Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Дневник наблюдений. ХXIV

Каляев(Продолжение. Начало в №№ 345-366).На постепенно обновляющемся сайте «Псковской губернии» появился раздел «Блоги», где я каждый день теперь что-то пишу. Без выходных.  Это стихотворные тексты, но каждый из них предваряется каким-то комментарием или наблюдением. В полном объёме записи лучше читать в блоге «ПГ», там и картинки есть. А здесь я буду  выставлять те самые комментарии и наблюдения, без стихов. Получается что-то вроде дневника.  

 

2 декабря, 2016 г.

Партийную кличку «Поэт» Иван Каляев получил потому, что действительно сочинял стихи.  Литературоведы, которые пишут, что стихи Каляева повлияли на Александра Блока, слегка преувеличивают. Повлияли не стихи, а то, что сделал Каляев в свободное от написания стихов время. Поэтому на протяжении всего ХХ века террориста Каляева в своих произведениях подразумевали десятки русских прозаиков и поэтов, включая Бориса Пастернака, Максима Горького, Александра Куприна... Блок тоже не был исключением, когда сочинял поэму «Возмездие», самые известные строки которой: « В те годы дальние, глухие, // В сердцах царили сон и мгла: // Победоносцев над Россией // Простёр совиные крыла...»

В какое-нибудь другое время в другой стране Иван Каляев стал бы старательным адвокатом, попутно печатая стихи в либеральной прессе  (он учился на историко-филологическом факультете Московского университета, а потом перешёл на юридический факультет Санкт-Петербургского университета). В предреволюционные и революционные годы его стихи были созвучны мрачному времени: «О, если б голос мой мог пробуждать сердца! //  Я б всех сзывал на бой немолчным сердца криком. // Волшебным блеском слов я б увлекал бойца // И был бы громом дел мой клич в бою великом. // Огнём мятежных чувств спалил бы я всю ложь. // Рассеял бы всю муть бессилья, лицемерья. // Заветом властных душ смутил бы робких дрожь // И светом бодрых душ спугнул бы мрак безверья...»

Даже вступив на революционный путь, он всё-таки предпринимал успешные попытки печататься - хотя бы в газете «Северный Край», где публиковались ЛуначарскийБердяев, Ремизов. Известна переписка Каляева с Брюсовым. Большим поэтом он не стал бы, но пропасть ему бы не дали.

В Пскове Иван Каляев оказался незадолго до покушения на Вячеслава Плеве. К нашему городу Каляев отношения не имел, но такова была рекомендация Бориса Савинкова - перед акцией уехать подальше, чтобы вернуться утром в день «исполнения приговора» (о Савинкове читайте здесь 1 декабря). Вместе с Каляевым в Псков поехала Прасковья Ивановская - одна и ветеранов революционного движения, до партии эсеров входившая в «Народную волю», сестра жены писателя Владимира Короленко. Когда в 1904 году шла подготовка убийства министра внутренних дел Плеве, она в ней участвовала - под видом кухарки жила на конспиративной квартире с Борисом Савинковым, Дорой Бриллиант и Егором Созоновым.

Ивановская, прожившая долгую жизнь и умершая в 1935 году в СССР, оставила воспоминания, из которых мы многое знаем о взаимоотношениях среди террористов - об Азефе, Савинкове, Созонове, Каляеве... По словам Ивановской, «Поэт», остававшийся на своем посту торговца вразнос, 6-го должен был ликвидировать своё дело и вечером выехать в Псков, а 8-го утром вернуться обратно и занять назначенную ему позицию...». То есть Каляев летом 1904 года маскировался под торговца-разносчика. Он действительно занимался уличной торговлей. Торговал папиросами. Это была удобная легенда, чтобы появляться в людных местах для слежки за "объектом" или с бомбой. Хотя его всё равно полиция чуть не задержала - подозревала в продаже краденого. Ивановской передали просьбу: поехать вместе с «Поэтом» в Псков, пробыть там с ним до вечера, а вечером вернуться обратно. Когда отправлялись из Петербурга в Псков, на вокзал  III класса Каляев явился в привычном неприметном одеянии «мелкого торговца или приказчика неважного магазина. Одежда не отличалась ни новизной, ни опрятностью: сильно потертый «спинджак», рваный, сплющенный картуз и высокие сапоги. Немного впалые щеки, большие серые глаза, с тихим, задумчивым выражением, и какое-то разлитое во всех чертах поэтическое самоуглубление, по которому нетрудно было угадать с первого же взгляда человека тонкой и хрупкой организации, существо «не от мира сего», пожалуй, немного странное». Выехали на поезде вечером, приехали утром.

Это был странный ритуал. Приехать в незнакомый город, чтобы вечером уехать обратно. Ивановская рассказывала (подробно об этом можно прочесть в книге «Женщины-террористки России» Олега Будницкого): «Рано утром мы приехали в Псков, которого никто из нас ни разу не видал раньше. Город походил на большой грязный сарай, наполненный рухлядью, навозом и всякой живностью. Редкие встречные вяло, нехотя плелись, как будто бесцельно и бездельно. Избегая возбудить провинциальное любопытство, мы, купив хлеба и земляники на базаре, ушли далеко за город и там на лугу отдыхали довольно долго. «Поэт» тщательно обдумывал, в каком виде наилучше нести бомбу завтра, чтобы ловчее бросить ее и чтобы внешняя обвертка как-нибудь не помешала взрыву. Купленная стеклянная банка не казалась ему вполне подходящей формой. Теперь уже не помнится, на чем остановился «поэт», кажется, он решил просто завернуть ее в виде узелка в бельевые тряпки...»

Одно из стихотворений Каляева заканчивается словами: «Мы, ограбленные с детства, //  Жизни пасынки слепой. //  Что досталось нам в наследство? // Месть и скорбь, да стыд немой... //  Что мы можем дать народу, // Кроме умных скучных книг, // Чтоб помочь найти свободу..?» Последняя строка такая: «- Только жизни нашей миг...». С одной стороны это метафора, но умных и скучных книг и к началу ХХ века написано уже было немало, и такие литераторы как Каляев давно сообразили (вообразили), что существует более сильнодействующее средство. Долго они жить не собирались (наверное, и Прасковья Ивановская не собиралась, хотя и прожила). Так что Псков для Каляева накануне убийства Плеве  был чем-то призрачным. Городом между тем и этим светом. Промежуточной станцией. Чистилищем. Мысли террористов были далеко от Пскова. «Глаза, эти милые, большие, кроткие глаза «поэта», особенно вдумчиво, сосредоточенно задерживались подолгу на предметах, не замечая их, будто скользя по ним. Он заглядывал назад на пройденную жизнь, восторженно и с трогательной нежностью говорил о близких ему лицах, с которыми судьба крепко и навсегда связала его недолгую жизнь. Чувства глубочайшего восторга и благодарности, восхищения «поэт» питал к Савинкову, пробудившему в нем мысль и красоту подвига жизни».

В воспоминаниях Ивановской и рассказов других террористов много громких слов типа: «Наше место недолго останется пустым, наша смерть - почки грядущих цветов». Так будто бы говорил Каляев в Пскове, когда морально готовился убить и умереть самому. Одновременно он здесь мысленно прощался с родными. За три часа до отхода поезда Ивановская и Каляев вернулись из пригорода в Псков, зашли в чайную. Каляев заказал чай и попросил письменные принадлежности («поэт» долго и много писал матери в этом последнем своем прощальном письме. Через его душу, казалось, стремительно неслись разнообразные настроения, вызывавшие то детскую улыбку ребенка при виде матери, то вдруг задумчивую грусть, разливавшуюся по его бледному лицу. Он весь ушёл в эти воскресавшие в памяти образы дорогих, самых близких»).

По словам Ивановской, «В терроре он остался тем же нежным, задумчивым, с теми же грезами романтика и символиста».

Есть и такой образ - образ «нежного террориста». Ведь когда потребовалось убить великого князя Сергея Александровича, то Каляев, увидев в последний момент в карете его детей, бомбу не бросил. Сжалился. Убил великого князя в следующий раз - мстил за Ходынку. Но это была такая «нежность», от которой потом будут умирать тысячи и миллионы. Когда такие как Каляев устраняли препятствия в виде людей на пути к «светлому будущему», то всегда хотели большего. Каляев мечтал убить царя, но убил только его дядю. Царя убили другие - те, с кем будет насмерть бороться тот, кем он восхищался и кто «пробудил в нём мысль о красоте подвига жизни». Скорее это был «подвиг смерти», и ничего красивого в нём не было.

«Близился вечер, «поэт» прервал письмо, чтобы идти на вокзал, - вспоминала Ивановская. - и там все время, посреди толкучки, он был задумчив, молчалив, бессильный оторваться от охвативших его воспоминаний далеких детских лет, носившихся перед его глазами. Иногда, ничего не замечая около себя, он останавливался перед кем-нибудь, глухой ко всему окружающему. В самый последний момент отхода поезда, увозившего «поэта» в Питер, он подал мне письмо с просьбой задержать пока или бросить в огонь, смотря по последствиям; потом снял с шеи крест, вынул евангелие и передал со словами: «Возьмите, это спутники моих тяжких холуйских дней». Приезжал в Псков, чтобы избавиться от креста (единственная пятерка в апухтинской гимназии, в которой Каляев учился вместе с Савинковым, у него была по «Закону Божьему»).

Теракты эсеры часто откладывали. Плеве убьёт не Каляев, а Созонов. Каляеву придётся от своей бомбы избавляться по-другому - топить в пруду (разряжать её было опаснее, чем заряжать). Так что на свободе он пробудет ещё полгода - до покушения на великого князя.

При Ленине Каляева начнут прославлять, установив ему памятник неподалёку от Московского кремля - у входа в Александровский сад  (памятник установят в первую годовщину революции -7 ноября 1918 года). Именем его начнут называть улицы. Его речь на суде тоже станет источником пропаганды («Я - не подсудимый перед вами, я - ваш пленник. Мы - две воюющие стороны. Вы - представители императорского правительства, наемные слуги капитала и насилия. Я - один из народных мстителей, социалист и революционер. Нас разделяют горы трупов, сотни тысяч разбитых человеческих существований и целое море крови и слёз, разлившееся по всей стране потоками ужаса и возмущения. Вы объявили войну народу, мы приняли вызов!»). В то время, когда товарищ Каляева по гимназии и его кумир Савинков будет искать возможность убить Ульянова (Ленина), Ленин будет пропагандировать Каляева. Если бы Савинкова повесили в Шлиссельбурге в 1905 году вместо Каляева, то памятник возле Кремля открыли бы в 1918 году Савинкову. Всё просто.

«Я бросил бомбу с разбега, - написал Каляев в письме из тюрьмы. - Я был подхвачен вихрем взрыва. После того как дым рассеялся, я оказался у разбитых задних колес кареты. Я был ранен и обожжён, но встал... Мог ли я убежать? Мог. Но тогда это было бы убийством великого князя, а не казнью за Ходынку...»

Одно из стихотворений Каляева называется «Пусть грянет бой». Бой действительно грянул. Но разрядить бомбу значительно сложнее, чем её зарядить.

3 декабря, 2016 г.

У философа и литератора Виталия Свинцова, родившегося в Пскове в 1928 году, кандидатская диссертация была посвящена доказательству и его месту и роли в процессе познания. Свинцов исследует нестандартные формы передачи истинной и ложной информации: полуправду, ложь умолчанием... Всё это очень хорошо проецируется на биографию Фёдора Достоевского. Не случайно, Виталий Свинцов опубликовал в 1999 году в «Новом мире» свою работу «Достоевский и "отношения между полами"» с подзаголовком «Об интересе Достоевского к феномену нимфофилии». Это тема, которая обсуждается уже вторую сотню лет. Был ли Достоевский педофилом? Что в обвинениях правда и что ложь? А где полуправда?

Источников разговоров, слухов и публикаций о «педофилии Достоевского» несколько. Один из них - воспоминания Софьи Ковалевской. Одно время Достоевский был тесно связан с семьёй Корвин-Круковских (это девичья фамилия жившей в Псковской губернии Ковалевской). Немного подробнее о связи Достоевского с Псковской губернией и семьёй Корвин-Круковских можно прочесть здесь 4 сентября. Достоевский был очень увлечён сестрой Софьи Ковалевской Анной. Собирался на ней жениться.

В книгах Достоевского («Братьях Карамазовых», «Подростке» и «Идиоте») почти вся  семья Корвин-Круковских, включая отца, описана - в свойственном Достоевскому стиле. Да и сам роман «Идиот» начинается с того, что в проходящий через Псков поезд в вагон 3-го класса к князю Мышкину подсаживается Рогожин, и среди нескольких пассажиров завязывается разговор:

«- А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона  чистого  капиталу оставил? - перебил черномазый, не удостоивая  и  в  этот  раз  взглянуть  на чиновника: - ишь ведь! (мигнул он на него князю), и что только им  от  этого толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что вот  родитель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой  еду.  Ни  брат подлец, ни мать ни денег, ни уведомления, - ничего не прислали! Как  собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал...». Псков и горячка - в таком сочетании - у Достоевского в этом романе упоминаются несколько раз: «Ну,  а  я  этой   порой,   по   матушкину благословению, у Сережки Протушина двадцать рублей достал, да  во  Псков  по машине и отправился, да приехал-то в лихорадке; меня там святцами зачитывать старухи принялись, а я пьян сижу, да пошел потом по кабакам на последние, да в бесчувствии всю ночь на улице и провалялся,  ан  к  утру  горячка,  а  тем временем за ночь еще собаки обгрызли. Насилу очнулся. Что ж, опять за границу, что ли? - спросил  он и вдруг прибавил: -  А помнишь,  как  мы в вагоне, по осени,  из  Пскова  ехали, я сюда,  а ты... в плаще-то, помнишь, штиблетишки-то?». Рогожинская правда.

В воспоминаниях Ковалевской есть такой эпизод: «Мать мою он (Достоевский. - Авт.) порой приводил в ужас. Так, например, однажды он начал рассказывать сцену из задуманного им ещё в молодости романа: герой - помещик средних лет, очень хорошо и тонко образованный, бывал за границей, читает умные книжки, покупает картины и гравюры. В молодости он кутил, но потом остепенился, обзавелся женой и детьми и пользуется общим уважением...А на сердце точно кошки скребут, да все хуже и хуже. Начинает ему казаться, что должен он что-то припомнить, и вот он силится, напрягает память... И вдруг действительно вспомнил, да так жизненно, реально, и брезгливость при этом такую всем своим существом ощутил, как будто вчера это случилось, а не двадцать лет тому назад. А между тем за все эти двадцать лет и не беспокоило это его вовсе. Вспомнил он, как однажды после разгульной ночи и подзадоренный пьяными товарищами он изнасиловал десятилетнюю девочку.

Мать моя только руками всплеснула, когда Достоевский это проговорил.

- Фёдор Михайлович! Помилосердуйте! Ведь дети тут! - взмолилась она отчаянным голосом...»

Эту сцену интерпретируют совершенно по-разному. Защитники Достоевского, например, пишут, что Софья Корвин-Круковская (Ковалевская) в детстве была очень впечатлительным ребёнком и просто влюбилась в известного и немолодого писателя, а потом ему, таким образом, отомстила за невнимание (в воспоминаниях Ковалевской есть такие строки: «А ведь, может быть, у Фёдора Михайловича такой вкус, что я ему нравлюсь больше сестры, - думается мне и, по машинальной детской привычке, я начинаю мысленно молиться: - Господи, боже мой! пусть все, пусть весь мир восхищается Анютой, - сделай только так, чтобы Фёдору Михайловичу я казалась самой хорошенькой!»). Но, как мне кажется, есть более простое объяснение. Достоевский рассказывал не о себе, а о герое ненаписанного романа. Этого объяснения было бы достаточно, если бы не другие свидетельства. Самое часто цитируемое - письмо критика Николая Страхова Льву Толстому. Страхов много лет дружил с семьёй Достоевского, публично о нём ничего плохого не говорил, но вот в письме Толстому не удержался, и после смерти Толстого и Страхова это письмо в 1913 году опубликовали в журнале «Современный мир». Начинается оно со слов: «Напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, небольшое письмо, хотя тема у меня богатейшая. Но и нездоровится, и очень долго бы - было вполне развить эту тему. Вы, верно, уже получили теперь Биографию Достоевского - прошу Вашего внимания и снисхождения - скажите, как Вы ее находите. И по этому-то случаю хочу исповедаться перед Вами. Все время писанья я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство. Пособите мне найти от него выход. Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умён...».

Когда письмо напечатали в журнале, ответ вдовы Достоевского был какой-то странный: «Исполнение такого изощренного разврата требует больших издержек и доступно лишь для очень богатых людей, а мой муж всю свою жизнь был в денежных тисках». То есть если бы её муж был богат, то «развлекался» бы, а так - одни наговоры. Ответ странен вдвойне, потому что эпизод, на который ссылаются недоброжелатели Достоевского, не был типичным.  Достоевский нигде не говорил, что поставил удовлетворение своего вожделения на поток. Проблема не в том, что люди, рассказывающие о грехах Достоевского, убедительны. Она в том, что его защитники не очень убедительны. Например, они ссылаются на то, что случай с девочкой действительно был, но произошёл в другое время - когда Федя был мал и слышал об этой истории, когда играл с девочкой кучера (при этом, исследователи считают, что «детям семьи Достоевских строго-настрого воспрещались какие бы то ни было контакты с посторонними, в том числе и со сверстниками, особенно же из простого народа»).

В письме Льву Толстому Николай Страхов написал: «Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случалось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов (Павел Висковатов - историк литературы. - Авт.) стал мне рассказывать, как он похвалялся, что... в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка. Заметьте при этом, что при животном сладострастии у него не было никакого вкуса, никакого чувства женской красоты и прелести. Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, - это герой "Записок из подполья", Свидригайлов в "Преступлении и наказании" и Ставрогин в "Бесах". Одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, а Достоевский здесь её читал многим...».

Висковатов, знавший Достоевского, об этом его качестве тоже упоминал - сделав запись в альбом 15 января 1904 г.: «Достоевский вечно колебался между чудными порывами и грязным развратом (растление девочки при участии гувернантки в бане) и при этом страшное раскаяние и готовность на высокий подвиг мученичества. Высокий альтруизм и мелкая зависть (к Тургеневу в Москве, где я жил с Достоевским в одном номере). Недаром он говорил: "Во мне сидят все три Карамазова"».

Что-то похожее о Достоевском рассказывал и Иван Тургенев (о Тургеневе читайте здесь 9 ноября). Но тургеневские слова о «развратнике-Достоевском» обычно приписываются личной неприязни. Думаю, всё значительно проще. Все упомянутые и не упомянутые люди, слышавшие от Достоевского мерзости о самом себе, не сговаривались и не мстили ему. Они всего лишь приводили слова Достоевского, принимая их за чистую монету. Некоторые основания для этого у них действительно были. Репутация Достоевского была небезупречная. И всё же получается, что источник информации один - сам Достоевский, наговаривающий на себя (или рассказывающий правду, а потом от неё отрекающийся). Вокруг его имени всегда - и при жизни, и после смерти, - возникали какие-то разговоры на темы разного рода извращений. К примеру, иногда ссылаются на то, что первоначально в рукописи «Братьев Карамазовых» отцеубийство объяснялось тем, что отец якобы в детстве насиловал Ивана Карамазова «содомским грехом», и это была месть. Однако это всего лишь литература.

Защитники Достоевского приводят аргументы, основанные на опровержениях того же Достоевского. Но опять-таки, это слова Достоевского против других слов того же человека. Кто из них был правдив? Достоевский-1 или Достоевский-2? Кто из них был здоров?

В воспоминаниях Софьи Ковалевской говорится о Фёдоре Достоевском: «Вы все, здоровые люди, - продолжал он, - и не подозреваете, что такое счастье, то счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком. Магомет уверяет в своем коране, что видел рай и был в нем. Все умные дураки убеждены, что он просто лгун и обманщик! Ан нет! Он не лжет! Он действительно был в раю в припадке падучей, которою страдал, как и я. Не знаю, длится ли это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но, верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него!

Достоевский проговорил эти последние слова свойственным ему страстным, порывчатым шепотом. Мы все сидели, как замагнетизированные, совсем под обаянием его слов. Вдруг, внезапно, нам всем пришла та же мысль: сейчас будет с ним припадок.

Его рот нервно кривился, все лицо передергивало...».

А что, если Достоевский, таким образом, щекотал нервы себе и другим? Ловил «счастье», как перед эпилептическим припадком. Это перекликается с общеизвестным антисемитизмом Достоевского, хотя бы с записью 1873 года в его дневнике: «Жидки будут пить народную кровь и питаться развратом и унижением народным... Мечта скверная, мечта ужасная, и - слава богу, что это только лишь сон!»

Предаваться «мечтам скверным, мечтам ужасным...» - это одно из излюбленных состояний Фёдора Достоевского.  Больные фантазии, демонизация себя и других... Пройтись по краю пропасти, заглянуть в ад - но перед этим оказаться на секунду в раю. А после всех ужасов испытать облегчение, - потому что это всего лишь сон. Тургеневу о своих развлечениях с десятилетней девочкой в бане он тоже говорил, но взаимопонимания не встретил и свёл всё к шутке. Пошутил, дескать... А если это действительно была... нет, не шутка, а игра. Если уж копаться в человеческой мерзости, так копаться по-настоящему. Глубоко. Возможно, так он думал. Не всё плохое, что человек рассказывает о себе, хотя бы и добровольно, - правда. Признание - не царица доказательств. Это верно не только для юриспруденции. Признания Достоевского могли быть опытом издевательства над самим собой - для того чтобы получить извращённое удовольствие.

И тогда слова Александра Невзорова в статье «Мёртвые мальчики как старинная духовная «скрепа»», про то, что «этот религиозный фанатик XIX века, крепко настоянный на эпилепсии и педофилии, чересчур «заборист», приобретают несколько другой смысл. Достоевский по-прежнему остаётся «заборист». Святости в нём обнаружить трудно. Но мы просто перемещаемся из мира реальности в царство больных фантазий.

«Слишком уж много "достойных уважения людей" (говоря словами И. Волгина) было причастно к циркуляции слухов о самопризнаниях Достоевского в ставрогинском грехе, - написал Виталий Свинцов. - (Под причастностью я имею в виду приятие слухов как минимум в качестве потенциально достоверных.) И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович, Н. Н. Страхов, позднее -Л. И. Шестов и П. А. Флоренский, ещё позднее - Ю. Н. Тынянов и Л. Я. Гинзбург... Были и другие, менее именитые. Назову хотя бы профессора П. А. Висковатова или ныне забытого писателя И. Ясинского, который лично знал Тургенева и Достоевского и не сомневался, что последний был сам виноват в распространении слухов о своем "сластобесии".

К тому же, всё это «сластобесие» - совсем не единственное извращение, которое Достоевский обсуждал в частных беседах. Виталий Свинцов упоминает и о ещё одной аномалии: «Наконец, нужно обозначить ещё один эпизод, зафиксированный уже упоминавшимся Е. Н. Опочининым. (Евгений Опочин - писатель, журналист, коллекционер. - Авт.) В одной из бесед Достоевский, размышляя вслух о разного рода сексуальных аномалиях, рассказал о случае некрофилии, свидетелем которого он якобы был». 

Для религиозного писателя Достоевского было важно считать себя свидетелем всевозможных мыслимых и немыслимых человеческих грехов, оттолкнувшись от которых, ужаснувшись которым, он мог хотя бы ненадолго оказаться в персональном раю. 

В этом было его преступление и наслаждение. 

«Преступление и наслаждение» - ненаписанная книга Достоевского.

 

 4 декабря, 2016 г.

В Псков Софья Перовская приехала в три года. Отец - Лев Перовский - получил новое назначение, став псковским вице-губернатором. Дом подобрали подходящий - в самом центре города. Он принадлежал купцу Курбатову. То, что там жила в будущем знаменитая террористка Софья Перовская, позволило этому дому уцелеть до сих пор. Удивительно, что улицу, на которой она жила, при переименовании назвали не её именем. Теперь она не Великолукская, а Советская. А улица Софьи Перовской находится на Запсковье - идёт от ипподрома в сторону реки Псковы, заканчиваясь на высоком берегу возле храма Константина и Елены постройки XVI века. Этот старинный храм находится неподалёку от дома, в котором убили священника Павла Адельгейма.

Если бы сочинять приключенческий роман с нуля, не обращаясь к документам, то эта история вызвала бы заведомое недоверие. Слишком уж она книжная. Небольшой провинциальный город. В центре города соседствуют дома с садами (сейчас это Детский парк). По одну сторону ограды играет маленькая девочка - дочь вице-губернатора, по другую - мальчик, сын губернатора. Потом они играют вместе. Проходит четверть века. Мальчик участвует в уголовном процессе как прокурор, пытаясь доказать, что та самая девочка, которая давно выросла, заслужила смертную казнь - за убийство царя. Мальчика звали Николай Муравьёв, а девочку - Софья Перовская. Да к тому же ко всему этому имеет отношение ещё один человек - дед писателя Владимира Набокова Дмитрий Набоков (о нём можно прочесть здесь 25 ноября). Набоков, который готовил этот процесс по делу «первомартовцев», тоже имел отношение к Пскову - он в нём родился.

Не все псковские губернаторы достойны упоминания, но Валериана Муравьёва упомянуть стоит. Он прибыл в Псков примерно тогда же, когда и отец Софьи Перовской Лев Перовский. В будущем отец Перовской станет петербургским губернатором и пострадает от террористов. Нет, на него не покушались, но при нём в Петербурге Каракозов стрелял в Александра II. И Перовского уволили. А спустя пятнадцать лет на Александра II устроит настоящую охоту дочь Льва Перовского.

Род Перовских был не простой. Софья Перовская приходилась правнучкой  графу Алексею Кирилловичу Разумовскому - министру народного просвещения России. (Разумовский разработал устав и открыл Царскосельский лицей, был дедом Алексея Константиновича Толстого... А внебрачным сыном графа Алексея Разумовского был генерал Василий Перовский, вдохновивший Григория Данилевского на написание романа «Сожжённая Москва»).

Существует легенда, что русская императрица Елизавета в 1742 году вступила в тайный брак с Алексеем Григорьевичем Разумовским, которому Алексей Кириллович доводился племянником. А происходило это, когда императрица  посещала имение Покровское-Рубцово и село Перово. В Перово будто бы и состоялось венчание. По этой причине возникла фамилия «Перовские». И в такой семье родилась революционерка, убившая в 1881 году российского императора.

В семье губернатора Перовского Софья оказалась не единственной революционеркой. Её родной старший брат Василий Львович тоже примыкал к «народникам», входил в кружок «чайковцев». Впервые его арестовали в 1874  году, а в 1881 году отправили на каторгу в Тобольскую губернию.

Одна из лучших художественных книг, в которых действует Софья Перовская, - роман Марка Алданова «Истоки»:

«-  Говорят, эта Перовская принадлежит к высшей придворной аристократии. Будто  бы  она  еще  недавно  на  балах в Зимнем дворце танцевала с великими князьями.     

 - Едва  ли. Я немного знал ее отца, - сказал Муравьев. - Не очень хороший был  человек,  настоящий  деспот.  Они небогаты и, настолько мне известно, к придворной аристократии не принадлежат. Эту бедную девушку я не знал.

-  Почему  же  она  "бедная  девушка"?  - спросил Коля, не желавший все время молчать в обществе взрослых. Но профессор ничего ему не ответил. 

-  А  вы,  Иван  Константинович,  знали  Перовскую?  -  спросил  доктор Валицкого, который, по своему обыкновению, молчал.

- Да, встречал.

-  Что  же  вы  о  ней  думаете,  если не слишком нескромно вас об этом спрашивать?

-  Ничего  не думаю... Они недавно приговорили царя к смерти. По-моему, это чрезвычайно глупо».

Действительно, занятие было не самое умное - убивать царя. Думали, наверное, что если убить нескольких царей подряд,  так сказать - ускорить жизненный цикл, то рано или поздно во главе страны окажется кто-нибудь подходящий. Не получилось.

В воспоминаниях революционера Николая Морозова («Повести моей жизни») есть такие строки: «Вбежала маленькая живая шатенка с небольшим кругленьким личиком и детскими чертами. Это оказалась Перовская, оставившая недавно придворную среду, чтобы идти вместе с нами в народ...». Но, судя по всему, «придворную жизнь» она никогда не вела. Хотя отец, очевидно, был бы не против. Однако против была дочь, довольно рано начавшая общаться с вольнодумными сверстниками и сверстницами. Об этом мы знаем благодаря её родному брату Василию и его книге «Воспоминания о сестре», вышедшей в 1927 году. Василий Перовский рассказал о «золотой поре детства»: когда он в Пскове вместе с маленькой сестрёнкой, которая была на четыре года младше него, катался на санках с ледяной горки и на коньках на губернаторском пруду... Они вместе секли крапиву деревянными мечами, убегали в лес, разводили костры, ловили в пруду карасей, играли на плоту в пиратов, катались на пароме... Однажды Коля Муравьёв упал в воду и начал тонуть... Гувернантка бестолку суетилась, а Вася и Соня вытаскивали Колю Муравьёва - будущего министра юстиции и генерал-прокурора, а потом посла России в Италии. Но главная миссия Николая Муравьёва была другая - произнести на суде над Перовской, Желябовым и другими народовольцами: «...Подвергнуть смертной казни через повешение...»

Псковская «золотая пора» прошла, впрочем, быстро. Вице-губернатором Лев Перовский был с 26 июля 1857 по 2 августа 1859 года. Разрыв с отцом произошёл у Софьи значительно позже, когда она училась на женских курсах. Судя по воспоминаниям её старшего брата, это выглядело традиционно. Отец сказал в гневе: «Или ты порвёшь всеми этими стриженными дурами - или чтобы ноги больше не было в моём доме! Выбирай». Вот она и выбрала.

Перовская принимала участие не только в самом роковом из покушений на Александра II. Некоторые предыдущие - неудавшиеся - покушения она тоже готовила. Например, когда под откос хотели отправить императорский поезд и рыли подкоп под железнодорожное полотно. У Марка Алданова в романе «Истоки» это выглядела так: «...в доме оставались  только Перовская и Ширяев. Уходившие старательно шутили: - "Что, Сонечка,  спать  верно не будете?" - "Я? Буду спать как сурок!" - поспешно и тоже  очень  весело  отвечала  Перовская.  - "Ну, приятных снов", - говорили товарищи и вздыхали свободно, выйдя из дома. 

Взрыв  должен  был  быть  произведён  из сарая, из которого удобно было наблюдать  за  железнодорожным  полотном:

-  Неужто  ещё  спите?  Эй,  проснись,  мужичок!  -  радостным  голосом закричал  Михайлов.  За  дверью  послышались шаги и в комнату, широко зевая, вошла  Перовская,  в  своем  чистеньком  мещанском  платьице.  За два месяца работы  на подкопе она очень исхудала, её небольшое круглое лицо вытянулось, румянец  исчез. "Краше  в гроб кладут! Если б ещё несколько дней ждать, они все посходили бы с ума...».

Можно, конечно, сказать, что с «ума посходили» гораздо раньше, когда устроили охоту на царя...

«Михайлов  осторожно проверил контакты, - сказано у Марка Алданова. - От спирали одна проволока спускалась  в  подвальный  этаж, другая выходила наружу и по плинтусам дома, затем  по двору, под слоем насыпной земли, шла в сарай. Вероятно, можно было бы  расположить провода проще, но Гартману нравилось, что спираль помещается в  сундуке  с  бельем.  Он  любил  эффекты.  Быть  может, по той же причине, неподалеку  от  сундука  стояла  бутыль  с  динамитом:  в  случае  появления полиции,  Перовская  должна  была  выстрелить  в бутыль и взорвать весь дом...»

Ни в тот раз, ни позднее Перовской стрелять не пришлось. Взорвали они не дом, а нечто большее.

Полиция действовала бездарно. Это ведь не мучить политкаторжан. Здесь требовались интеллектуальные усилия. Одно время «Желябов  и  Перовская,  под  именами  Слатвинского и Воиновой, жили по 1-ой  роте Измайловского полка в небольшой квартире из двух комнат с кухней, - писал Марка Алданов в «Истоках». -  Прислуги  они  не  держали, людей принимали мало, никаких писем не получали. Время  было  тревожное,  полиция  приказывала дворникам большого дома No 18, Петушкову и Афанасьеву, держать ухо востро. Слатвинский и Воинова выдавали себя  за  брата  и сестру. Этому дворники не верили и ухмылялись. Подозрений же  против  них  до  последних  дней  не имели. И лишь в самом конце февраля околоточный  велел  особенно  следить за квартирой No 23. У полиции возникли смутные подозрения.  Дворники  потому  не считали этих жильцов братом и сестрой, что Воинова не сводила со Слатвинского глаз.   Перовская  хорошо  скрывала  свою революционную  работу,  но скрывать любовь к Желябову было ей не под силу».

Те, кто знал Перовскую в последний период её жизни на свободе (она прожила 28 лет), рассказывали, что она была счастлива.

«Несмотря  на  переполнявшее её счастье, Перовская часто плакала, - писал Алданов. - И она, и Желябов  прекрасно понимали, что жить им осталось очень недолго. Но в его присутствии  Перовская  была  бодра,  весела и даже скрывала он него, что здоровье  её  худо... По-настоящему  в первый раз в жизни Перовская стала счастливой именно тогда, когда  её короткая страшная жизнь подошла к концу. Желябов тоже любил её, но не "до  безумия". Он  всегда  нравился  женщинам,  имел немало увлечений и никогда им большого значения не придавал».

Народоволец Лев Тихомиров, со временем превратившийся из революционера в монархиста, позже вспоминал: «...Самолюбивая, властная, с резко выраженной женской натурой, Софья Львовна всей душой полюбила Желябова и даже стала его рабой и находилась в полном порабощении».

Раба любви и ненависти.

5 декабря, 2016 г.

В последний раз я здесь упоминал Яхонтова, когда писал о Тургеневе (9 ноября). Тело Тургенева везли через Псков, а Яхонтов был одним из тех, кто принёс в вагон венок с надписью: «От председателя уездной земской управы». В то время он был председателем псковской уездной земской управы и предводителем дворянства, а до этого занимал разные должности, в том числе советника палаты государственных имуществ, директора Псковской мужской гимназии... Но об Александре Яхонтове сегодня если и вспоминают, то не как о советнике, председателе или директоре, а как о поэте.

 В 2011 году в Пскове вышла 200-страничная монография о Яхонтове под названием «Безупречный рыцарь» нового времени Александр Николаевич Яхонтов». Тогда же я поговорил с автором книги - Натальей Вершининой. И один из моих вопросов был такой: «Книга называется очень громко - «Безупречный рыцарь». Я бы не решился так назвать даже Пушкина, тем более - Лермонтова. А вы так назвали Яхонтова. Почему он рыцарь? Почему - безупречный?» - «Само выражение «безупречный рыцарь», не применительно к Яхонтову, а вообще, принадлежит Юрию Михайловичу Лотману- ответила Наталья Вершинина, - смысл этого выражения в том, что рыцарем в узком смысле можно считать любого дворянина по его сословной принадлежности. Но безупречным рыцарем может быть только тот, кто по духу является таковым - носителем благородства и духовного аристократизма. О духовном аристократизме Яхонтова писал Николай Фомич Окулич-Казарин. Поэтому я и назвала Яхонтова безупречным рыцарем. Мне хотелось подчеркнуть, что такие качества бывают в человеке обыкновенном, поскольку сам Яхонтов себя скорее умолял, нежели возвышал. И может быть как раз поэтому память о нём осталась как о порядочном, хорошем, разумном, деятельном, но, в общем, весьма заурядном человеке».

Стихи не только рождаются, но и умирают. В этом нет ничего удивительного и ничего страшного. Со временем  многое устаревает и, в лучшем случае, превращается в музейный экспонат. Такое случается даже со стихами больших поэтов. Вряд ли Александр Яхонтов был большим поэтом. Однако некоторые его стихи по-прежнему читать интересно. Причём я бы выделил не его лирику, а его сатирические вещи. И это уже само по себе необычно.

Как правило, рифмованные шутки редко переживают своё время. Однако о стихотворении «К моему Станиславу» этого не скажешь - скорее всего, потому, что в этом стихотворении есть не столько сиюминутная сатира, сколько вневременная ирония. По-моему, послание до сих пор звучит очень актуально.

К публикации стихотворение не предназначалось и появилось в письмах 1867 года, адресованных Яхонтовым своим петербургским единомышленникам - петербургской певице Софье Зыбиной и старому товарищу  Михаилу Ивановичу Семевскому.

Наталья Вершинина опубликовала это стихотворение в своей книге полностью, потому что раньше оно никогда не издавалось: «Снимись с моей свободной шеи, // О Станислав казённый мой! // Ведь не за взятие траншеи // Она украшена тобой. // Не понял я, да и едва ли // Умом бесхитростным пойму, // За что тебя мне навязали // И как безграмотному дали // Ещё и грамоту - к чему?..»

В наше время, когда за грамотами гоняются, когда ордена превращаются в побрякушки, покупаются на рынках, придумываются всяческими фондами - это звучит вызывающе. В России до сих пор выстраивается подобострастная очередь за наградами по случаю юбилеев и памятных дат. Власть приручает и приучает, раздавая налево и направо ордена и медали. Что-то похожее, только в меньшем масштабе, наблюдалось в России и в середине позапрошлого века. И вот Александр Яхонтов позволил себе по этому поводу поиронизировать. И сделал это изящно: «Рублями кровными в Капитул // Я за тебя исправно внёс, // Ты дал мне кавалерский титул, // Но счастья ты мне не принёс...». Хотя рифма "внёс / принёс" - это уже слишком...

Обсуждая название книги «Безупречный рыцарь», я сказал Наталье Вершининой: «Думаю, что некоторые его современники, особенно его начальники, уж точно с вами бы не согласились. И упрёков к Яхонтову предъявлялось тогда очень много. Почему же всё-таки ему пришлось уволиться с государственной службы?» - «Начал он свою службу в должности директора народных училищ Псковского уезда в 1858 году и к 1867 году прослужил ещё не так уж много и мог бы сделать еще немало для Псковского уезда. Но не получилось, потому что, вероятно, в понятие «рыцарство» обязательно входили такие качества как безупречная честность, обязательная гуманность, внимание к низшим. И это было замечено псковичами того времени. Многие в Пскове были недовольны Яхонтовым, его взглядами, его демократизмом. Это не совпадало с каким-то стереотипом среднего чиновника. При этом известно, что в 1859 году он уже начал реформу по образованию крестьянского хозяйства, иными словами - освобождал своих крестьян. Известно, что он старался ввести крестьянских представителей в органы управления. Но его конкретный конфликт возник на денежной почве. Он касался некоей суммы, которую он, якобы, остался должен. Хотя на самом деле он говорил, что ему самому были должны эту сумму. Но дело, видимо, не в сумме, а в принципах, которые побудили его ехать в Петербург и обращаться в министерство Народного просвещения, обращаться к министру и его помощнику, и доказывать свою правоту. Сначала он не говорил об отставке и старался найти компромиссный путь. Потом он понял, что это невозможно и что он все равно останется виноватым... Всё-таки, была права его внучка Анна Николаевна Яхонтова-Высоцкая, которая писала о том, что его вольнолюбие послужило причиной того, что он не согласился оставаться на службе».

Яхонтов не всегда конфликтовал с начальством. Его продвигали по службе и награждали. В 1862 году дали Орден Св. Станислава 2-й степени. Тогда он награды отказываться не думал и воспринимал её как заслуженную. Однако спустя пять лет, когда его уволили с должности директора народных училищ, взгляды Яхонтова претерпели изменения.  К тому времени он вступил в конфликт с попечителем Петербургского учебного округа князем Павлом Ливеном. Жизнь повернулась к Яхонтову с несколько иной стороны. Противостояние закончилось тем, что Яхонтов уволился согласно прошению по болезни и получил пенсию 900 рублей в год. И с этого же времени у Яхонтова начинается новый период в жизни. Он, надо полагать, в своем послании обращался не только к своему ставшему ненужным ордену: «О, сколько раз ты был свидетель // Моей тоски, моих тревог, // Когда с звездою педагог, // Осуществляя добродетель, // Являлся к нам в псковскую глушь...».

Яхонтов обращался и к самому себе. Пересматривал свое отношение к действительности. От государственной деятельности он перешел к общественной, менее доходной. Поездил по заграницам и, вернувшись в Россию, стал земским деятелем, избирался на должность председателя Земской управы.

В сатирических стихах Александра Яхонтова то и дело описываются обстоятельства, которые характерны и для наших дней. Вот хотя бы отрывок из стихотворения «Статистический комитет»: «Говорят, что опять Статистический // Возникает у нас комитет! // Он является периодически // С губернатором новым на свет. //  Как в периодах русской словесности - // Этой книги из белых листов - // Русский ум пропадал в неизвестности // В глубине до петровских веков, // Так и наш комитет не похвалится, // Что работают наши умы; // Поживет, поживет - и провалится // В бездну хлада, забвенья и тьмы».

В мире, который со знанием дела описывает Яхонтов, властвуют бездушные цифры. Вроде бы, всё подсчитано, всё учтено. Но радости это не приносит, потому что это мёртвая статистика: «...Дальше мысль возникает счастливая: // Проституткам итог подвести. // Дальше - новая рубрика: следуют // Цифры плутней, разбоев и краж, // Что суды окружные преследуют, // Словом - всякий скандал и пассаж. // Как точнее собрать эти сведенья?»

В 1873 году Яхонтов вернулся в Псковскую губернию, к дворянам которой принадлежал, - в надежде, что увидит перемены к лучшему. Как-никак, в России  проходили реформы. Но действительность его разочаровала. В рифму описывая увиденное, он свое стихотворение так и озаглавил: «Старый грех». Яхонтов узнал родную Псковскую губернию, для которой все так же были характерны газетные скандалы («Так-с, но скандальным происшествием, // Газетным громовым известием // Не удивишь ведь никого»), воровство, взятки... Здесь отличились судейские, там - прокурорские. Казначей с корыстными целями залез в государственную казну. Его примеру последовал видный общественный деятель, о котором Яхонтов с сожалением сообщает: «Управой земскою вертел // И слыл душою неподкупною, // Всё ж под конец не утерпел // И суммой поживился крупною».

Так что же, по мнению Александра Яхонтова, есть старый грех? Он и это объясняет со свойственной ему иронией: «Тут только понял я комизм // Моей наивности младенческой! // Тут наконец-то, взявши в толк, // Что имя казнокрадам - полк, // Что взятки - зло заматерелое, // А грех - лишь кража неумелая, // Я устыдился и - умолк!.. ».

«С начальством он вообще не ладил», - сказал я, когда познакомился с биографией Яхонтова поближе. «Его сложные отношения с официальными сферами были связаны с тем, что в идеологии он старался выделить общечеловеческое содержание и не примыкал ни к одной группе, - ответила автор книги о Яхонтове Наталья Вершинина. - В этом была его особенная черта. Поэтому когда он уже после отставки отправился в журнал «Отечественные записки» со своей статьей о «Фаусте» Гёте, то ему было сказано, что он не принадлежит кругу «Отечественных записок», хотя он там печатался, и что статья в журнале опубликована не будет. То есть он нигде не чувствовал себя до конца своим. Хотя некрасовские «Отечественные записки» были ему ближе всего». «Как раз то, что он ни к какому кругу не примыкал - свидетельствует о его незаурядности. Потому что заурядности как раз любят непременно к кому-нибудь или к чему-нибудь пристроиться». - «Да, заурядности удобнее опираться на какую-то тенденцию и считаться поэтом какого-то направления, определенной школы. «Отечественные записки» под началом Некрасова и Салтыкова-Щедрина - это демократический орган, а «Наблюдатель», с которым Яхонтов тоже сотрудничал, считался реакционным. Но Яхонтов именно в «Наблюдателе» напечатал одну из своих лучших работ - «Общество и народ в период Французской революции».

Одно из самых важных событий в жизни Яхонтова было связано с Пушкиным. По воспоминаниям внучки Яхонтова, ссыльный Пушкин приехал к отцу Александра Яхонтова Николаю Яхонтову в имение Камно Псковской губернии, а юный Александр Яхонтов, которому тогда было либо пять, либо шесть лет, читал перед Пушкиным стихи. Когда Александр Яхонтов подрастёт, то отправиться учиться в Царскосельский лицей. А когда Пушкина убьют, судьба распорядится так, что Николай Яхонтов - камергер и чиновник - получит задание - передать одно из писем, которое как раз касалось инструкции по сопровождению тела Пушкина из Петербурга в Псковскую губернию. На эту тему с Натальей Вершининой мы тоже поговорили. «Лично он это письмо передавать не стал, сказавшись больным, - сказала она. - И внучка Александра Николаевича полагает, что он это сделал специально, поскольку человек он был очень мудрый и гуманный».

Мудрый и гуманный чиновник - это явление редкое. Похоже, что его сын Александр многое от отца унаследовал. Наталья Вершинина считает, что Яхонтов «сделал очень многое для борьбы со всякого рода невежеством, казенщиной и бюрократией, и он предпринимал для этого реальные шаги, чем, в конце концов, и вызвал недовольство высокого начальства».

Если бы какой-нибудь безжалостный человек попросил бы из всего творчества  Яхонтова выбрать всего лишь одну-две строки, то я бы сделал это легко. Эту строку надо искать в любопытной зарисовке, озаглавленной «Эксцентрическая идея, родившаяся между двумя квартетами». Яхонтов был большой любитель музыки и много о ней писал - и в стихах, и в прозе. И вот однажды ему на ум пришло: «Я слушаю квартет с завистливой улыбкой, // Мне кажется, что я не музыкант - ошибкой, // Что музыка кругом меня, как есть! // Хотел бы я быть итальянской скрипкой, // Иль, скорчившись, внутри её сидеть; // Прижаться в угол, не касаясь // До верхней деки головой // Иль только в душку упираясь // Иль обхватив её рукой...»

Несколькими словами автор выразил и большую любовь, и белую зависть, и силу, и бессилие... Здесь переплелись романтика и ирония, столь свойственные Яхонтову.

 6 декабря, 2016 г.

В декабре 1844 года Николай Гоголь написал Николаю Языкову: «Благодарю ещё более бога за то, что желание сердца моего сбывается. Говоря это, я намекаю на одно стихотворение твоё, ты, верно, сам догадываешься, что на "Землетрясение". Да послужит оно тебе проспектом вперед! Какое величие, простота и какая прелесть внушенной самим богом мысли! Оно, верно, произвело у нас впечатление на всех, несмотря на разность вкусов и мнений. Скажу тебе также, что Жуковский подобно мне был поражён им и признал его решительно лучшим русским стихотворением... Он несколько раз уже прочёл с возрастающим удовольствием это стихотворение, которое я читаю почти всякий день». Иногда пишут, что это Гоголь признал «Землетрясение» лучшим русским стихотворением. Нет, всего лишь Жуковский. Но это тоже немало, учитывая, что к тому времени Пушкин и Лермонтов уже написали всё, что могли.

Язык не повернётся назвать Языкова автором лучшего стихотворения Золотого века. Не поэзией восхищался Жуковский, а идеей. Стихотворение обыкновенное и у Языкова не лучшее: «Вотще! Их вопли и моленья // Господь во гневе отвергал, // И гул и гром землетрясенья // Не умолкал, не умолкал...» Стихийное бедствие, остановленное силой молитвы: «И церковь те слова святыя // В свою молитву приняла, // И той молитвой Византия // Себя от гибели спасла...» То же предназначение Языков отводит поэзии: «Так ты, поэт, в годину страха // И колебания земли, // Носись душой превыше праха, // И ликам ангельским внемли, // И приноси дрожащим людям // Молитвы с горней вышины, // Да в сердце примем их и будем // Мы нашей верой спасены». Это как ответ на анкету, на вопрос «Для чего сочинять?». Как для чего? Приносить дрожащим людям молитвы с горней вышины.

Долгое время Языков занимался совсем не этим. Его стихией были дерптские студенческие пирушки и их описание: «Какой-то мудрый говорит: // "О люди, прочь от хмеля!" // - Кто наслаждаться не велит, // Тот, верно, пустомеля! // Студент большую трубку взял // И юную Лилету // Семь раз взасос поцеловал, // Сказав ей: "Жди к рассвету!"».

С учёбой не получилось. Слишком много пировал. Хотя некоторые его предсказания оказались точны. Например, такое: «Ещё молчит гроза народа, // Ещё окован русский ум, // И угнетенная свобода // Таит порывы смелых дум. // О! долго цепи вековые // С рамен отчизны не спадут, // Столетья грозно протекут, - // И не пробудится Россия!» Так он думал в 21 год - в 1824 году. А в 1825 году написал: «Жестоки наши времена, // На троне глупость боевая! // Прощай, поэзия святая, // И здравствуй, рабства тишина!»

Близость Дерпта и Пскова сказывалась. «Лето провёл в Псковской губернии у госпожи Осиповой, матери одного здешнего студента, доброго моего приятеля,- и провёл в полном удовольствии, - написал Языков матери летом 1826 года. - Изобилие плодов земных, благорастворение воздуха, благорасположение ко мне хозяйки, женщины умной и доброй, миловидность и нравственная любезность и прекрасная образованность дочерей ее, жизнь или, лучше скажу, обхождение совершенно вольное и беззаботное...» Приехал в Тригорское ненадолго, но задержался на месяц. Ночевал в баньке - той самой, стоящей у обрыва над Соротью.

Действительно, скучно ему точно не было, тем более что в соседнем Михайловском отбывал ссылку Пушкин: «Заморской шляпою покрытый;// Спеша в Тригорское, один - // Вольтер и Гете и Расин - // Являлся Пушкин знаменитый...»

Ещё до личного знакомства Пушкин о Языкове слышал, читал его и даже о нём писал: «Клянусь Овидиевой тенью: // Языков, близок я тебе».

«Знаменитый Пушкин» не значит гениальный. Молодой Языков оказался строг, в том числе и к Пушкину, который был на несколько лет его старше. «Я читал в списке весь "Бахчисарайский фонтан" Пушкина: эта поэма едва ли не худшая из всех его прежних; есть несколько стихов прекрасных, но вообще они как-то вялы, невыразительны и даже не так гладки, как в прочих его стихотворениях. Что-то каков будет его роман в стихах "Евгений Онегин"? Его тоже, как и "Бахчисарайский фонтан", вперед расхваливают: чтобы также не обмануться!» Так рассуждал Языков в 1824 году.

Поездка в Псковскую губернию оказалась для Языкова плодотворной. Он срифмовал что-то про историю Пскова, про Арину Родионовну... Пушкин о Языкове тоже не забывал (в черновиках «Евгения Онегина» было: «Приют, сияньем муз одетый, // Младым Языковым воспетый...»). Во время общения в Тригорском Языков и Пушкин нашли общий язык, и этому имеются свидетельства - совместные пародии на слишком нравоучительные «Апологи» Ивана Дмитриева: «Фиалка в воздухе свой аромат лила, // А волк злодействовал в пасущемся народе; // Он кровожаден был, фиалочка мила: // Всяк следует свой природе».

В 2014 году на Пушкинском театральном фестивале в Пскове на Малой сцене устроили перформанс, отталкиваясь от «Нравоучительных четверостиший» Александра Пушкина и Николая Языкова. Перформанс с участием Владимира Волкова и Павла Семченко назывался «Местослов до ля ми фа». Спиной к зрителям села Маша Небесная, отвечавшая за видеоинсталляции. На театральной сцене создали антитеатральное пространство и всячески - с помощью горючих жидкостей, надетого на голову целлофанового пакета, скотча, видеокамеры и буйной фантазии - его принялись заполнять. Участникам предстояло пройти сквозь огонь, воду и струны контрабаса. Волчок (не путать с Волковым) выбирал ноты и слова из «Нравоучительных четверостиший».

Волков не Пушкин, и Семченко не Языков, но они пародировали сразу всё. Кое-что напоминало отдельные «русские народные галлюцинации» группы «Звуки Му». Контрабас на сцене никто поджигать не стал, а вот шапка на голове Павла Семченко в нужный момент вспыхнула. Это была яркая иллюстрация к четверостишью: «Одна свеча избу лишь слабо освещала; // Зажгли другую - что ж? Изба светлее стала. // Правдивы древнего речения слова: // Ум хорошо, а лучше два». Самое трогательное в этом мазохистском перформансе случилось тогда, когда девушку, приглашённую из зала, ненадолго спрятали в чехол от контрабаса. До зрителей донёсся женский голосок: «Оставьте дырочку!»

И это правильно. Без воздуха человек становится скучен и быстро умирает. Театр без воздуха тоже долго не живёт.

...Студенческие каникулы в Псковской губернии вдохновили Языкова на написание всеобъемлющего стихотворения «Тригорское» и на многое другое. Псковская губерния произвела на Языкова сильное впечатление: «Где побеждающий Стефан //В один могущественный стан // Уже сдвигал толпы густыя,// Да уничтожит псковитян,// Да ниспровергнется Россия!». (О Стефане Батории читайте здесь 27 сентября).

Однако под конец своей недолгой жизни Языков сильно изменился. Через сестру породнился со славянофилами. И стихи сочинял уже совсем другие. Впрочем, они тоже сейчас могут восприниматься как пародии, самопародии, хотя Языков писал их серьёзно: «Вы, люд заносчивый и дерзкий, // Вы опрометчивый оплот // Ученья школы богомерзкой, // Вы все - не русский вы народ!». Это самое известное его антизападное стихотворение «К не нашим». Его любят цитировать сегодня те, кто выискивает среди окружающих «пятую колонну». Языков для них - один из символов борьбы с внутренним врагом. «О вы, которые хотите // Преобразить, испортить нас // И онемечить Русь, внемлите // Простосердечный мой возглас! // Кто б ни был ты, одноплеменник // И брат мой: жалкий ли старик,// Её торжественный изменник,// Её надменный клеветник...»

Это стихи - выпад против русских западников: Белинского, Герцена, Грановского... «Наши» - славянофилы, не наши - западники (как сказано в словаре Владимира Даля«Ненаш - нечистый, недруг, лукавый, бес». («А ненаш его знает, что он делает!»). После того, как стихотворение «К не нашим» распространилось, Языков получил удовлетворение: «Эти стихи сделали дело, разделили то, что не должно было быть вместе, отделили овец от козлищ, польза большая!.. Едва ли можно называть духом партии действие, какое бы оно ни было, противу тех, которые хотят доказать, что они имеют не только право, но и обязанность презирать народ русский, и доказать тем, что в нём много порчи, тогда как эту порчу родило, воспитало и ещё родит и воспитывает именно то, что они называют своим убеждением!»

Стихотворение «К не нашим» похвалил Гоголь. Языков ответил ему: «Спасибо тебе за похвалы, которыми ты награждаешь меня за мое стихотворение "К не нашим"».

Языков не поскупился на хлёсткие эпитеты, обращённые к «внутренним врагам»: «предательские мненья», «святотатственные сны», «хула», «лесть»... «Умолкнет ваша злость пустая,// Замрёт неверный ваш язык: // Крепка, надежна Русь святая, // И русский Бог ещё велик!», - предрекал сорокалетний старик Языков. К тому времени он действительно был старик, еле передвигался (у него был  нейросифилис). Лечился на западных курортах, но Запад и западников клеймил исправно и регулярно. Может быть потому, что лечился безуспешно. Часто это были персональные претензии - к Чаадаеву, например: «Ты их отрёкся малодушно, // Ты лобызаешь туфлю пап, - // Почтенных предков сын ослушной, // Всего чужого гордый раб! // Своё ты всё презрел и выдал, // Но ты ещё не сокрушён; // Но ты стоишь, плешивый идол // Строптивых душ и слабых жён!». Это привычная риторика: на Западе - рабы, в России - свободолюбивый народ.

Но получалось какое-то искусственное разделение. Языков ведь уповал именно на разделение, стремился «отделить овец от козлищ».

В своей критике Языкова Белинский тоже апеллировал к «русскости», отмечая, что Языков «утратил даже свой звонкий и разгульный стих». Белинский объединил свои претензии, адресовав их двум родственникам - Языкову и Хомякову (сестра Языкова Екатерина была замужем за поэтом и философом Алексеем Хомяковым). По мнению Белинского, «...ни у того, ни у другого не сорвалось с пера ни одного русского слова, ни одного русского выражения, на которые отозвалась бы русская душа или в котором отозвалась бы русская душа».

В минуты откровения Языков был даже готов признать правоту Белинского. 16 июня 1842 года Языков написал брату: «...Белинский едва ли не прав в рассуждении меня! Я сам чувствую, что я уже далеко не тот, каков был прежде некогда - и ещё дальше не тот, каким бы я должен быть в мои теперешние годы: а ты пристрастен ко мне - я давно знаю и вижу, и видел. Будь - что надобно судьбе!». Но это - в частной переписке. Публично же Языков продолжал бороться с «изменниками» и «клеветниками». Но стихи его действительно были уже не те, что раньше, когда он приезжал на студенческие каникулы из Дерпта в Псковскую губернию, а уехав - задумался: «Придут ли дни? Увижу ль снова // Твои холмы, твои поля, // О православная земля // Священных памятников Пскова?»

В завершении уместно привести ещё одно пародийное четверостишие, написанное совместно Пушкиным и Языковым: «Мартышка, с юных лет прыжки свои любя, // И дряхлая ещё сквозь обручи скакала; // Что ж вышло из того?- лишь ноги изломала. // Поэт! на старости побереги себя!».

7 декабря, 2016 г.

Сведения о Семевском настолько противоречивы, что можно подумать, что их было несколько. Но Семевских действительно было несколько. Родных братьев Семевских. Михаил, Василий, Александр, Пётр, Георгий ... И это только родных братьев. Самый известный - Михаил Семевский, почётный гражданин Великих Лук - издатель, историк, журналист. Был известен тем, что впервые опубликовал письма и мемуары многих декабристов. Печатался в журнале «Современник» и в журналах  Герцена «Полярная звезда» и «Колокол». Великолукская центральная библиотека носит имя Михаила Семевского, родившегося в деревне Федорцово Великолукского уезда Псковской губернии (теперь это Куньинский район).

В девятитомнике Николая Добролюбова есть рецензия двадцатилетнего критика на изданные в 1857 году в Петербурге заметки Михаила Семевского. Они назывались «Великие Луки и Великолуцкий уезд». Добролюбов по этом тексту прошёлся так, что об этом до сих пор не забыли. В сущности, Добролюбов говорит не Семевском. Его заметки - только повод порассуждать о том, что за настроения царят в России, на престоле которой оказался новый император. Обращая внимание на книгу Михаила Семевского, он пишет: «...в наше время общие фразы о современных идеях, сочувствие общественным вопросам и т. п. уже перестают быть редкостью и что на них одних нельзя далеко уехать. Ныне, как бы ни был бездарен писатель, как бы ни ограничен был круг его зрения, как бы ни смутны были понятия о предметах самых обыкновенных, - всё-таки он уже понимает вред невежества, беззаконность взяток, притеснений, гадость обмана, ханжества и т. п. Это уже теперь обязанность писателя, а не достоинство».

И всё же радости от таких строк Семевскому было мало. Дескать, прогрессивный, но бездарный.

«Ныне безграмотные писатели до того доведены, что им уж и носа показать нельзя в литературе - просто сунуться некуда, разве только учебник составить или детскую книжку сочинить им еще дозволяется. Ныне даже простое глумление над грамматическими промахами авторов считается излишним, всякий готов пропустить без внимания даже действительную ошибку против языка в статье, интересной в каком-нибудь отношении. Пропускаются же эти ошибки не потому, чтобы их не считали ошибками и одобряли, а просто потому, что не хотят в них видеть доказательств безграмотности писавшего, а считают их следствием рассеянности, недосмотра, опечатки и т. п. Ныне уже смешно видеть, если кто-нибудь в споре о важном предмете, опровергая своего противника, вдруг начнет разбирать его фразу: где тут подлежащее, где сказуемое? и потом, объявит торжественно, что в фразе глагола нет, следовательно, грамматического смысла нет, и потому он ее не понимает...». Это всё Добролюбов. Сам-то он был не как все и на грамматические промахи и смысловые провалы продолжал обращать внимание.

О таких людях как Семевский принято говорить, что у него «неоднозначная репутация». Но здесь важно знать, кто эту репутацию создавал. Время было такое, что свободы в печати после смерти Николая I было уже в России больше, чем раньше. Но и взаимная полемика усилилась. Иногда на личности переходили из-за различных общественно-политических взглядов. Объективности в этом было немного. Но в случае с Добролюбовым и его язвительной рецензией политики нет.

Итак, братьев было несколько. Василий Семевский тоже был историк и тоже редактор - основатель журнала «Голос минувшего». Братьев тянуло к изучению прошлого. Михаил издавал «Русскую старину», а Василий «Голос минувшего». Настроения в семье были либеральные, только их степень различалась. Василий Семевский был моложе и либеральнее (в более поздние времена входил в «Союз освобождения», принимал участие в акциях протеста петербургской интеллигенции против репрессивных мер правительства, накануне 9 января 1905 года был арестован и на две недели заключён в Петропавловскую крепость; после того как вышел на свободу, стал председатель Комитета помощи освобождённым узникам Шлиссельбургской крепости, входил в Комитет по оказанию помощи политссыльным). 

Ещё один брат был - Александр, женат на сестре знаменитого революционера Михаила Буташевича-Петрашевского. А у Василия Семевского есть труд: «Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский и «петрашевцы».  Хотя Василий Семевский больше специализировался на «крестьянском вопросе». Обычно русские историки на крестьян большого внимания не обращали, а он написал большое исследование «Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX в.», о котором Василий Ключевский отозвался так: «Несмотря на эти недостатки, я считаю труд г-на Семевского очень ценным вкладом в нашу историческую литературу. Прежде всего, это первая и довольно смелая попытка составить полный и цельный обзор истории вопроса о крепостном праве в России за 1 1/2 века до его отмены. Если в книге неточно разграничены главные моменты в движении вопроса, то собран обильный запас данных для дальнейшей обработки его истории.  Автор с редким трудолюбием собрал материал по своему предмету, и с этой стороны его скорее можно упрекнуть в излишестве собранного, чем в пропусках...». Рецензия положительная, - не то, что написал Добролюбов о книге его брата Михаила.

С Михаилом Семевским сложнее. Как историк он был явно не выдающийся, но известен был не этим. Он считался, прежде всего, издателем. Подыскивал интересный материал для публикаций. Его задача была раздобыть нечто ценное - то, что произведёт впечатление. Раздобыть чуть ли ни любым способом - за что ему сильно доставалось.

«Михаил Иванович Семевский в воспоминаниях моих за 1879-1890-е годы представлялся мне приземистым человеком, - вспоминал о Михаиле Семевском театровед и литератор Евгений Опочинин, - с виду типичным петербургским чиновником, уже лысеющим, чистеньким, аккуратненьким, с простоватым лицом, но умными проницательными светлыми глазами. Это был дельный, энергичный и ловкий организатор крупного литературного предприятия большого общественного и научного значения». Ловкий организатор. Это важные слова - потому что примерно о том же самом рассказывали об издателе «Русской старины» и другие. Ловкий. Для акробата ловкость чрезвычайно важна, но Семевский акробатом не был. Он был историк. Впрочем, издателей «Русской старины» по фамилии «Семевский» известно два. И это тоже признак ловкости одного из них - Михаила. Ещё одним издателем первое время считался Василий Семевский, но не Василий Иванович, автор книг про крестьян, а Василий Арсеньевич Семевский - официальный редактор-издатель первых выпусков журнала «Русская Старина», троюродный брат Михаила Ивановича Семевского. В воспоминаниях Михаила Семевского троюродный брат-издатель описан так: «...этот добрый, мягкий и во многих отношениях весьма милый человек крайне мало интересовался литературой». То есть литературой не интересовался, а журнал издавал. Издавал по просьбе Михаила. Как говорили, сделано это было «из-за служебных соображений». Василий редактором и издателем только числился, и всем с самого начала управлял его троюродный брат Михаил.

У Василия Арсеньевича имелись другие интересы. О них вспоминал литературный критик Александр Дружинин, о котором я писал здесь 19 октября. Это тот Дружинин, к которому в Гдовский уезд на охоту приезжали Тургенев и Некрасов. В его дневнике 8 июля 1853 года написано: «Окрестные сплетники и сплетницы много чешут языки насчет моего приятеля В. А. Семевского и его загадочной супруги, кажется, имеющей некоторое поползновение представлять царицу Гдовского уезда. Но претензия эта не согласна с положением супружеского кармана: трудно более запутаться, живя в деревне и имея около 2 тысяч душ. Щелецкий дворец, который начат уже лет пять, окончен вчерне, но убрать его едва ли кто возьмется, и бедный Арсеньич долго, я думаю, не переедет в него жить. Всюду долги, неудовольствия, сплетни, общее ожесточение. Имение за недоимку отдают в опеку, около Нарвы нанята дача,- и нет денег, чтоб туда поехать. Обстоятельства плачевные, но достойные наблюдения, этюда и, при случае, описания».

Сейчас от этого дворца ничего не осталось. Разве что кроме фотографии. Двухэтажный особняк. Угловая четырёхэтажная башня, а сверху ещё и гранёная башенка с пирамидальной кровлей со шпилем. На привычную русскую усадьбу явно не похожа. Замок с претензией.

Однако, судя по дневнику, скептицизм Дружинина по поводу замка через год улетучился. Всё оказалось не так плохо. 10 августа 1854 года Дружинин написал: «Пиршество у Василия Арсеньича удалось, и мне было бы отлично и на первый день, если б адская головная боль, обычная летняя моя казнь, не помешала бы многим увеселениям. Новый дом Семевского и вся окрестность отдаленно (весьма отдаленно) приближается к тому идеалу помещичьего помещения, о котором я имею понятие в своей голове. Нужны огромные капиталы, чтобы хорошо убрать и отделать этот палаццо, и долго ему стоять в неотделанном виде, но и то, что есть уже, не лишено приятности. Террасы, старые деревья, площадки у прудов - все это удовлетворительно. Хозяин и милая маленькая хозяйка были как нельзя добрее и приветливее. Решительно Гдовский уезд неправ относительно Софьи Александровны: в настоящее время она держит себя отлично и исполняет обязанности хозяйки как нельзя безукоризненнее. В доме, конечно, могло бы быть поболее порядка, исправности в людях, изящества, но всякому ли даются такие вещи и насколько они редки и в столице и в опытных, даже немолодых семействах!»

Михаил Семевский тем более был человек деловой. Иногда казалось, что даже слишком деловой.  Появилась даже эпиграмма: «Если врач тебе предскажет. // Что тебе недолго жить, // Можешь верить иль не верить  // И тужить иль не тужить. // Если ж вздумает Семевский // К тебе в гости побывать, // Готовь место на погосте - // Знай, что скоро умирать». Шутка, конечно, но основанная на правде.

Когда Фёдору Достоевскому прочитали эту эпиграмму на Михаила Семевского, он улыбнулся и сказал: «Ох, не к добру что-то он и ко мне подъезжает».

Это взгляд людей, которые его хорошо знали по Петербургу. А вот как это выглядело из Великих Лук: «При малейшей возможности он оказывал ту или иную услугу, делал пожертвования благотворительным учреждениям, при его поддержке в городе были открыты реальное училище и женская прогимназия. Великолукскому реальному училищу М.И.Семевский пожертвовал библиотеку в 2818 томов и собрание "Псковских губернских ведомостей" с 1840 по 1850 гг. Почётным попечителем училища он был до последних дней...». Что-то похожее можно прочесть и о наших именитых и состоятельных современниках. В одних изданиях пишут о сомнительных поступках, а в других - об их благотворительности. Одно другому не мешает, более того - стимулирует. Согрешил - замолил. Так это действует. Безотходное производство.

Евгений Опочинин по поводу деловых качеств Михаила Семевского написал: «В его руках "Русская старина" сосредоточивала на своих страницах множество исторических и всяких других материалов величайшего значения, которые, однако же, большей частью не стоили ему ни копейки: он знал всех крупных и значительных людей, подвизавшихся на всех поприщах, и внимательно следил за ними, так сказать, вился около них, как пчела вокруг меда. Особенно он ухаживал за теми, кому по всем признакам оставалось недолго жить на свете. Он ловко умел выпросить у них мемуары, записки, интересные документы и письма. Он умел поставить дело так, что самые недоступные источники подобных документов для него раскрывались, и они становились достоянием его журнала, который преуспевал и при таких условиях обходился ему весьма недорого. Понемногу такая практика Михаила Ивановича приучила всех знавших его к мысли, что посещение им, особенно неоднократное, того или другого дома является признаком близкой кончины кого-либо из данной семьи».

Если же вернуться к рецензии Добролюбова на книгу Семевского «Великие Луки и Великолуцкий уезд», то автор-краевед здесь предстаёт как некий собирательный образ. Лично Семевского никто из нас не знал, но многократно встречал краеведов, похожих на того, кого так красочно и так ехидно описал критик Добролюбов: «Книга г. Семевского замечательна, как мы уже сказали, в том отношении, что автор её, при крайней ограниченности понятий и знаний, всё-таки выражает сочувствие к современному направлению. О степени его знаний исторических может свидетельствовать следующий пример: рассказывая историю Великих Лук, он распространяется, неизвестно для чего, о том, что христианство было водворено в России Владимиром Святославичем, внуком св. Ольги, который, по общему совету епископов, уничтожил идолопоклонство, и пр. И чтобы кто-нибудь не усомнился в открытом им факте, имеющем столь близкое отношение к истории города Великих Лук, он делает ссылку на "Историю Псковского княжества" и на "Степенные книги". Статистические приёмы г. Семевского характеризуются тем, что он представил таблицу числа жителей, домов, церквей, заводов и пр. в Великолуцком уезде и поспешил заметить, что он не ручается за верность и точность некоторых цифр. Каких именно некоторых, он не сказал, и, таким образом, на все цифры падает подозрение в неверности и неточности; зачем же было и составлять неверную и неточную таблицу? В этнографии г. Семевский показывает себя большим знатоком, потому что подробно описывает, как особенность Великих Лук, то, что там женихи свах засылают, на девичнике и на свадьбе песни поют, что за столом великолучане пьют и едят, и т. п. При этом он с гордостью замечает, что заметки его "есть страница не бесполезная при описании быта русского народа" (стр. 146). Но всего замечательнее то, что автор приводит из своего "Сборника великолуцких пословиц" (довольно значительного, по его замечанию) такие пословицы, как: "чужое добро впрок нейдет", "заставь дурака богу молиться, он лоб разобьет", "глупому сыну не в помощь богатство" и т. п. Если все такие пословицы относить собственно к Великолуцкому уезду, то, разумеется, нетрудно составить и очень значительный сборник: стоит переписать Снегирёва со всеми дополнениями. Словом, автор почти на каждой странице своей книжки обнаруживает такое наивное неведение о самых простых предметах, что мы нисколько, но удивились бы, если б увидели, что он к особенностям Великолуцкого уезда причисляет и то, что там люди вверх головой ходят».

У Михаила Семевского неожиданно нашёлся ещё один критик, причём совсем не революционного направления, а именно император Александр III. Этот исторический анекдот в воспоминаниях о Семевском Евгений Опочинин тоже приводит: «Произошел анекдот с М.И. Семевским, и анекдот неприятный, когда он вздумал представиться царю Александру III. Надо сказать, что перед этим в одной из книжек "Русской старины" под безразличным названием "Из любовной переписки XVIII века" было помещено несколько писем, или, вернее, записочек, Екатерины и Потёмкина весьма нежного содержания. Царь, недовольный обнародованием этих скандальных документов, был очень сух с Семевским и вскользь сделал ему по этому поводу замечание. М.И., не усвоив себе всех тонкостей этикета представления, попытался было вступить в объяснения. Но царь с места прервал его грозным окриком и тут же повернул к нему свою чудовищную спину. Рассказ об этом представлении Семевского царю долго и не без злорадства повторялся в петербургском обществе».

Злорадство давно прошло - вместе с тем временем. Но остались журналы «Русская старина». Рассказы о братьях Семевских сегодня тоже - русская старина и голоса минувшего.

 

8 декабря, 2016 г.

О том, кто стал прототипом  героя Ставрогина из романа Достоевского «Бесы», написаны разными авторами сотни страниц. Чаще всего называют Николая Спешнева. Фигура скандальная и в каком-то смысле притягательная.  Настолько, что в 1990 году в Пскове именем Николая Спешнева назвали улицу. Она находится неподалёку от улицы Муйжеля (о Муйжеле читайте здесь 9 августа), то есть не в самом известном и населённом районе Пскова. О такой улице большинство псковичей понятия не имеет. Как и об улице Набоковых. Тем не менее, Спешнева в Пскове не забыли.

Если бы Николая Спешнева литературоведы не считали прототипом одиозного змея-искусителя Ставрогина, то вряд ли бы его вспоминали сегодня меньше. У Людмилы Сараскиной есть целая книга «Николай Спешнев. Несбывшаяся судьба». Сараскина вообще о Спешневе много писала. Вот что по поводу другой книги написал ещё один специалист по ФёдоруДостоевскому - Игорь Волгин«Пока же коснёмся темы, бесстрашно заявленной в недавней книге Л. Сараскиной «Одоление демонов»: вопрос, судя по всему, волнует культурный мир. В названной книге отношение Достоевского к Спешневу трактуется как мучительный, но сладостный недуг. Все прочие современники писателя, безусловно, меркнут пред тем, кто являл собой «роскошный букет из мужской красоты, чувственной энергии и демонического очарования». Потрясенный таким богатым ассортиментом брутально-эротических достоинств автор «Бесов» изо всех сил пытается овладеть этим хищным демоническим типом (то бишь «роскошным букетом из мужской красоты»). «Напомним на всякий случай, - писали мы в посвященной «Одолению демонов» статье, - что речь идёт о Достоевском, а вовсе не об авторе «Портрета Дориана Грея»...»

Почти сто лет назад литературовед Леонид Гроссман предположил, что прототип  Ставрогина - Михаил Бакунин. Но потом Вера Лейкина-Свирская выдвинула другую гипотезу - о Спешневе. Её поддержал Вячеслав Полонский. Всё выглядело так убедительно, что даже Гроссман был уже не так категоричен, написав: «Так же, как Петр Верховенский или Шатов, Ставрогин - сложно воссозданная из разных прообразов фигура. Воплощая Бакунина, его личность, его судьбу, его идеологию, он одновременно отражает и близко знакомую Достоевскому фигуру таинственного и демонического Спешнева».

Но именем Спешнева псковскую улицу назвали не из-за того, что он был «таинственный» и «демонический». Таким его видели в молодости, когда и он, и Достоевский увлекались революционными идеями и входили в кружок Петрашевского. Но во второй половине жизни, уже после сибирской каторги, он был связан с Псковской губернией, во время крестьянской реформы работая мировым посредником в Островском уезде Псковской губернии. Длилось это довольно долго - с 1861 по 1869 год. В 1869 Спешнева избрали почётным мировым судьей. С 1871 по 1874 он был гласным уездного и губернского земских собраний. То есть увековечили имя Спешнева потому, что он был известен как реформатор-практик. Раскрепощал крестьян. Он вообще, как говорят, был мастер раскрепощать.

Тема Спешнева-Ставрогина многие десятилетия будоражит умы литературоведов, философов и публицистов. Дело не столько в нём самом, сколько в Достоевском - большом любителе любоваться злом, смаковать его. У Николая Бердяева есть статья «Ставрогин», в которой он пишет: «Поражает отношение самого Достоевского к Николаю Всеволодовичу Ставрогину. Он романтически влюблён в своего героя, пленён и обольщён им. Никогда ни в кого он не был так влюблён, никого не рисовал так романтично. Николай Ставрогин - слабость, прельщение, грех Достоевского. Других он проповедовал как идеи, Ставрогина он знает как зло и гибель. И всё-таки любит и никому не отдаст его, не уступит его никакой морали, никакой религиозной проповеди...». Это перекликается со словами Сараскиной, только она говорит о Спешневе, а Бердяев о Ставрогине.

Всё это объединил в своей книге Борис Парамонов («Мужчины без женщины», глава «Девочки и мальчики Достоевского»): «Достоевский любит Ставрогина как зло, любовь к Ставрогину - любовь к злу, которая, однако, стоит едва ли не спасения. Достоевский идёт на этот грех, выбирает его, и это правильно у Бердяева. Что же это за любовь, которая отождествляет себя с грехом и злом? Отношение к Спешневу было эротически окрашено у Достоевского...». Попутно Парамонов затрагивает и рецензию Волгина на книгу Сараскиной: «Недовольство Волгина книгой Сараскиной идёт, думается, отсюда - из понятного раздражения эксперта, видящего, как неумело обращаются с сюжетом, который, однако, он сам, эксперт, не решается открыто заявить. Особенно раздражила его гипотеза Сараскиной о том, что заём, взятый Достоевским у Спешнева - 500 рублей серебром, - сделал его игрушкой в руках опытного конспиратора: она трактует этот сюжет как некий договор с дьяволом...». Действительно, для Достоевского Спешнев был искусителем, он (по словам врача Степана Яновского) называл его «мой Мефистофель». Это не выдумка Сараскиной или Парамонова. В письме Михаилу Каткову Достоевский 8 декабря 1870 года написал о Ставрогине: «Это другое лицо - тоже мрачное лицо, тоже злодей. Но мне кажется, что это лицо - трагическое, хотя многие наверно скажут по прочтении: "Что это такое?" Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. По моему мнению, это и русское и типическое лицо. Мне очень, очень будет грустно, если оно у меня не удастся. Еще грустнее будет, если услышу приговор, что лицо ходульное. Я из сердца взял его. Конечно, это характер, редко являющийся во всей своей типичности, но это характер русский». А заканчивает Достоевский письмо, написанное в Дрездене, так как будто он обращался не к Каткову, а к Спешневу: «Теперь же прошу у Вас 500 руб.» У кого только Достоевский ни просил 500 рублей.

Правда, если обратиться к записным тетрадям Достоевского,  - к тем, что  он вёл, сочиняя роман «Бесы», Спешнев, в отличие от Герцена, там не упоминается. Зато упоминается Нечаев, позднее превратившийся в Петра Верховенского. Но это не опровергает версию о прототипе-Спешневе. Возможно, Достоевский просто решил назвать своего героя Ставрогиным раньше, и упоминать Спешнева ему в тех тетрадях было не обязательно. Разве что потешить исследователей-литературоведов. 

Ставрогин в романе «Бесы» тоже благообразный искуситель. Соблазнитель. «От него идут все линии, - написал Бердяев. - Все бесконечно ему обязаны, все чувствуют своё происхождение от него, все от него ждут великого и безмерного - и в идеях, и в любви. Все влюблены в Ставрогина, и мужчины и женщины, П. Верховенский и Шатов не менее, чем Лиза и Хромоножка, все прельщены им, все боготворят его как кумира и в то же время ненавидят его, оскорбляют его, не могут простить Ставрогину его брезгливого презрения к собственным созданиям».

Если бы псковская улица называлась бы улицей Мефистофеля, было бы забавно, но и так неплохо.

В тот революционный кружок входило много известных в будущем людей. Например, Семёнов-Тян-Шанский, оставивший такие воспоминания: «Н.А. Спешнев отличался замечательной мужественной красотой. С него можно было рисовать этюд головы и фигуры Спасителя».

У советского писателя Андрея Алдан-Семёнова в книге «Семёнов Тян-Шанский» сказано: «После расправы над петрашевцами Семёнов ещё долго жил в смятении чувств, в постоянном тревожном ожидании неизвестной опасности...Он продолжал работать в Географическом обществе и писать свою диссертацию, но Петербург опостылел ему».

Так кто же был Спешнев? То ли Люцифер, то ли... Парамонов не без основания подчёркивает, что «ставрос» - это крест. Ставрогин - это, получается, Христов. Персонаж Христов, соблазняющий десятилетнюю девочку. По поводу такого рода соблазнов я писал здесь 3 декабря, когда говорил о Достоевском.

Здесь важно то, что Достоевский в очередной раз (на этот раз в ненапечатанной главе «У Тихона») обращается к теме наслаждения низостью. Чем хуже, тем лучше, чем унизительнее, тем упоительнее. «Всякое чрезвычайно позорное, без меры унизительное, подлое и, главное, смешное положение, в каковых мне случалось бывать в моей жизни, всегда возбуждало во мне, рядом с безмерным гневом, неимоверное наслаждение, - исповедуется Ставрогин. - Точно так же и в минуты преступлений, и в минуты опасности жизни. Если б я что-нибудь крал, то я бы чувствовал при совершении кражи упоение от сознания глубины моей подлости. Не подлость я любил (тут рассудок мой бывал совершенно цел), но упоение мне нравилось от мучительного сознания низости. Равно всякий раз, когда я, стоя на барьере, выжидал выстрела противника, то ощущал то же самое позорное и неистовое ощущение, а однажды чрезвычайно сильно. Когда я получал пощечины (а я получил их две в мою жизнь), то и тут это было, несмотря на ужасный гнев. Но если сдержать при этом гнев, то наслаждение превысит всё, что можно вообразить... я увидел Матрешу, исхудавшую и с лихорадочными глазами, точь-в-точь как тогда, когда она стояла у меня на пороге и, кивая мне головой, подняла на меня свой крошечный кулачонок. И никогда ничего не являлось мне столь мучительным! Жалкое отчаяние беспомощного десятилетнего существа с несложившимся рассудком...».

Ставрогин при всей схожести с Спешневым больше похож на самого Достоевского, искушённого Спешневым.  Так будет точнее. Достоевский писал о Спешневе: «... этот барин чересчур силен и не чета Петрашевскому».

А потом пришло время казни: 22 декабря 1849 года на Семеновском плацу в Петербурге. Об этих событиях осталось много воспоминаний. О них, к примеру, написал петрашевец Фёдор Львов («Достоевский был несколько восторжен, вспоминал «Последний день осужденного на смерть» Виктора Гюго и, подойдя к Спешневу, сказал: «Nous serons avec le Christ» («Мы будем с Христом»), а Спешнев ответил с усмешкой: «Un peu poussiere» («Горстью праха»). Это раньше было такое название - Семёновский плац, а сегодня это Пионерская площадь с примыкающим к ней ТЮЗОом, неподалёку от Витебского вокзала, откуда раньше часто ходили поезда в Псков (на Семёновском плацу казнили организаторов убийства императора Александра II - о Софье Перовской читайте здесь 4 декабря). 

У Бориса Парамонова, как всегда, слишком много фрейдизма. Поэтому его выводы довольно однообразны.  И всё же, если не касаться крайностей,  в парамоновских утверждениях действительно много убедительного: «Достоевский в «Бесах» зафиксировал то состояние, которое Бердяев, в статье о Ставрогине, назвал метафизической истерией русского духа. Это покинутость русской земли волевым мужским началом... А Марья Лебядкина и есть русская земля: см. ее слова о Богородице - матери сырой земле, этот признанный религиозный центр романа. Ставрогин - отчетливый женоненавистник, и автор, похоже, наделяет его собственным женоненавистничеством. Вспомните судьбы женских персонажей у Достоевского, скольких своих героинь он убил. Вещи Достоевского - настоящий женский погром. Начать хоть с Раскольникова...». Кто хочет, тот сам может подсчитать, как Достоевский расправляется в своих произведениях с женщинами. Правда, в оправдание ему надо сказать, что мужчин он тоже не щадит.

В лекциях по русской литературе, анализируя «Записки из подполья», Владимир Набоков пишет: «К концу 2-й главы мы узнаем, что человек из подполья начал писать мемуары, чтобы поведать миру о радостях падения. Себя он считает чрезвычайно сознательным. Его оскорбляет средненормальный человек, тупой, но нормальный. Его слушатели издеваются над ним. Господа хихикают. Неудовлетворенные желания, страстная жажда отомстить, сомнения, полуотчаяние, полувера - все это сплетается в один клубок, порождая ощущение странного блаженства в униженном существе. Но бунт этого человека основан не на творческом порыве, он просто неудачник, моральный урод, в законах природы он видит каменную стену, которую не может пробить».

Возникает вопрос: этот «моральный урод» возник из-за чего? Из-за того, что явился какой-то искуситель, типа Ставрогина? Или всё-таки человек изначально жаждал ощутить «радость падения» (мнимого или настоящего)?

«Безвкусица Достоевского, - писал Набоков, - его бесконечное копание в душах людей с префрейдовскими комплексами, упоение трагедией растоптанного человеческого достоинства - всем этим восхищаться нелегко. Мне претит, как его герои "через грех приходят ко Христу", или, по выражению Бунина, эта манера Достоевского "совать Христа где надо и не надо"».

Но ещё безвкуснее, когда через грех приходят к Христову (Ставрогину).

Роман «Бесы» начинается после смерти Ставрогина. По этой причине Бердяев написал: «Ставрогина уже нет в "Бесах", и в "Бесах" никого и ничего нет, кроме самого Ставрогина. В этом смысл символической трагедии "Бесов"». 

"Бесы" - ответ Достоевского на то, есть ли жизнь после смерти.

 

Продолжение следует

 

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий