное таковое самохвальство, ни на чем не основанное, может произвести неприятное впечатление насчет распоряжений правительства, и потому я долгом считаю объяснить Вашему Превосходительству, что г. Висковатов не служит под моим начальством и никогда служить не может; что я, когда он написал Оду на восшествие на Престол ныне блаженно царствующего Государя Императора, представил оную Его Величеству и удостоился получить от щедрот Монарших алмазный перстень взамен Высочайшего благоволения к сему произведению г. Висковатова. Вот на чем основывается все мое знакомство с сим чиновником...». И так далее в том же духе. Висковатов пытался монетизировать свой временный успех, но не получилось. Перестарался, выдавая желаемое за действительное. Так что пришлось Борису Княжнину вызвать агента Висковатого к себе и взять с него расписку, подтверждающую, что он ознакомлен сотношением начальника III отделения. Больше Висковатов, вроде бы, доносов не писал (бесплатно не работал), но оду Бенкендорфу всё же на всякий случай сочинил.

Агент III Отделение Локателли в 1828 году доносил управляющему III Отделения Максиму фон Фоку: «Многие смеются над известным Висковатовым, который напечатал в N XI Русского журнала "Благонамеренный" стихи, обращенные им к генералу Бенкендорфу. Находят, что они очень плохи и преисполнены подлой лести».

А потом Висковатов исчез. Навсегда.

До конца не понятно, что с ним произошло. В письмах он много жаловался, что «должен просить милостыню во имя Христа Спасителя», искал деньги для привычной ему жизни, которых всегда не хватало. Он просил «дать какую-нибудь благодетельную денежную помощь несчастному - прожившему полвека в довольствии и на эту минуту не знающему, чем пропитать себя и не имеющему даже приличной одежды». А ведь когда-то ему сопутствовал небывалый успех - если судить по словам Рафаила Зотова: «Ввечеру давали на Малом театре первое представление новой драмы «Всеобщее ополчение», и подобного успеха, подобного восторга, верно, никто не видал ни при одной пьесе».

Вдобавок, в 1830 и 1831 годахбыла  в Петербурге сильнейшая эпидемия холеры, начавшаяся в 1829 году в долине Ганга и дошедшая до наших краёв. По официальным данным, в России заболело 466 457 человек, а умерло 197 069 человек... Был ли среди них Висковатов? Неизвестно. Но он вышел из петербургского дома летом 1831 года и больше не возвращался. Тела его не нашли.

По столице распространялись необоснованные слухи о том, что в эпидемии холеры виноваты поляки (в это время проходило очередное польское восстание). В июне вспыхнул холерный бунт. Холерную больницу на Сенной площади толпа бунтовщиков разорила, попутно убив нескольких медиков и полицейских... Примерно тогда же 45-летний Висковатов и исчез. Так что при отсутствии нормального портрета, иллюстрацию я подобрал соответствующую: картину Павла Федотова «Во всём холера виновата».

«Молись же Богу, Русь святая! // Свершай торжественный обет: // И кровь, и жизнь - за Николая» - как написал  Степан Иванович Висковатов.

23 ноября, 2016 г.

Если бы Михаил Погодин жил сейчас, то его бы обязательно пригласили на ток-шоу на российского телевидение - клеймить «загнивающий Запад», как он клеймил его полтора века назад в печати. Его записки о русской политике в Европе, если бы не слегка старомодный стиль, легко сошли бы за рассуждения нашего современника -автора газеты «Завтра». «Грустно, грустно смотреть на Европу. Что сделалось с нею? Как могло случиться, что отступничество, ренегатство, самое постыдное из человеческих действий, даже в частной жизни, сделалось повсюду как-будто а Tordre du jour, без малейшего зазрения совести», - так писал историк, прозаик и издатель Михаил Погодин в «Записках о политике России», датированных 1853-1854 годами.

Михаил Погодин специализировался по древнейшей истории Руси - домонгольским временам, и многое для изучения событий той поры сделал, находя неизвестные источники.

В двухтомной «Древней русской истории до монгольского ига» у Погодина есть специальная глава - «Псков», начинающаяся со слов: «В пределах Псковского княжества, заселенного славянским племенем кривичей и составлявшего часть волости Новгородской, древнейшим городом был Изборск, в 1,5 верстах от Псковского озера, и почти в 40 от Пскова, к западу, на высокой горе, близ реки Исы и Славянских ключей».

По поводу происхождения Пскова Погодин написал так: «Псков был, вероятно, основан кем-нибудь из мужей Рюрика, которым он велел «городы рубити». Погодин рассказывает не только о временах первого тысячелетия, но и о том, что он видел в Пскове своими глазами: Ольгинскую часовню, Власьевскую часовню «при съезде на плавучий мост через реку Великую», про окрестности Снетогорского монастыря, «ближе к устью реки Великой», где «находится деревня Перино, или Ольгин городок, и Житник, или Ольгин дворец», про село Выбуты.

Противоречивость псковской средневековой политики Погодин тоже не обошёл вниманием, отметив: «Псков воевал с литвой, ссорился с Новгородом и начал сговариваться против него с немцами».

Свой очерк «Псков (из дорожных заметок)» Погодин первоначально опубликовал в «Псковских губернских ведомостях» - вскоре после того, как оказался здесь в октябре 1866 года. Он посетил Псков и окрестности по той же причине, что большинство других знаменитостей. Когда путешественники ехали на Запад - в Ригу, Ревель или куда дальше, то Псков попадался по дороге. Если они возвращались оттуда, то Псков тоже оказывался на пути. Погодин возвращался в Россию и приехал в Псков в необычный день: «...в этот день, 15 октября, случился большой крестный ход, установленный в 1813 году, в память избавления от французов... Мы поместились на пригорке у моста через Великую, которая здесь имеет почтенную ширину. Противоположный берег покрыт был густыми толпами ожидавшего народа. Другая сплошная толпа валила по горе от Кремля к мосту... Духовенство с образами едва сквозь все продиралось. Хоругвеносцы каждый шаг ступали с затруднением». Троицкий собор его не впечатлил: «Оказалось, что это здание совершенно новое..., но, вероятно, на древнем основании, что нужно было бы исследовать».

К тому времени, когда Михаил Погодин прибыл в Псков, он давно был знаменитостью. Выступал с воспоминаниями о Пушкине, с которым сотрудничал как издатель. Книги его изучались и обсуждались. Он двигался по карьерной лестнице вверх, - в отличие от многих своих друзей и знакомых, казалось бы, не имея больших перспектив, так как родился в семье крепостного (когда Михаилу Погодину было 6 лет, граф Салтыков всю семью Погодиных отпустил на волю). Погодин стал профессором на кафедре всеобщей истории Московского университета, был действительным членом Российской академии, академиком Петербургской Академии наук, во многом оппонируя Карамзину и его последователям.

Как издатель «Московского вестника», в ноябре 1828 года Погодин написал ответ тем, кто упрекал его и других авторов, критиковавших «Историю государства Российского» Карамзина. «Апофегмы Карамзина в Истории - суть большей частью общие места, - писал Погодин. - Взгляд его вообще на историю как науку - взгляд неверный, и это ясно видно из предисловия. Относительные, также великие, заслуги Карамзина состоят в том, что он заохотил русскую публику к чтению истории, открыл новые источники, подал нить будущим исследователям, обогатил язык...»

Трудам Карамзина Погодин предпочитал исторические труды Августа Шлёцера, считая, что Карамзин, в отличие от Шлёцера, некритически относился к источникам. Погодин придерживался нормандской теории происхождения русского государства.

Но самого Погодина критиковали не меньше Карамзина. Виссарион Белинский, ознакомившись новой книгой Погодина «Начертание русской истории для училищ», язвительно написал: «Невольно подвертываются мне под перо слова г. Шевырева: "Ах, эти бедные дети! Что не годится для взрослых, что боится критики - то все ссылается на подачу детям. Их невинность как будто бы должна оправдывать все недостатки сочинений». В то время с учебниками истории дело обстояло ничуть не лучше, чем сейчас. И проблема была не только в Погодине. «"Учебная книга русской словесности" г. Греча - этот сборник устарелых правил и дурных примеров, скорее способных убить чувство вкуса и склонность к изящному, чем развить их», - писал Белинский, но, обратившись к альтерантивному учебнику Погодина, радости тоже не почувствовал: «Никогда не испытывали мы такого жестокого разочарования, никогда не обманывались так ужасно в своих надеждах и ожиданиях... Мы едва верили глазам своим. Эта книга решительно недостойна имени своего автора».По мнению Белинского, книга была «составлена слишком на скорую руку».

Когда рецензия Белинского вышла в свет, Погодин записал в дневнике: «Неприятное утро у Надеждина, который имеет дух рассказывать о лае Белинского». Белинский «лаял», а караван шёл. Тем более что похвал Погодин получал больше, особенно от единомышленников - Николая Гоголя, например. С Гоголем Погодин советовался перед публикациями. В 1842 году он послал Гоголю свои путевые очерки («Прочти, пожалуйста, этот лист о Риме - нет ли чего поправить»). Гоголь быстро ответил: «Всё так, и прекрасно, живо и верно. Это лучшая статья из того, что я читал из твоих путешествий».

Художественной литературой Погодин тоже занимался, издав свои повести «Нищий», «Чёрная немочь», «Невеста на ярмарке», «Счастье в несчастье», «Преступница»....

«Чёрная немочь» не могла не попасть на глаза Белинскому. «Обращаясь к повести г-на Погодина, изданной отдельною книжкою под вышеозначенным заглавием, мы можем упрекнуть автора ее во многих несообразностях, - ухватился за не самый великий текст критик. - Кроме неестественности происшествия, служащего основанием сей повести и явно показывающего, что оно взято не с природы и не из истинного события, подробности рассказа и многословие действующих лиц носят на себе все недостатки безотчетных подражателей В. Скотта. Это показывает, что автор "Чёрной немочи" не обнял предмета своего пиитически, и, по соображении прежних его опытов, заставляет признаться, что он принадлежит к числу людей, увлекаемых общим потоком подражания, не возносящихся над тесным обзором обыкновенного, холодного передавателя чужих вдохновений...».

В «Былом и думах» Александр Герцен о Погодине тоже не забыл: «Погодин и Шевырев, издатели «Москвитянина», совсем напротив, были добросовестно раболепны. Шевырев - не знаю отчего, может, увлеченный своим предком, который середь пыток и мучений, во времена Грозного, пел псалмы и чуть не молился о продолжении дней свирепого старика; Погодин - из ненависти к аристократии. 

 Его шероховатый, неметеный слог, грубая манера бросать корноухие, обгрызенные отметки и нежеваные мысли, вдохновил меня как-то в старые годы, и я написал в подражание ему небольшой отрывок из «Путевых записок Вёдрина». Строганов (попечитель), читая их, сказал: 

- А ведь Погодин, верно, думает, что он это в самом деле написал. 

...Читая Погодина, всё думаешь, что он бранится, и осматриваешься, нет ли дам в комнате».

Итак, Белинский считал, что Погодин - подражает Вальтеру Скотту, причём подражает неумело. Но сам Михаил Погодин публично критиковал как раз западную литературу: «Литература играет ныне в Европе жалкую роль: или невежество, или пристрастие внушает её речи, преимущественно в продажных газетах и журналах, служащих отголосками партий, или потакающих толпе из корыстных видов». Такому Западу Погодин противопоставлял Россию, в которой, по мнению Погодина, живут люди особенные: «Нам Бог дал особый вид здравого смысла, который выразительно называется у нас "толком", и не имеет синонима ни на одном европейском языке. Вот к этому чистому русскому толку я и обращаюсь...».Эти слова по смыслу ничем не отличаются от тех, что публикуют сегодня члены «Изборского клуба», напирая на то, что Россия со своей особенной «духовностью» - отдельная цивилизация. Погодин тоже верил в российское мессианство.

«Есть две Европы, - рассуждал Михаил Погодин. - Европа газет и журналов и Европа настоящая. В некоторых отношениях они даже не похожи одна на другую. В настоящей Европе большинство думает о своих делах, о процентах и об акциях, о нуждах и удовольствиях, и не заботится ни о войне, ни о мире, ни о России, ни о Турции, разве в отношении к своим непосредственным выгодам. Остальное народонаселение, с журналами и газетами, можно разделить на три категорий...»

Претензии у Погодина имелись не к отдельным правительствам или странам, а ко всей Европе - к шведам, датчанам, австрийцам, немцам, французам, испанцам, итальянцам, англичанам... Все оказались против России. «За Австрией последовала Пруссия, за Пруссией - Германия, - возмущался Погодин. - С врагами, с злодеями, с Магометом, лишь бы не с нами! Как объяснить эту сверхъестественную злобу? как объяснить такое непостижимое ослепление? Русский Бог затмил их очи!..»

Жанр, в котором выступил здесь Погодин, правильнее назвать «клеймение». Погодин клеймит неблагодарных европейцев, которые не оценили многолетнего духовного и ратного труда. «Вот чем их государи отблагодарили своего отца и покровителя», - с горечью пишет Погодин, имея в виду Николая I. Впрочем, Николая Александровича Погодин иногда и критиковал - не реже, чем какой-нибудь Проханов критиковал Владимира Владимировича.

Здесь явная перекличка с тем, что публикуется в современной российской «патриотической» прессе. Кругом не просто враги, а отступники, не оценившие благородства, ума и духовной мощи «отца народов» Николая Александровича. Уж как он четверть века выступал гарантом мира и порядка (миропорядка), уж как старался - ночей не спал, а европейцы переметнулись на сторону зла. 

«Прочие европейские государи объявляют себя также против России, более или менее, -
 констатирует Михаил Погодин. - Ни один голос не раздаётся в её пользу. Даже Неаполитанский король, угощенный нами так радушно и блистательно, когда мы у него были в гостях, даже Неаполитанский король предлагает свои услуги морским державам, Датский - волей или неволей служит им; Шведский - скрывает, может быть, более опасные замыслы. Наконец, о верх посрамления! Испанская королева Изабелла хочет непременно иметь представителя в Турецком лагере, и генерал Прим с своим штабом отправляется на сцену военных действий!». В сущности, Погодин пишет о провале внешней политики России, однако полностью переваливая ответственность на страны Запада. «Вот горький плод пятидесятилетней русской политики со всеми её жертвами, благодеяниями, услугами, любезностями в отношении к Австрии, Пруссии и Германии...», - говорит он. Здесь бы и задуматься всерьёз: почему так произошло? Неужели только сильная Россия их спугнула? Была бы слабая - оставалась бы привлекательной?

Погодин не мог не видеть того, что творилось в России всё это время: крепостное право, бедность, взяточничество, цензура, подавление «национальных окраин»... Самое большое в мире государство развивалось слишком медленно, в европейской политике проявляя себя больше как «жандарм Европы» (как любили писать в советских учебниках).

То, что пишет, распираемый «патриотическими» чувствами Погодин, - свидетельство внешнеполитического краха: «Народы возненавидели Россию, и теперь русскому почти невозможно путешествовать, не подвергаясь самым чувствительным оскорблениям, кои не знают никаких границ» (у молодого Погодина была такая маленькая повесть под говорящим названием «Как аукнется, так и откликнется», к этой цитате отношения не имеющая).

Но сам-то Погодин не о крахе пишет, а о несправедливости. По мнению Погодина, европейцы отплатили чёрной неблагодарностью за всё хорошее, что сделала для европейцев Россия. Европейцы предпочли русским «магометян» (турок). «Одни ненавидят Россию, - был убеждён Погодин, - потому что не имеют о ней ни малейшего понятия, руководствуясь сочинением какого-нибудь Кюстина и двух, трех наших выходцев, которые знают свое отечество еще хуже его...».

И всё же Погодин не терял надежды, связывая ей со славянами, с которыми он считал необходимым объединиться, и тогда «вся земля встанет, откуда что возьмется, и посмотрим, будет ли нам страшен тогда старый Запад, с его логикой, дипломатией и изменою...».

Погодин всячески пропагандировал наши «православие, самодержавие и народность», противопоставляя их «логике, дипломатии и измене».

Дмитрий Святополк-Мирский в огромной «Истории русской литературы с древнейших времён до 1925 года» дал Погодину такую характеристику: «Как личность Погодин гораздо интереснее, чем как писатель. В сущности, он один из самых любопытных и сложных характеров современной русской истории, соединяющий в себе самые противоречивые черты: патологическую скупость и бескорыстную любовь к древней Руси; высокую культуру и склад ума провинциального купца; природную трусость и способность к гражданскому мужеству, как в истории с запиской, которую он во время Крымской войны адресовал Николаю I и в которой он открыто критиковал все его царствование. Всем знавшим его он внушал более или менее сильное отвращение; и все-таки была в нем такая значительность и внутренняя сила, что гениальный и сумасбродный Аполлон Григорьев взирал на него снизу вверх и считал его своим единственным учителем и руководителем. Литературная биография Погодина чрезвычайно интересна. В течение пятидесяти лет он был центром литературной Москвы, и его биография (в двадцати четырех томах!), написанная Барсуковым, фактически представляет собой историю русской литературной жизни с 1825 по 1875 гг...» (эти слова долгое время не могли быть напечатаны в СССР потому, что их автор  - вернувшийся из эмиграции Святополк-Мирский, в 1937 году был арестован, приговорён по «подозрению в шпионаже» и в июне 1939 года умер в лагере под Магаданом).

...О Погодине сегодня мало кто вспоминаетно его мысли никуда не делись, тема «кругом враги» себя не исчерпала.Ежедневно кто-нибудь если не скажет, то напишет что-нибудь в духе Михаила Погодина: «С врагами, с злодеями, с Магометом, лишь бы не с нами! Как объяснить эту сверхъестественную злобу?»

Как объяснить? Зло притягивает зло.

  24 ноября, 2016 г.

О Юлии Мартове (Цедербауме) обычно вспоминают в связи с Ульяновым (Лениным). В Псков в 1900 году Мартов тоже приезжал к Ленину - создавать газету «Искра». Но стоит знать, что история его взаимоотношений со Сталиным ещё интереснее. Мартов, наверное, единственный человек, кто судился со Сталиным. И это было уже в те времена, когда Сталин в Советской России был влиятельной фигурой - членом правительства. О Сталине как уголовнике, грабившем до революции банки, впервые в печати заговорил именно Мартов.

Это было 18 марта 1918 года. Мартов в газете «Вперёд» опубликовал статью о том, «что кавказские большевики примазывались к разного рода удалым предприятиям экспроприаторского рода, хорошо известно хотя бы тому же г. Сталину, который в свое время был исключен из партийной организации за прикосновенность к экспроприациям»(журналистикой Мартов занимался с юности и одно время был даже корреспондентом «Петербургских ведомостей» и «Нового времени»).

Сталин (Джугашвили) возмутился и подал на Мартова в Революционный трибунал - за клевету («С такими обвинениями, с какими выступил Мартов, можно выступать лишь с документами в руках, а обливать грязью на основании слухов, не имея фактов - бесчестно»). И вот Сталин и Мартов встретились в суде. Суд был, конечно, особенный - революционный. Но даже там требовались свидетельские показания. Об этом процессе в печати, в том числе и партийной газете «Правда» - в статье «Дело Мартова» - упоминали. Если судить по этой заметке, Мартов и на суде продолжал настаивать на своём, бросив «обвинения т. Сталину в исключении его из партийной организации за прикосновенность к экспроприациям». Мартов ссылался на решение от 1908 года областного комитета Закавказья об исключении Бакинского комитета С-Д (в котором состоял тогда Сталин).

О налёте на инкассаторов, в организации которого подозревался Сталин, написано во многих книгах. Но если говорить коротко, то короче чем околоточный надзиратель не скажешь: «Протокол. 1907 года, июня 13 дня, гор. Тифлис. Я, околоточный надзиратель 4-гоучастка Светлаков, составил настоящий акт в следующем: сего числа, в 11 часов злоумышленники, пользуясь общей паникой публики и невозможностью дать сопротивление конвоя и среди поднявшегося от взрывов дыма и удушливых газов, схватили мешки с деньгами, которых, по заявлению кассира Курдюмова, было 250 тысяч рублей, открыли в разных концах площади револьверную стрельбу и вместе с деньгами скрылись. От взрывов снарядов выбиты все стекла домов и магазинов по всей Эриванской площади...». В марте 1918 года надо было в большевистском суде доказать, что к вооружённоум налёту был причастен Сталин. И Мартов взялся за это дело.

Судя по статье в «Правде», Мартов хотел, чтобы на суд вызвали свидетелей - Джибладзе и Рамишвили. Сталин считал, что можно обойтись и без них (где их найти?). С Закавказьем в то время взаимоотношения были непростые. Тем не менее, решено было свидетелей поискать. Задача выполнить поручение досталась социал-демократу и историку Борису Николаевскому. Это был тот самый Николаевский, который, оказавшись в эмиграции и лишённый советского гражданства, позднее напишет целую книгу «Тайные страницы истории», в которой в том числе рассказывается и о том, откуда до революции брали деньги большевики.

Николаевский обнаружил свидетелей, записал их показания, подтверждавшие слова Мартова, и вернулся в Москву. Но за это недолгое время протоколы первого заседания суда куда-то исчезли.

Думаю, что в этом процессе всё же победил Мартов. Когда большевики поняли, что опровергнуть его слова будет сложно, они просто поменяли тактику. Ревтрибунал решил, что дело по обвинению Мартова в клевете не подсудно революционному трибуналу и оставил его без рассмотрения. До того как нашлись свидетели, дело было подсудно, а потом вдруг перестало быть. Чтобы хоть как-то наказать Мартова, ему вынесли «общественное порицание» за оскорбление Советского правительства. Это было ничто. Стало понятно, что аргументов, опровергающих слова Мартова по существу, у Сталина и других большевиков не нашлось.

Имеется и другая версия произошедшего. Будто бы Сталин вынужден был признать своё исключение из партии РСДРП «за экспроприацию», но утверждал, что оно было незаконно, потому что в Тифлисе, и в Баку организации РСДРП контролировались меньшевиками.

Сталин впрямую об участии в «эксах» нигде не говорил, но в некоторых его статьях проскакивают такие фразы: «У народа не было, либо было слишком мало оружия, - как бы вы сознательны ни были, голыми руками против пуль не устоять! Да, справедливо ругали нас, когда говорили: деньги берёте, а оружия не видно». Так Сталин (под псевдонимом Товарищ К.) написал в изданной в 1906 году брошюре «Современный момент и объединительный съезд партии». Деньги будто бы «брали» на закупку оружия.

Немецкий писатель Эмиль Людвиг, когда в 1931 году записывал трёхчасовое интервью со Сталиным, сказал ему: «В Европе вас изображают как кровавого царя или как грузинского бандита».  В своей книге Людвиг объяснил, почему он заговорил со Сталиным об этом («Поскольку вся эта история замалчивалась в официальной биографии Сталина, хотя и было достаточно определенно установлено, что он имел прямое отношение к ограблению»). Эмиль Людвиг ожидал, что Сталин «многословно будет отрицать данный факт». Однако если верить Людвигу, всё вышло иначе: «Сталин начал тихо смеяться, несколько раз моргнул и встал, впервые за все наше трехчасовое интервью. Он прохаживался своей неторопливой походкой и взял написанную на русском языке свою биографию, но, конечно, в ней ничего не было по вопросу, который я поставил. «Здесь вы найдете всю необходимую информацию», - сказал он».

Итак, Сталин не стал отрицать своего участие в ограблении банка. «Вопрос об ограблении банка был единственным, на который он не ответил, - написал Эмиль Людвиг. - ... Его манера уклоняться от ответа по-новому высветила мне его характер. Он мог бы отрицать это; мог бы признать это; он мог бы изобразить всё это дело как легенду. Но вместо этого он действовал как настоящий азиат...».

Скорее всего, Сталин действительно руководил тем кровавым налётом в центре Тифлиса.

Опубликовавший в 1963 году в США воспоминания о Сталине Ражден Арсенидзе подтверждал слова Мартова и называл фамилию того, кто председательствовал на партийном суде, где Сталина судили за грабёж: Сильвестр Джибладзе. Его-то, наверное, и разыскал Никольский весной 1918 года, выполняя поручения Ревтрибунала. Скорее всего, это был тот самый Сильвестр Джибладзе, учившийся в той же Тифлисской духовной семинарии, что и Джугашвили и прославившийся тем, что в 1885 году был  исключён  из семинарии за избиение писателя, ректора и протоиерея Павла Чудецкого (ректор вроде бы назвал грузинский язык «собачьим языком»). Чудецкого убьют прямо в своей квартире через год - в 1886 году (это сделает другой исключённый семинарист - 19-летний Иосиф Лагиев). Вот в такой атмосфере воспитывался Иосиф Джугашвили («собачий грузинский язык», драки, убийства из мести...). В том самом интервью Эмилю Людвигу Сталин коснулся темы семинарии, в которой было принято доносить, следить и отправлять в «тёмную комнату», семинарии, где царил «издевательский режим» и «иезуитские методы». Сталин говорил, что именно это сделало его революционером-марксистом. По-видимому, грабителем это его тоже сделало, хотя тот же Джибладзе грабежами не занимался. Лев Троцкий в книге о Сталине о Джибладзе тоже не забыл: «За десять лет до вступления Сталина в семинарию Сильвестр Джибладзе ударил преподавателя за пренебрежительный отзыв о грузинском языке. Этот Джибладзе стал затем инициатором социал-демократического движения на Кавказе и одним из учителей Иосифа Джугашвили». Учитель исключил ученика. Всё логично.

Так что тот отчаянный демарш Мартова в 1918 году имел всё же некоторый эффект и привлёк внимание исследователей и журналистов к тёмным эпизодам дореволюционного прошлого будущего диктатора.

Что же касается появления Мартова в Пскове в 1900 году, то это было время, когда освободившиеся из ссылки социал-демократы решали - что им делать дальше? Ленин перед приездом в Псков в Петербурге встретился даже с живущей по поддельному паспорту Верой Засулич. В столице Ленину находиться запрещалось (как и Мартову, пробывшему три года в Туруханске и собиравшемуся жить в Полтаве, где находился брат). Псков был подходящим городом для встреч - близко к столице. Юлий Цедербаум покинул Сибирь и оказался в европейской части России в марте (Мартов как-никак). Ульянов (Ленин) приехал в Псков первым в конце февраля, быстро освоился и ждал приезда единомышленников, особенно задержавшегося Мартова. «Получил сегодня письмо от Маняши (от 3. IV), - написал Ульянов из Пскова в Подольск своей матери, - дорогая мамочка, в котором она меня стыдит за молчание. Я действительно виноват, - не поздравил даже тебя и Маняшу с 1 апреля. Дело в том, что я тогда вторично "завертелся" (как выразилась Надя в письме к сибирским товарищам) по случаю приезда долгожданного путешественника (который теперь уже, вероятно, приехал к себе домой)». «Долгожданный путешественник» - это Мартов. Отношения с Мартовым у Ульянова тогда были дружеские. Он даже потом песенку, сочинённую Мартовым в Сибири, иногда под нос напевал: «Там, в России, люди очень пылки, // Там под стать геройский им наряд, // Но со многих годы дальней ссылки // Быстро позолоту соскоблят. // И порывы эти все сведёт на ноль // Сдобренный махоркой алкоголь».

Письма из Пскова в разные концы отправлялись вполне невинные, бытовые. Прямым текстом старались ничего не сообщать. Если рассказывали о революционных делах - шифровали. Инженер Степан Радченко, тоже специально приезжавший в Псков для встреч с Ульяновым и Мартовым, получил предложение шифровать письма по стихотворению Лермонтова «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана // С свинцом в груди лежал недвижим я; // Глубокая еще дымилась рана, // По капле кровь точилася моя...»). Это было одно из любимых стихотворений Ленина, он любил не только его, но и романс Балакирева, написанный на эти слова. А вот для переписки с Мартовым решили использовать стихотворение Пушкина «Брожу ли я...» («Брожу ли я вдоль улиц шумных, // Вхожу ль во многолюдный храм, // Сижу ль меж юношей безумных, // Я предаюсь моим мечтам...»).

Мартов тоже увлекался стихами, и не только чужими. Случай с песенкой про махорку и алкоголь - не единичный. Он сочинял песни, известные в революционной среде: «То не зверь голодный завывает, //  Дико разыгралася пурга. //  В шуме ветра ухо различает // Хохот торжествующий врага. // Смело, други, смело, // И над долей злой // Песней насмеемся // Удалой!»

В Пскове сложился недолговечный «тройственный союз»: Ленин-Мартов-Потресов (о Потресове читайте здесь 31 августа). Революционеры договорились о дальнейших действиях (не только о создании газеты «Искра»). Первоначально собирались издавать подпольную газету «Искра» в России.

 «Мы пока что должны были считаться с желанием практиков попробовать её издание в России, - писал Мартов. -  Ульянов должен был остаться в Пскове до партийного съезда и один или вместе со мной представлять на нем нашу группу...». Но потом всё же передумали и предпочли заграничный вариант. Вскоре пути Ленина и Мартова разойдутся - намного раньше, чем Ленин придёт к власти. А после разгона Учредительного собрания Мартову станет всё окончательно ясно. «Дело не только в глубокой уверенности, что пытаться насаждать социализм в экономически и культурно отсталой стране - бессмысленная утопия, - написал Мартов в 1918 году, - но и в органической неспособности моей помириться с тем аракчеевским пониманием социализма и пугачевским пониманием классовой борьбы, которые порождаются, конечно, самим тем фактом, что европейский идеал пытаются насадить на азиатской почве... Для меня социализм всегда был не отрицанием индивидуальной свободы и индивидуальности, а, напротив, их высшим воплощением».

Нельзя сказать, что Мартов был единственный, кто предрекал в России не то что диктатуру, а что-то вроде новой монархии. Но он был одним из немногих, кто хорошо и лично знал всех кандидатов в «цари» (Ленина, Троцкого, Сталина...). «Под покровом "власти пролетариата" - писал он в 1918 году, - на деле тайком распускается самое скверное мещанство со всеми специфическими пороками некультурности, низкопробным карьеризмом, взяточничеством, паразитством, распущенностью, безответственностью и проч. И ужас берёт меня при мысли, что надолго в сознании народа дискредитируется сама идея социализма. Мы идём через анархию несомненно к какому-нибудь цезаризму».

В 1918 году Мартов уже созрел для ареста, но Ленин его арестовывать не решался. Всё-таки, их связывало долгое знакомство. Их даже однажды полиция выследила и задержала вместе. Это произошло вскоре после псковской встречи 1900 года («...прибывшие 20-го сего мая самовольно в С.-Петербург не имеющие права жительства здесь Юлий Цедербаум и Владимир Ульянов наблюдались в течение целых суток. Они остановились по Большому Казачьему переулку в доме Геймана, кв. № 6...», - сообщал агент Охранного отделения). Точнее, Ульянова задержали на следующий день, но это неважно. Так что Ленину было неловко арестовывать Мартова за «контрреволюционную деятельность». Виктор Чернов, о котором читайте здесь 19 ноября, сравнил Мартова и Ленина: «Более стихийный человек, Ленин, бывал обычно сильнее интеллектуально более тонкого и богатого по натуре Мартова».

«Более тонкий и богатый по натуре», к облегчению Ленина, отправился умирать в 1920 году в Германию, а мог бы и в Датское королевство (Троцкий в «Истории Русской революции» назвал Мартова «Гамлетом демократического социализма»).

Продолжение следует

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий