Дневник наблюдений. ХXV

Чеченский(Продолжение. Начало в №№ 345-367).На сайте «Псковской губернии» есть раздел «Блоги», где я каждый день до 1 января 2017 года что-то писал. Без выходных.  Это стихотворные тексты, но каждый из них предварялся каким-то комментарием или наблюдением. В полном объёме записи лучше читать в блоге «ПГ», там и картинки есть (правда, многие из них уже исчезли). А здесь только комментарии, без моих стихов.

9 декабря, 2016 г.

Много десятилетий Александра Чеченского в Псковской области почти не вспоминали. До сих пор неизвестно, где именно он похоронен. Точнее, известно, что похороны состоялись неподалеку от Георгиевской церкви погоста Кудеверь, но в каком месте? Начиная с 2012 года я опубликовал о Александре Чеченском статей шесть или семь. Некоторые были незапланированные. Они были ответом на странные реплики, которые приходили из Грозного. И всё же вся эта история больше смешная, чем грустная. Так что мои статьи назывались «Хроника объявленной глупости»,  «Чеченский смех»,  «Шарип-Псковский» и Александр Чеченский»... Всё это выглядело бы ещё смешнее, если бы каким-то боком не касалось Александра Чеченского - личности исторической, трагической, героической...  Хотелось написать не о странной возне вокруг памятника Чеченскому в Псковской области, а о самом Александре Чеченском.


Наконец, удалось собрать подходящий материал. Текст «Летучий отряд» получился довольно большим и был опубликован в «ПГ».

Новоржевский помещик Александр Чеченский был участником всех значимых событий Отечественной войны. Бородинское сражение, «Битва народов» под Лейпцигом, взятие Парижа, участие в торжественном шествии и параде победителей на Елисейских полях в свите царя, рядом с Николаем Раевским и Денисом Давыдовым.  Александр Чеченский удостоился многих наград: за отвагу он был награждён золотым оружием, получил орден Св. Владимира IV степени, орден Св. Георгия IV класса, орден Св. Анны II степени с бриллиантами, серебряные медали «За вступление в Париж» и «В память 1812 года»... Когда при Александре III, наконец, достроили в честь спасения Отечества в 1812 году Храм Христа Спасителя, имя Александра Чеченского было высечено на одной из стен. Но при большевиках этот храм взорвали, имена многих героев были забыты или отошли в тень.

Александр Чеченский к Псковской земле имеет прямое отношение. Здесь он жил, здесь был похоронен, хотя скончался в 1834 году в Дрездене, как раз в тех местах, где воевал в 1813 году. Для того чтобы доставить тело генерал-майора на Родину, потребовался специальный императорский указ. На Родину - не значит в Чечню, где он родился. Родиной его была вся Россия, за неё он проливал кровь. В архивном «Деле о разрешении перевезти тело в Новоржевский уезд 30 марта 1834 г.» имеется «Указ Его императорского Величества Самодержца Всероссийского: высочайшее соизволение на пересечение из заграницы в Россию тела скончавшегося в Дрездене состоящего в армии генерал-майора Чеченского».

Похоронили Александра Чеченского по православному обряду. Обряд погребения совершил Пятницкий благочинный иерей Симеон Никольский с дьячком Петром Александровым. В метрической книге Георгиевской церкви имеется запись № 8 «О смерти 7 мая 1834 года помещика сельца Савкино, генерал-майора Александра Николаевича Чеченского, 55 лет» (это не то Савкино, что известно благодаря Пушкину). Упоминание  даты «7 мая», очевидно, не сочетается с  «Делом о разрешении перевезти тело в Новоржевский уезд 30 марта 1834 г.».

Разумеется, Александр Чеченский умер значительно раньше, чем 7 мая. В «Санкт-Петербургских ведомостях», в № 20 от 1834, вышедших 25 января, появилось краткое, в три строки, извещение: «19-го дня... Умерший исключается из списков. По кавалерии. Состоящий по кавалерии генерал-майор Чеченский».

Биография Александра Чеченского похожа на приключенческий роман. Причём некоторые страницы кажутся не слишком убедительным вымыслом, призванным проиллюстрировать дружбу народов. Однако многое случилось на самом деле, включая первые годы жизни, когда потерявшего родителей чеченского мальчика во время военного похода в Чечню взял на воспитание шестнадцатилетний русский подпоручик. Подпоручика звали Николай Раевский, и позднее он станет знаменитым генералом. Это тот самый Раевский, о котором Василий Жуковский в «Певце во стане русских воинов» писал: «Раевский, слава наших дней, // Хвала! перед рядами // Он первый грудь против мечей // С отважными сынами...». А взятого на воспитание чеченского мальчика-сироту, вроде бы, звали Али, но после появления опекуна он получил русское имя - Александр, и русское отчество - Николаевич. Пока Николай Раевский служил в войсках, Александр Чеченский воспитывался на Украине у матери Николая Раевского Екатерины Николаевны.

Учился Александр Чеченский в Московском университете, но карьеру избрал военную, пройдя путь от вахмистра в Кизляре до генерал-майора, участвовавшего в церемонии возведения на царствование российского императора. Ко времени заграничных походов Александр Чеченский был опытным офицером. В 1805 - 1807 годах он участвовал в боях с наполеоновскими войсками под Мышеницами, Гутштадтом, Аккендорфом, а в 1812 году в составе кавалерийского корпуса атамана Платова сражался под Бородино. Одна из самых ярких страниц биографии Александра Чеченского связана с взятием Нейштадта - пригорода Дрездена.

В своём рапорте от 9(21) марта 1813 года шефу Белорусского гусарского полка генерал-майору Сергею Ланскому начальник партизанского отряда полковник Денис Давыдов сообщал: «Вчерашнего числа я сделал сильную рекогносцировку в окрестностях г. Дрездена. Ротмистр Чеченский, предводительствовавший 2-м Бугским полком, с известной ему храбростью атаковал неприятеля, гнал его до города и вогнал его за палисады. В сем случае был убит офицер 1, ранено казаков 7 и ранено лошадей 15».

«Гнал и вогнал» - это то, что у воевавшего в гусарских и казачьих частях Александра Чеченского получалось очень хорошо. Наверное, половина всех известных упоминаний Александра Чеченского связана с записками Дениса Давыдова. Именно Давыдов оставил наиболее яркую и ставшую уже хрестоматийной характеристику будущего псковского помещика и настоящего боевого офицера Александра Чеченского: «Росту малого, сухощавый, горбоносый, цвету лица бронзового, волосу черного, как крыло ворона, взора орлиного. Характер ярый, запальчивый и неукротимый; явный друг или враг; предприимчивости беспредельной, сметливости и решимости мгновенных».

В общем, когда в ХХI веке возникла идея увековечить имя Александра Чеченского в Псковской области, никто спорить и не думал. Это давно надо было сделать. Однако, как это часто бывает, исполнители думали больше не о герое - в данном случае герое Отечественной войны, а о чём-то другом. Думаю, что о себе. А историю о том, что в Бежаницком районе собираются открыть памятник Александру Чеченскому, на котором будет изображён не он, а совсем другой человек - Николай Раевский-младший, я услышал ещё до установки памятника. Тревогу подняли члены чеченской диаспоры в Псковской области. Они сообщили в областную администрацию о грядущем казусе. Но механизм был уже запущен. Дата открытия объявлена. Ждали с визитом Рамзана Кадырова. Кадыров не приехал, но прислал председателя чеченского парламента (тогда им был Дукуваха Абдурахманов), который от имени президента Чечни, находясь в Бежаницах, заявил: «Народы России сплачивают героические поступки». Но то, что происходило 27 июля 2012 года в посёлке Бежаницы Псковской области,  мало походило на сплочение.  Скорее это было разобщение. И саморазоблачение.

На открытии памятника глава Бежаницкого района Анатолий Трофимов завил: «Памятник по праву станет визитной карточкой Бежаницкого района». Это точно. Отныне Бежаницкий район станет известен тем, что там был торжественно открыт памятник непонятно кому. Но действующих лиц, имевших отношение к открытию памятника, это, похоже, мало волновало. Они существовали в каком-то параллельном мире. Символическом мире. Если верить пресс-службе администрации Псковской области, в церемонии открытия принимал участие председатель Центра чеченской культуры «Барт» Саид Дукаев. На следующий день я позвонил Саиду Дукаеву и спросил: правда ли это? Саид Дукаев мне ответил, что его на церемонии открытии памятника не было и быть не могло, а позднее показал мне копию письма, которое он отправил еще 13 июля 2012 года главе Бежаницкого района. Там говорилось: «Не вижу необходимости делать попытки по противодействию данному мероприятию, но выражаю не только своё, но и остальных чеченцев, проживающих на территории Бежаницкого района и остальных близлежащих районов, беспокойство методами и формой проведения данного мероприятия. Поэтому считаю своим долгом поставить Вас в известность о том, что Центр чеченской культуры «Барт» («Единство») не несёт ответственности за всевозможные неточности, а также за возможные негативные социальные последствия».

У Николая Раевского, усыновившего Александра Чеченского, был и родной сын - по имени Николай. По мнению Саида Дукаева, именно его профиль и взяли за основу барельефа бежаницкого памятника. Саид Дукаев, по образованию - историк, обнаружил это, когда познакомился с эскизом памятника, и стал бить тревогу. Кроме чужого профиля, его смутила и дата рождения, выбитая на памятнике. По мнению Саида Дукаева, Александр Чеченский родился не в 1780, а в 1779 году. В качестве доказательства Саид Дукаев показал мне архивную справку, полученную им в Государственном архиве Псковской области.

Многие исторические источники давали основание утверждать: на памятнике в Бежаницах изображен профиль именно Николая Николаевича Раевского-младшего. Это следует не только из рисунка Александра Пушкина, но и из более поздних изображений, например - из рисунка Ивана Айвазовского 1840 года.

Прижизненные портреты Александра Чеченского неизвестны. Но есть картина Орловского 1814 года и гравюра Дюбурга, сделанная на основе этой картины. На переднем плане, на коне - Денис Давыдов. За его спиной в отдалении - два всадника. Принято считать, что один из них - Александр Чеченский. И он не похож на человека, изображенного на памятнике в Бежаницах. А самый известный портрет Александра Чеченского был сделан уже после смерти героя Отечественной войны 1812 года и, в значительной степени, построен на словесном портрете, который был дан в дневнике Дениса Давыдова.

За основу эскиза бежаницкого барельефа, судя по всему, был взят рисунок Александра Сергеевича Пушкина. Мундир тот же, только очков нет. Во многих научных книгах этот рисунок подписан как: «Н. Н. Раевский, рис. А. С. Пушкина». С Николаем Раевским-младшим Пушкин действительно был знаком. Так что в рисунке с его изображением, сделанном рукою Пушкина, нет ничего удивительного. В рукописи поэмы «Кавказский пленник» тоже можно обнаружить профиль Раевского-младшего. Он напоминает рисунок, легший в основу «изображения Александра Чеченского» в Бежаницах.

Существует ещё несколько прижизненных портретов Николая Николаевича Раевского-младшего, сделанных в разные годы. Например, в 1817 году (рисунок И. А. Долгорукого), акварель 1826 года П. Ф. Соколова и рисунок М. Залькевича начала 1840-х годов. Никто никогда не сомневался в том, что на них изображён Николай Раевский-младший («лучший из друзей моих» - по словам Пушкина). Что же касается Александра Чеченского, то никаких достоверных сведений о том, что Пушкин с ним был знаком - нет. Зато есть домыслы и подмена понятий. Первоначально можно было подумать, что чеченский публицист Марьям Вахидова (одна из инициаторов установки такого памятника) просто ошиблась. Но нет, во время встречи с Саидом Дукаевым она подтвердила, что «10 раз перепроверила» и полностью убеждена в том, что Пушкин нарисовал её земляка. В одной из своих статей Марьям Вахидова пытается доказать, что Пушкин рисовал не Раевского, а Чеченского. Её аргументы, на мой взгляд, неубедительны. Она пишет, что «в эскизе Пушкина нет тяжёлого подбородка, широких скул и носа-«картошки», свойственных всем Раевским, включая их отца». Причём здесь нос-«картошка»? Ни на одном из известных портретов Раевский-младший не выглядит так, как описывает его Марьям Вахидова. Из её слов становится понятно, что она подвергает сомнению все прижизненные портреты Николая Раевского. Кроме того, видела ли Марьям Вахидова изображения Николая Раевского-старшего? У него, как и у его сына Николая, тоже не было носа-«картошки» (достаточно взглянуть на акварель Соколова 1826 года).

Но я бы не стал удивляться слишком вольной трактовке исторических фактов Марьям Вахидовой. Для неё это в порядке вещей. Заменить Раевского на Чеченского - сущая мелочь, если сравнивать с другими её допущениями, которые она позволяет себе в журнальных статьях и научных докладах. Её слишком вольный подход к историческим фактам приводит к неуправляемому комическому эффекту. Если взор «литературоведа» падает на какую-нибудь знаменитость, то это первый признак того, что знаменитость окажется скрытым чеченцем. Например, взять русского поэта Михаила Лермонтова. Марьям Вахидова именует его Лермонтовым-Таймиевым.  Г-жа Вахидова внимательно изучила творчество Лермонтова. Особое её внимание привлекли строки: «...Но если, если над моим позором  // Смеяться станешь ты  // И возмутишь неправедным укором  // И речью клеветы // Обиженную тень, - не жди пощады;  // Как червь, к душе твоей // Я прилеплюсь, и каждый миг отрады // Несносен будет ей...». Любой другой исследователь не нашёл бы в этих строках лермонтовского стихотворения «Настанет день - и миром осужденный...» никаких признаков того, что автор - чеченец. Но только не Марьям Вахидова. Она видит текст насквозь. «Представим себе, - пишет она, - что это стих - его отклик на «весть кровавую» о гибели Бейбулата 14 июля 1831 г., которую толпы людей в России восприняли как победу над Чечней. И вот в эту минуту Л. понимает, что может настать тот день, когда и его, как сына мятежника, мир осудит, он станет чужим для всех и презренным».

Весь научный подход Марьям Вахидовой основан на двух словах: «Представим себе».

В общем, автор делает вывод, что Михаил на самом деле не Юрьевич, а Бейбулатович. Михаил Бейбулатович Лермонтов-Таймиев.

Её вольный подход относится не только к именам, но и к датам. Она считает, что Лермонтов родился не в 1814 году, а в 1811 году. Так ей удобнее.

Раскрыв тайну рождения поэта, она обращает свой исследовательский взор на ещё одну литературную знаменитость, чья биография тесно связана с Кавказом. Итог бурной литературоведческой работы Марьям Вахидовой заставляет её сделать вывод, что ещё одним чеченцем в русской литературе был Лев Толстой.  Здесь она подобрала уже несколько аргументов. Один из них выужен из черновиков «Анны Карениной», в которых Анна первоначально именовалась Наной («нана» по-чеченски - мать).

Более того, Марьям Вахидова обращает внимание на то, что в романе «Анна Каренина»» дважды появляется некто князь Чеченский. Зачем он там нужен? У Марьям Вахидовой нет сомнений - зачем.

Таким образом, Лев Толстой якобы решил намекнуть читателям о своём настоящем отце - Александре (Али) Чеченском. С подачи Марьям Вахидовой ещё один русский классик на глазах превращается в чеченца - Льва Алиевича. Ещё полшага, и мы узнаем о Толстом-Чеченском.

«У Александра Чеченского, - сообщает Марьям Вахидова, - состоявшего в браке с Екатериной Ивановной Бычковой, было шестеро детей, и в 1828 году, когда родился Лев Николаевич, сыну Чеченского Николаю было десять лет. Иметь одновременно две семьи для чеченца было делом обычным, не из ряда вон выходящим, а, значит, и дети должны были общаться между собой, если у них один отец».

Более того, Марьям Вахидова сделала вывод, что Толстой был мусульманином, приверженцем тариката, учения, по которому мусульманин не может ужиться с иноверцами.

«Вот почему Толстой, мюрид Кунта-Хаджи, не один раз порывался бежать из дома, - делает вывод Марьям Вахидова, - и всё-таки предпринял ещё одну попытку на 82-м году жизни, будучи больным, абсолютно неуверенным, что доедет до цели!  Если прожить ему все же оказалось суждено среди иноверцев, то умереть среди них он не мог позволить себе! Исключительно по этой причине он не позволил жене войти к себе в комнату, чтобы проститься с ним навсегда. В отличие от детей, Софья Андреевна обязательно, украдкой, но перекрестила бы мужа, который хотел уйти из жизни магометанином...»

Мне кажется, что всё это - комплекс неполноценности. И это унижает культуру и русских, и чеченцев. Выглядит это очень несерьёзно.

Подход к историческим фактам у Марьям Вахидовой - анекдотический. Историческая глубина - нулевая. В сущности, всё построено на одной очень сомнительной идее: если хорошее, значит - чеченское. Надо только получше покопаться. Кто ищет, тот всегда найдёт.

Её аргументы можно взять за образец безответственности. Предлагаю понять технику манипуляции только на одном примере.

«По наблюдению домашнего врача Толстых Д. П. Маковицкого, Лев Николаевич имел обычай уходить вперёд пешком, «когда уезжал, где гостил, - пишет Марьям Вахидова и тут же делает вывод: - Это обычай чеченцев: в знак уважения к хозяину, гость уходит на приличное расстояние от дома пешком, отослав вперёд транспорт, на котором приехал».

 С таким подходом к фактам, Льва Толстого можно сделать хоть кришнаитом, хоть поклонником вуду. 

Тема Толстого меня интересовала давно. Ровно половина действия моего романа «Пейзаж после молитвы», изданного в 2014 года, происходит сто с лишним лет назад (герои книги, начитавшись проклятий Иоанна Кронштадтского, готовят казнь Льва Толстого). Свои статьи о Льве Толстом я передал его правнуку Владимиру Толстому во время одного из его приездов в Псков. Ему же я потом отправил ссылки на публикации  Марьям Вахидовой.  В марте 2005 года в петрозаводской филармонии Владимир Толстой проводил с нами семинар на тему «Музыка в доме Толстых», и я точно знаю, что у него есть чувство юмора, и он должен по достоинству оценить «научные изыскания» г-жи Вахидовой о его знаменитом прадеде. Думаю, что он уже прочёл про «исламиста»-Толстого. Хождение Толстого босиком Марьям Вахидова тоже приписывает тому, что Лев Толстой якобы был скрытым исламистом - учеником Кунта-Хаджи Кишиева«Толстой, - пишет Марьям Вахидова, - был последователь его Учения, которое на русской почве сузится до учения Непротивления злу насилием, одного из направлений духовного пути Учителя».

То есть Лев Толстой, конечно, не Кунта-Хаджи Кишиев, но тоже крупная фигура.

После моих критических публикаций Марьям Вахидова пообещала со мной встретиться - на презентации её книги в Пскове, но так почему-то и не встретилась. О состоявшейся презентации я не слышал. Она ограничилась двумя интересными письмами. «Алексей, зря Вы так рвали глотку в защиту "историка" Дукаева, - написала она. - А своего зятя Вы можете поддержать, как считаете нужным... Только Анатолия Яковлевича Трофимова сюда зачем приплетать?.. Зависть ещё никогда не побеждала над здравым смыслом!.. Не на ту птицу ставите, коллега! Так ведь можно всю жизнь только на адвокатов работать!». Анатолий Трофимов - это глава Бежаницкой администрации. Он тоже активно включился в эту историю, выступив с открытым письмом, обращаясь к Саиду Дукаеву, Марьям Вахидовой и ко мне: «Уважаемые Марьям, Саид, Алексей! О чём Вы? Тот профиль, те тот профиль? Похож, не похож Чеченский на Чеченского или больше на Раевского? Ещё во времена Троянской войны говорили - сколько палаток, столько мнений у стратегов. Сколько юристов и историков, столько и у них мнений о том или ином факте. На день раньше открыли памятник или на день позже. Не всё ли равно? Мелочимся господа, тем более мужчины. Глава Бежаницкого района  А.Я. Трофимов. P.S. Нос при необходимости можно исправить...».

Насколько я понимаю, примерно то же самое глава Бежаницкой администрации говорил Саиду Дукаеву ещё до установки памятника. По-моему, это безответственно. Это уже что гоголевское, про нос (кстати, у Марьям Вахидовой есть публикации и о Гоголе). И кто после всего этого должен стыдиться?

«Зависть ещё никогда не побеждала над здравым смыслом!» - пишет Марьям Вахидова. Опять она выражается загадками. Кому это я завидую? Толстому? Лермонтову? Нет, скорее всего - самой Марьям Вахидовой. Видимо потому, что это не я, а она первой догадалась, какого на самом деле происхождения были Лев Толстой и Михаил Лермонтов.

Если из текста Анатолия Трофимова всё ясно, то из двух откликов Марьям Вахидовой не ясно ничего. Лично я там увидел угрозы и загадки. Угрозы - это когда говорится: «Не на ту птицу ставите, коллега! Так ведь можно всю жизнь только на адвокатов работать!» А загадки, это когда Марьям Вахидова, обращаясь ко мне, пишет: «А своего зятя Вы можете поддержать, как считаете нужным...». Чтобы это значило? Кого она имела в виду? Саида Дукаева, что ли? Я теряюсь в догадках. С другой стороны, становится понятным, как легко Марьям Вахидова находит родственников. Лермонтову отца подыскала. И Льву Толстому тоже...  Неужели и мне тоже родственника нашла? В какую, однако, компанию я попал.

Через некоторое время проявил себя ещё один активный участник установки странного памятника в Бежаницах - Шарип Окунчаев (автор публикаций «По следам А. Чеченского», «Схватка с удавом» и других). В одной из публикаций он написал, что его знают как «Шарипа-Псковского». Что ж, пускай будет Шарип-Псковский. Он здесь действительно долго жил, пока не вернулся в Грозный. Шарип Окунчаев предложил назвать одну из псковских улиц именем Ахмат-Хаджи Кадырова. Инициативу поддержал Михаил Брячак-Московский (или Севастопольский?) - в то время депутат Госдумы. Окунчаев к обоим Кадыровым относится с плохо скрываемым восхищением. Вот что он написал о нынешнем президенте Чечни: «Рамзан Кадыров - кто он такой? Сегодня его имя у всех на устах - в Республике, в стране, во всём мире. Анализируя бурную деятельность его в качестве главы региона, можно с уверенностью сказать, что мы видим настоящего Хозяина, и это, наверное, главное. Другой вопрос: было ли когда-нибудь в истории Чечни такое масштабное возрождение? За всю историю Чечни об этом люди могли только мечтать. Александр Македонский, Кир Великий, Салауддин, Тамерлан, Петр I т.д.  - с кем из них сравнить Кадырова? Очевидно одно - он Великий реформатор!» И всё же Шарип Окунчаев предложил назвать псковскую улицу не именем Рамзана Кадырова, а именем Ахмат-Хаджи Кадырова, которого Шарип Окунчаев знал и о котором оставил свои воспоминания.

Правда, опыт показывает, что многое из того, что утверждает «Шарип-Псковский», следует делить на два, на четыре или на сорок четыре. После моей статьи о памятнике Александра Чеченскому Шарип Окунчаев отозвался удивительным письмом, которое он позднее опубликует на сайте proza.ru. В том открытом письме Шарип Окунчаев изъясняется загадками. В письме есть такой пассаж: «"Алексею", как автору статьи, кстати, мы хорошо знаем друг друга, участвовали в совместных мероприятиях, потому ваш псевдоним взял в кавычки, - скажу особо...».

Ничего особенного он так и не сказал. Но из написанного видно, что г-н Окунчаев даже отказывает мне в праве носить моё собственное имя. Он ставит моё имя в кавычки, подразумевая, что подлинное моё имя совсем другое. В таком случае - какое? Более того, он утверждает, что «мы хорошо знаем друг друга, участвовали в совместных мероприятиях». Ни в каких совместных мероприятиях я с ним не участвовал, ни хорошо, ни плохо его не знал и никогда не видел. О самом его существовании узнал не так давно, летом 2012 года. То есть «Шарип-Псковский» склонен фантазировать, что для автора «Приключений юного охотника» и «Схватки с удавом» (эти художественные произведения он опубликовал на сайте proza.ru), может быть, не так уж плохо, но для публициста, депутата и общественного деятеля, размещающего в интернете свои совместные застольные фотографии с псковским губернатором Андреем Турчаком, - не самая подходящая черта.

В том же самом письме, посвящённом открытию памятника Александру Чеченскому в Бежаницах, г-н Окунчаев ещё раз меня упоминает. По крайней мере, есть основание думать, что имя «Алексей» в публицистической горячке он быстренько переделал в «алексеева», дословно написав следующее: ««бартовцы», «алексеевы», подобно сатанинскому движению с бойкотом благородного и достойного поступка на все времена и поколения. Грош цена таким политиканам, историкам и их дешёвым действиям...»

Я же говорю, Шарип Окунчаев - загадочный человек. Выражается туманно. Не сразу и поймешь, что он хотел сказать. То, что я принадлежу к движению, которое он сравнивает с сатанинским? Склонность к громким фразам у г-на Окунчаева, видимо, в крови.

Время от времени он любит возвращаться к жанру открытых писем, написав главе города Пскова Ивану Цецерскому. В письме главе города Пскова, опубликованном несколько лет назад, он говорит о «политических проститутках», но фамилий или хотя бы имён не упоминает. Поэтому остаётся только догадываться - о ком тогда написал депутат Курчалоевского районного собрания. Кандидатур слишком много. «Фонд «Память героям Отчизны» обращается к Вам по поводу нашего предложения по названию одной из улиц в г. Псков в честь первого Президента Чеченской республики, Героя России Ахмат-Хаджи Кадырова, в рамках налаживания дружеских отношений между городами Псков и Грозный, соответственно Псковской областью и Чеченской республикой, - пишет Шарип Окунчаев. - В нашу программу входило не провокационного характера мероприятие, как преподносят некоторые «политические проститутки»». В письме Ивану Цецерскому говорится: «Мы преследовали и преследуем цель увидеть Великую Россию, как в былые времена Советский Союз, - интернациональную, толерантную, объединенную дружескими этносами, взаимно уважающую культуру каждого». Г-н Окунчаев не упоминает, какой именно советский период  он считает особенно толерантным и интернациональным, хотя не случайно же Шарип Заурбекович родился в 1951 году в с. Лебединовка Ворошиловского района Киргизской ССР. Его семья, как и все чеченцы, при Сталине были репрессированы и высланы.

Шарип Окунчаев предложил назвать псковскую улицу именем Ахмат-Хаджи Кадырова. Псковичи в большинстве своём это предложение отвергли (иногда - в резкой форме). И вот Шарип Окунчаев отвечает: «Как раз среди этих элементов, которые так рьяно подвергли критике наше предложение, мы встречаем и подхалимов, и авантюристов, и разжигателей межнациональной розни». Формально он призывает к миру. Но делает это так грубо («политические проститутки», «русские фашисты»), что понимаешь, что дружбу народов он понимает очень своеобразно. Лучше бы «Шарип-Псковский» предложил назвать псковскую улицу именем Александра Македонского, Кира Великого, Салауддина, Тамерлана, Петра I, в конце концов. Было бы не так провокационно и намного смешнее. Человек много лет прожил в Псковской области, но так ничего и не понял. Неужели, он считал, что имя Кадырова в Пскове примут с радостью? В Москве на такие вещи смотрят сквозь пальцы, потому что город большой. Там есть всё - от улицы Чавеса до улицы Кадырова.

Псков - совсем другой город, здесь напролом лезть не рекомендуется.

Нет, не умеют нынешние поклонники Александра Чеченского договариваться с оппонентами. Лезут напролом. А ведь Чеченский был известен не только лихими кавалерийскими атаками. Умение вести переговоры выручало Чеченского не раз. Во время войны с французами в Гродно всё шло к тому, что перед приходом русских должны были загореться  все провиантские склады и комиссариатские магазины, «кои вмещали в себе более нежели на миллион рублей запаса». Чеченскому удалось убедить не поджигать склады и магазины, потому что «всё ляжет на жителей сей губернии».  Русским достался город со всеми запасами. Склады и магазины были опечатаны, а караулы возле них расставлял лично майор Чеченский. Чем дальше отступали французы, тем выше в звании становился Александр Чеченский. Ротмистр, майор, полковник... (генерал-майором он стал только в 1822 году).  Едва ли ни первым делом в Гродно после освобождения была «открыта греко-российская церковь».

В то время, когда Чеченский был ещё ротмистром, его в письме Денису Давыдову отметил лично Михаил Кутузов«Милостивый государь мой, Денис Васильевич! Дежурный генерал доводил до сведения моего рапорт Ваш о последних одержанных Вами успехах над неприятельскими отрядами между Вязьмою и Семлевым... О удостоении военным орденом командующего 1-м Бугским полком ротмистра Чеченского сообщил я учрежденному из кавалеристов онаго ордена Совету... Октября 10-го дня, 1812 года. Д. Леташево. Князь М. Кутузов» (о Кутузове читайте здесь 24 июля).

Судя по тому, что мы теперь знаем, характер у Александра Чеченского был действительно «ярый, запальчивый и неукротимый», но так - на пустом месте - наживать врагов, как наживают их некоторые наши современники, он не научился.

10 декабря, 2016 г.

В 2010 году в своем блоге о. Павел Адельгейм опубликовал письмо, отправленное за два года до того священником Владимиром Будилиным на имя митрополита Евсевия. В этом письме Владимир Будилин излагает «план свержения» Павла Адельгейма: «Ваше Высокопреосвященство! Вскоре после того, как была опубликована мерзкая книжонка «Догмат о Церкви», жена о. Павла проговорилась, что о. Павел приступил к написанию новой большой книги. Потом эта гнусная компания начала войну со мной. Понятно, секреты подобного рода я уже не мог узнавать. Антицерковная, клеветническая писательская деятельность о. Павла в любом случае будет продолжаться. В любом случае! Есть только один способ её ограничить и приостановить...»

Таких планов было много. Но всё случилось иначе. Павла Адельгейма убили ударом ножа в сердце. Это сделал человек, признанный невменяемым.

В доме Павла Адельгейма на Запсковье я был несколько раз - приходил брать интервью. Самым запоминающимся было первое посещение - в 2008 году. В тот раз мы разговаривали часа два. Сидели на его кухне друг напротив друга. На столе лежала толстая потрёпанная книга, которую Павел Адельгейм читал до моего прихода. Мне было ужасно интересно, что это была за книга. Когда о. Павел на минуту вышел, я попытался прочесть - кто автор? Оказалось, Карел Чапек. Минут через пятнадцать о. Павел вдруг раскрыл книгу Чапека и стал читать мне весёлый рассказ - про священнослужителей. И пока весь не прочёл - не остановился. Он мог быть весёлым. Даже озорным. Но это не было поверхностное озорство. В его юморе не было цинизма. Когда о. Павел заговорил о священнике, который использует алтарь действующей церкви как хранилище для своих хозяйственных пакетов, то начал сердиться. В таких случаях он шутить не мог.

Кто был на кухне Павла Адельгейма (там он и погиб), тот знает - кухня находится немного ниже, чем комнаты и коридор. Туда надо спускаться. У Павла Адельгейма не было ноги, но он - немолодой человек - и на одной ноге привычно легко мог оказаться внизу, почти перелететь. Он умел быть легким. Но и тяжёлым он тоже мог быть. Тяжёлым для тех, кто, по мнению о. Павла, разрушал соборность Русской православной церкви. И тогда о. Павла с места сдвинуть было невозможно. Он твёрдо стоял на своём. Особенно когда это касалось его прихода, школы регентов, приюта - в общем, того, что он создал или воссоздал. Того, что сознательно разрушали на его глазах.

Конфликт в псковском храме Святых Жён Мироносиц не утихал годами. Прихожане писали письма в адрес митрополита Псковского и Великолукского Евсевия, а копии отсылали митрополиту Клименту, который управлял делами Московской епархии. Люди всё ещё надеялись, что о. Павла Адельгейма вернут в храм Святых Жён Мироносиц в качестве настоятеля.

Гонения на Павла Адельгейма обрушились ещё на рубеже 60-70-х годов. В этом был замешан не только КГБ, но и представители православной церкви. К примеру, одной из причин ареста о. Павла послужил донос бывшего его друга и одноклассника Леонида Свистуна (позднее - митрополита Макария Винницкого и Могилёв-Подольского). Этот донос хранился в уголовном деле. 17 июля 1970 года о. Павел Адельгейм был осуждён на три года лагерей, а за десять дней до того, 7 июля, Макарий стал епископом. Каждому - своё.

...Ситуация в Псковской епархии  обострилась после того, как о. Павел Адельгейм опубликовал свою книгу «Догмат о Церкви в канонах и практике», после которой  владыка Евсевий назвал автора «слугой дьявола». О. Павлу было предложено публично покаяться. Ему был даже любезно предоставлен образец покаяния, под которым оставалось лишь подписаться. Там есть такие строки: «Я, проклятая гадина и мразь, оскорбил Вашу святыню, Высокопреосвященнейший Владыка! За совершённую подлость мне не место в человеческом обществе. Мне место в выгребной яме...». О. Павел подписывать такое покаяние отказался. Вскоре произошел несчастный случай, который чудом не закончился трагически. В 2003 году в старой «Волге» о. Павла неизвестный специально повредил рулевое управление. Это привело к аварии. Сам о. Павел связывал подстроенную аварию со своим противостоянием архиепископу Псковскому и Великолукскому Евсевию. Но убедительных доказательств тогда найдено не было. Некоторые до сих пор считают, что это было покушение.

С вопроса об этом деле и начался наш разговор с о. Павлом Адельгеймом. Во время нашей первой встречи в 2008 году я спросил его: «Отец Павел, чем закончилось расследование?» - « По этому поводу была проведена экспертиза. Дело передали в прокуратуру. Прокуратура передала в милицию. Милиция отказала. Мы написали письмо в прокуратуру. Прокуратура снова передала дело на расследование. Милиция вновь отказала. Мы написали заявление в прокуратуру. Она снова принесла протест. Милиция снова отказала. Так было десять раз. Наконец, мы поняли, что дальше этим заниматься бессмысленно».

Что же касается «хитроумного» плана священника Владимира Будилина, некоторое время служившего вместе с о. Павлом в храме Жён Мироносиц, то вот он, описанный в письме, опубликованном Павлом Адельгеймом: «Способ этот - отнять у него второго священника. По своей гордыне и тщеславию о. Павел будет ежедневно служить. И у него не будет ни времени, ни сил для написания своих трудов в прежнем объеме. Но официально лишить его второго священника нет возможности. Он включит механизмы своих огромных связей. Ему начнут помогать его высочайшие покровители. Чтобы ограничить его писанину, остаётся только одно - как можно дольше тянуть нынешнюю ситуацию. В настоящий момент лучшая форма моего служения в Мироносицком храме - это числиться в нём, и не служить. О. Павел должен выдохнуться. Ведь ему в августе исполниться 70. Сама ситуация призывает к этому. Нужно всеми силами продлевать нынешнюю ситуацию. Чем дольше он будет служить один, тем меньше он напишет своих гадостей, тем быстрее он выдохнется. В ближайшие дни я напишу и пришлю Вам письмо, где расскажу страшную историю, которая показывает какое о. Павел чудовище».

Виделись мы с о. Павлом нечасто. Однажды он подвёз нас на своей старенькой «Волге» от закладного камня репрессированным к Псковскому музею-заповеднику, где открывалась выставка, посвящённая репрессированным при Сталине. Чаще всего мы случайно встречались где-нибудь в филармонии или библиотеке. Он ценил слово. Знал музыку. Тем больнее было то, что его медленно убивали - словами и делами.

Последние годы прошли в судах. Павел Адельгейм не ожесточился, но и равнодушным не стал. Он до конца остался самим собой. Таким, каким, наверное, хотел видеть его отец, Анатолий Павлович, расстрелянный большевиками. Таким, каким хотела видеть его мама, Татьяна Никаноровна, тоже репрессированная при Сталине. Было бы удивительно, если бы те, кто ненавидел о. Павла при жизни, успокоились после его смерти хотя бы на неделю.

После гибели Павла Адельгейма эти люди стали писать о том, что о. Павла убили свои, чтобы устроить революцию и свергнуть Путина и патриарха Кирилла. Ни больше, ни меньше. Вот где настоящее сумасшествие. И ведь человека, делающего такие заявления, невменяемым не признают. «Человек, «принесенный в жертву», является оптимальной фигурой - диссидирующий священник, заказчиком убийства которого можно будет выставить и «кровавый режим», и «кровавую Патриархию», - написал небезызвестный Кирилл Фролов в своём ЖЖ под названием «Воцерковлённые политики». - А без «кровавой жертвы» «кровагого режима» и «кровавой Патриархии» народ на баррикады не вытащищь. Не надо недооценивать цинизм богоборцев, готовящих «навальную революцию» 9 сентября». И так далее - про «сакральную жертву», штурм Кремля и Данилова монастыря «под иконами убиенного убиенного о. Павла Адельгейма». Такие высказывания можно было бы не заметить, если бы не о. Павел. Он ведь не любил отмалчиваться. Если бы любил, то был бы, наверное, сейчас жив, сыт, благополучен, как многие другие священники. Но у о. Павла было своё понимание благополучия.

«Священник должен быть пастырем, - говорил Павел Адельгейм. - Он должен заботиться о своей пастве, а сегодня у священника отнята всякая возможность что-нибудь делать. В девяностые годы такая возможность появилась - на очень небольшой срок. Тогда многие священники занялись активной деятельностью, создавали приюты, школы, библиотеки, пытались заниматься помощью заключённым, больным. Причём, это была очень широкая инициатива. Но что потом последовало?».

В моей первой беседе с о. Павлом участвовала и его супруга Вера Адельгейм. Она рассказала о том, что пережила, когда в советские времена арестовали её мужа. Угрозы, страх за детей... Нынешние времена напомнили ей те дни, хотя, на мой взгляд, ситуация сейчас несколько иная. Во всяком случае, в наше время свое собственное мнение пока ещё можно высказывать публично. Вера Адельгейм в 2008 году написала митрополиту Евсевию письмо (копию отправила в Москву митрополиту Клименту). В письме есть такие строки: «Мы были счастливы, пока не встретили Вас. Когда Вы пришли, стало страшно жить. К чему гадать о причине Вашей ненависти? У неё нет оснований. Она Вас жжёт геенной огненной изнутри. Свящ. Андрей Таскаев (в 2008 году - пресс-секретарь Псковской епархии) приписывает о. Павлу «манию преследования». Мания не у него, а у меня. Каждый раз, когда останавливается автомобиль, приходит письмо или звенит звонок, у меня падает сердце, как во времена арестов 1937 года. Память о Вас, память смертная, не покидает ни днем, ни ночью... Новый настоятель пришёл в мирный приход как завоеватель, уничтожая сложившиеся за 20 лет традиции и разжигая пожар сплетнями, кляузами и унижением старого настоятеля, создававшего этот храм. Кому это нужно? В Прощеный день новый настоятель сказал народу: «Владыка мне обещал: либо положишь крест на стол, либо награду получишь, если сделаешь все, как надо». По словам Иванова, выполнять архиерейские заказы ему приходилось не раз. В свои 28 лет он имеет богатый опыт Разрушителя. В прошлом году он разогнал И-Предтеченский приход: свящ. Андрей Давыдов ушёл из епархии, его община распалась и разбрелась по другим храмам. Со слов свящ. Сергия Иванова, Вы посылали его «навести порядок» в крепких приходах, где дух общины и настоятель не нравились. За пять лет священнослужения он совершил много «подвигов» и нет сомнений: «Отцу Павлу пора собираться в скорбный путь, конец недалек» Вас не упрекнёшь: творите зло чужими руками. Заказчика труднее обвинить в преступлении, чем исполнителя... Муж вернулся из тюрьмы без ноги, и его принял епископ. О. Павел пришел на берёзовой ноге в чужой рясе, и архиерей наградил его наперстным крестом, который Вы хотите отнять. Тогда преследовали атеисты. Теперь преследует митрополит РПЦ. Вы превратили Русскую Православную Церковь из Церкви мучеников в церковь-гонительницу... Простите! До встречи на Страшном Суде Божием».

Если надо было пообщаться, то обычно Павлу Адельгейму звонил я. Но однажды позвонил он - пригласил на приходское собрание. Я пришёл - не как прихожанин, а как журналист (к приходу я не имел никакого отношения - у меня совсем другие взгляды на религию). Мы расселись в классе. Павел Адельгейм стоял у классной доски, а другой священник - молодой Сергий Иванов, - возле учительского стола, и я впервые увидел, как всё это происходит - не с чужих слов, а воочию. Наиболее активен был священник Сергий Иванов (тот, кого Вера Адельгейм назвала в письме «Разрушителем»). Разговаривал грубо. Можно сказать, хамил. Слова адресовались Павлу Адельгейму и его сторонникам. В какой-то момент Павел Адельгейм не выдержал и увёл из класса своих сторонников, у которых я потом спрашивал - кто те люди, что остались в классе? «Многих мы видим впервые», - отвечали мне. Это были какие-то новые прихожане, мобилизованные, чтобы сторонники Павла Адельгейма оказались в меньшинстве. 

Это была одна из последних моих встреч с Павлом Адельгеймом. Таким расстроенным я его не видел никогда. Даже тогда, когда он свой день рождения - 1 августа 2012 года - принимал участие в «круглом столе», организованном обществом «Мемориал». В тот душный летний вечер он произнёс фразу, которую я никогда не забуду: «Я в Церкви никому не нужен. Не только не нужен, но очень там нежелателен. И в любой момент меня оттуда могут выкинуть. Я этого жду со спокойной совестью. Все-таки мне как-никак 75 лет, и это не катастрофа. Умру через пять лет, умру через два года, умру завтра - это срок очень небольшой. Это уже не очень важно. Но я жалею тех священников, которые сейчас молоды и у которых перспектив нет никаких. И прав у них нет никаких. Священник лишён возможности выполнять свои прямые обязанности».

Павла Адельгейма до последней минуты жизни так и не смогли лишить возможности выполнять свои прямые обязанности. Хотя очень старались. «Для того что это не повторилось, нужно меняться, - сказал Павел Адельгейм возле закладного камня, где когда-нибудь возведут памятник репрессированным.  - Меняться нам. И главный недостаток нашей жизни заключается в том, что мы - грешники. Этим словом охватывается всё злое, всё недоброе, что существует в нас... Во власть приходят люди, которые живут в этом обществе. В обществе, в котором слишком много лжи, принуждения и насилия».

«Нетерпимость - причина всех наших бед», - говорит о. Павел в фильме «Пастырь и его время».

Уже после того, как фильм был снят, в Пскове состоялся епархиальный суд. По сложившейся недоброй традиции, судили Павла Адельгейма. Приговор объявили, хотя в исполнение его приводить не спешили.  Епархиальный суд, состоявшийся в декабре 2011 года, приговорил священника Павла Адельгейма уволить за штат (это связано со спорами по поводу нового Устава храма Жен Мироносиц). Впрочем, о взаимоотношениях руководства Псковской епархии и о. Павла в том фильме говорится вскользь. Значительно больше времени уделяется не частностям, а самым важным вещам. Едва ли не ключевым оказывается проповедь о. Павла, посвященная любви. Точнее, речь о браке, который Павел Адельгейм от любви не отделяет. «Любовь проходит, если её не уберечь, - говорит о. Павел. - Каждая ценность может быть потеряна или разрушена. И разрушается она потому, что мы относимся к ней небрежно...»

Семейная жизнь самого Павла Адельгейма здесь может служить примером того, как любовь можно пронести через время и испытания. И у Павла Адельгейма имеется объяснение того, как именно это сделать. «Любовь - это постоянное принесение себя в жертву любимому, - говорит он и поясняет: - Ни один раз приносит себя человек в жертву тому, кого любит, а приносит ежеминутно, постоянно. Если он перестал это делать, то, конечно, любовь испаряется. То есть любовь - состояние жертвенности. Это переживание своей жертвенности».

Как сказал один из священников над гробом о. Павла Адельгейма: «О мёртвых либо хорошо, либо ничего». Видимо, по этой причине большинство православных священников предпочли на похороны Павла Адельгейма вообще не приходить. Тем более что митрополит Псковский и Великолукский был бы недоволен.

Павла Адельгейма убили вечером 5 августа 2013 года.

О. Павел пережил несколько покушений за свою жизнь. После одного из них - потерял ногу. Но не отступился. А ещё раньше, при Сталине, он, ребёнком, был репрессирован как сын «врага народа». Второй раз его посадили на три года за «антисоветскую агитацию» уже при Брежневе. В том уголовном деле фигурировали стихи русских поэтов, в том числе Анны Ахматовой. Следователи предполагали, что на самом деле ахматовский «Реквием» написал православный священник, исходя из того, что обнаружили текст поэмы, переписанный рукой Павла Адельгейма

Когда-то в своей книге «Догмат о Церкви...» о. Павел задался вопросом: «Что делать, если видишь несправедливость, но разоблачение этой несправедливости может привести к конфликту с влиятельными людьми? «Какая альтернатива? - спрашивал сам себя автор. - Молчать?.. Страх рождает притворство. Не только перед другими. Возникает сложный психологический феномен: человек притворяется перед собой. Несвободный человек вынужден идеализировать свою неволю. Стремясь сохранить уважение к себе в глубине искалеченной души, он с легкостью принимает доводы, оправдывающие его беспринципную покорность».

Деда расстреляли в 1938 году, отца - в 1942 году... Маму арестовали и осудили, а Павла отправили в детдом. Позднее он вместе с мамой жил в ссылке в Казахстане.

Рассказывая о судьбе своих родных, на одной из встреч с читателями его книги о. Павел негромко произнес: «Власти понадобилось расстрелять...». В менее кровожадные брежневские времена властям понадобилось посадить о. Павла Адельгейма в лагерь. Православный храм, который он вместе с прихожанами построил в узбекском городе Каган, явно не входил в планы КПСС. Трагикомическое обвинение в авторстве «Реквиема» обернулось настоящей трагедией, когда о. Павла приговорили к трем годам заключения (ст. 190 ч. 1 УК РСФСР «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй»). В лагере его пытались раздавить мостовым краном. Он выжил, но ногу потерял.

Позднее о. Павел любил с улыбкой рассказывать эту историю про якобы авторство «Реквиема». У него была светлая улыбка. 

Хотя Павел Адельгейм стихи всё-таки писал. Например, такие: «А сплетни ниткою незримой // Петлю на шею мне плетут: // «Калека, контра, поп, судимый...  // И до сих пор ещё он тут?». Написано 20 сентября 1972 года.

В Пскове к Павлу Адельгейму и вправду многие относились как к «калеке, контре, попу, судимому...». Особенно в последнее время, когда Павел Адельгейм открыто высказался по поводу «панк-молебна», пыли в квартире патриарха, роли Алексея Навального и прочих вещах, о которых открыто среди русских священников говорить не принято. Не всем это нравилось. И тогда его называли так, как хотели, чтобы он сам себя назвал во время несостоявшихся извинений перед Евсевием.

В одном из документальных фильмов о Павле Адельгейме («Пастырь и его время») звучат его стихи: «Время тоже потеряло ногу, // Ковыляют дни на костылях». Иногда дни не то, что ковыляют - они ползут или застывают. А в определённые моменты создается ощущение, что время вообще поворачивает вспять. Во всяком случае, такой вывод можно сделать из слов Павла Адельгейма. Его книга, которую издали в Москве за несколько лет до гибели о. Павла, написана лет сорок назад. Она посвящена взаимоотношениям церковной общины и власти. Долгое время автору казалось, что эта тема уже не очень актуальна. Новые времена, новые веяния... Однако испытание свободой для власти и церкви оказалось очень тяжелым. Не все смогли его достойно пройти. И было принято решение книгу издать.

Павел Адельгейм когда-то написал: «Ухожу домой, прощайте, вышки, // Что меня три года стерегли, // Вы мне лучше, чем любые книжки, // Разобраться в жизни помогли...». Помню, на одной из встреч в Псковской областной библиотеке для детей и юношества его спросили: «Почему так часто получается, что над чистотой глумится ложь? Почему так должно быть?» - «Потому что в человеке есть добро и зло, - ответил о. Павел. - Христу совсем не хотелось всходить на крест, но это было неизбежно. В согласии принять скорбь оказывается Победа». Разговор всё время шёл о вещах тяжёлых. Но уныния не чувствовалось. Наоборот, было воодушевление. «Время сейчас лукавое, - пояснил о. Павел. - Но и хорошего - много. Можно приходить в храм... Мы застали времена, когда вокруг храмов стояли милицейские кордоны. Количество действующих храмов в Пскове увеличилось, но это не значит, что значительно возросло число прихожан. В Пскове их 0,5-1,5% от общего количества жителей города, в исключительных случаях в храмы приходят примерно 2,5%» В зале раздалось недовольное: «Кто их считал?»

Кто-то, наверное, считал, но дело не в этом. Когда в Пскове тысячу лет назад строили первый храм Святой Троицы, христиан в городе было еще меньше.

В фильме «Пастырь и его время» звучит много стихов. Некоторые из них написал сам Павел Адельгейм. Ему в конце шестидесятых годов прошлого века коммунистические власти пытались приписать сочинение антисоветских стихов. Но действительно, душа Павла Адельгейма явно больше лежала к стихам, чем к заявлениям, адресованным официальным лицам. Однако иногда всё-таки приходилось делать заявления, разбираясь в юридических хитросплетениях.

В фильме звучат и стихи других авторов. Мистическое рождение Церкви в таинстве любви описано у Вячеслава Иванова. Его стихи в фильме тоже цитирует о. Павел: «Совершается Церковь, когда  // В глаза мы друг другу глядим, // И светится внутренний день // Из наших немеющих глаз...». Эти стихи я слышал от него несколько раз.

«По-божески жить не получалось. Да не очень-то и хотелось», - как сказал один из участников презентации фильма «Пастырь и его время», вспоминая о своей прежней жизни.

Почему не получалось? Возможно, потому что до определённой  поры не было желания открыто посмотреть друг другу в глаза. Вместо этого многие предпочитают другую церковь - церковь для отвода глаз. Такая церковь Павлу Адельгейму была не по душе.

После убийства Павла Адельгейма разгорелась странная дискуссия на тему: зачем нужна смерть и кому она, прежде всего, необходима? Подходящих цитат из Библии, разумеется, тут же нашлось немало. «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне». Мф 10.28. Люди принялись вспоминать, как вообще в православной традиции относятся к смерти и как её приближают. Вспомнили и о святом Иоанне Кронштадтском, который истово молился за то, что бы Господь поскорее устранил Льва Толстого, и не просто устранил, а в конкретный срок, чтобы Толстой «не дожил до праздника Божией Матери».

Хорошо ли это? По-христиански ли?

Наиболее неистовые отвечали, не задумываясь: конечно же, по-христиански. Потому что человек - грешен, и если он умирает, то перестаёт грешить. Становится ближе к Богу.

Далее шли рассуждения на тему проявления любви к грешнику. Иными словами, помоги ближнему умереть,  «потому что продолжение возможности грешить утяжеляет и делает посмертную участь грешника ещё более страшной». Павла Адельгейма такие люди, как и Толстого (при всей их разнице), считали не просто грешником, а кем-то существенней похуже. В этом смысле, многочисленная группа поддержки убийцы Павла Адельгейма не далеко ушла от таких вот верующих. Они, правда, предпочитали вообще слово «убийство» не произносить. И уж тем более они не упоминали имени убитого, то есть вели себя точно так же, как составители патриаршего соболезнования, в котором имя Павла Адельгейма тоже не упоминается.

Что же касается убийцы... Тот, кто с ним общался в Пскове, рассказывали о нём разное. На одних он произвёл тяжёлое впечатление. То ли сумасшедший, то наркоман. Другие же говорили, что он был нормальнее всех окружающих, о религии вообще предпочитал не говорить и рассуждал, в основном, на политические темы.

Кажется, что имелись в виду два разных человека. Иначе говоря, задержанный за убийство Павла Адельгейма московский кинонооператор с разными людьми при различных обстоятельствах мог вести себя совершенно по-разному.

И в этом смысле он полная противоположность Павлу Адельгейму, который всегда вёл себя одинаково, потому что был цельной натурой. Наверное, за это от него и хотели избавиться.

Однажды я спросил Павла Адельгейма: «Всё ли можно прощать? Например, массовые убийства, растление малолетних...». Он ответил: «Простить можно ВСЁ, если ищешь оправдания во Христе... Нет преступления, которое нельзя простить после того, как Христос умер на кресте за наши грехи. Цена прощения уплачена не нами. Нам остаётся помнить о цене, какой мы искуплены от греха, проклятия и смерти. Апостол говорит: «Вы куплены дорогой ценой»... Простить можно всё, если в прощении рождается новый человек взамен ветхого грешника, как из гусеницы рождается бабочка, оставляя на ветке шелуху. Кого судить? Покинутый кокон или вновь окрылённую жизнь?.. Простить можно всё, но не всем».

11 декабря, 2016 г.

О Петре Коновциныне Юлий Селиверстов в «ПГ» в 2010 году написал: «Всё прошлое России соткано из подвигов, из судеб героев. Но и на целое тысячелетие русской истории таких людей, как Пётр Петрович Коновницын (1764-1822), наберётся не более ста». «Хвала тебе, славян любовь, // Наш Коновницын смелый!.. // Ничто ему толпы врагов, // Ничто мечи и стрелы...». Это уже Василий Жуковский. 

Роль знаменитого генерала и гдовского помещика Коновницына не всеми оценивается одинаково. Высоко, но не одинаково. Автор первой официальной четырёхтомной истории «Отечественной войны 1812 года», написанной в 4 томах, генерал-лейтенант Александр Михайловский-Данилевский писал о Коновницыне: «Этот человек, достойный уважения во всех отношениях, сделал больше, чем любой другой генерал для спасения России, и эта заслуга сейчас забыта».

Но Лев Толстой в романе «Война и мир» даёт Петру Коновницыну другую оценку: «Пётр Петрович Коновницын, так же как и Дохтуров, только как бы из приличия внесенный в список так называемых героев 12-го года - Барклаев, Раевских, Ермоловых, Платовых, Милорадовичей, так же как и Дохтуров, пользовался репутацией человека весьма ограниченных способностей и сведений, и, так же как и Дохтуров, Коновницын никогда не делал проектов сражений, но всегда находился там, где было труднее всего...».

В общем, не мыслитель. Храбрый, но не Барклай де Толли. В пантеон главных героев вошёл якобы только «из приличия». Одни считают Коновницына одним из немногих, а другие не готовы поставить.... Хотя каких-то скрытых страниц его биографии не обнаруживается.  Всё на виду. Главные страницы раскрыты и прочитаны. Но выводы делаются чуть ли не противоположные. Но общее всё-таки есть. Храбрость. С этим, кажется, не спорит никто.

При всех своих значительных военных должностях, включая должность военного министра, Коновницын генерал, прежде всего, боевой, а не штабной. С кем только не воевал. Со шведами, поляками, французами...  И наград получил множество. Например, «За отличную храбрость, оказанную против польских мятежников 22 июня при Слониме, где он дал мужественный отпор многочисленному неприятелю». В отличие от Бородинского сражения, в котором Коновницын сыграл важную роль, заменив тяжело раненного Багратиона, битва 1-2 августа 1794 года под Слонимом в России известна мало. Дело не только в масштабе сражения. Просто полковник Коновницын тогда воевал против войск Тадеуша Костюшко. А в советское время улицы наших городов называли именем не Коновницына, а Костюшко. 

2 августа польско-литовские войска начали наступление на русские позиции. Во время боя батальоны старооскольского полка Петра Коновницына перешли через реку Щару. Польский пехотный полк был разбит. Предместья Слонима оказались захвачены. Однако после перегруппировки полякам и литовцам удалось  выбить русские войска под командованием генерал-майора Бориса Ласси и полковника Петра Коновницына. В одном из рапортов Генералу Ласси Коновницын написал: «Усилие неприятеля превозмогло наше на мосте упорство».

Благодаря той польской кампании Коновницын стал известен, замечен Александром Суворовым и быстро продвигался по службе. В сентябре 1797 года, уже при Павле I, стал генерал-майором, но вскоре попал в опалу - как и многие другие офицеры «суворовской школы». Вначале его понизили в должности, а потом уволили. Так начался гдовский период жизни Коновницына. Мирный. Он поселился в своем родовом имении Кярово Гдовского уезда. Кярово получила в приданое его жена Анна Ивановна (Корсакова). О том времени пишут, что Коновницын в Кярово занимался военной теорией, выписывая книги и изучая военную историю, тактику и стратегии великих полководцев, изучая современные сражения... Так продолжалось довольно долго - около восьми лет.  В армию он возвратился 1806 году - из-за войны России и Пруссии против Наполеона. Но первоначально это была не действующая армия. Он стал  начальником земского ополчения Санкт-Петербургской губернии.  На действительную службу Коновницын вернулся в 1807 году, а в историю вошёл благодаря событиям войны 1812 года.

«-  Нечего делать, надо будить, - сказал Щербинин, вставая и подходя к человеку в ночном колпаке, укрытому шинелью. - Петр Петрович! - проговорил он.  Коновницын  не  шевелился.  -   В  главный  штаб!  -  проговорил  он, улыбнувшись,  зная, что эти  слова  наверное разбудят его.  И действительно, голова в  ночном колпаке  поднялась  тотчас  же.  На красивом,  твердом лице Коновницына, с  лихорадочно-воспаленными щеками, на мгновение оставалось еще выражение далеких от настоящего положения  мечтаний  сна, но потом  вдруг он вздрогнул: лицо его приняло обычно-спокойное и твердое выражение.

     -  Ну, что такое? От  кого? - неторопливо, но тотчас  же спросил  он, мигая  от света. Слушая донесение  офицера,  Коновницын распечатал и прочел.

Едва прочтя, он  опустил  ноги в  шерстяных чулках  на  земляной пол  и стал обуваться. Потом снял колпак и, причесав виски, надел фуражку. 

- Ты скоро доехал? Пойдем к светлейшему.

     Коновницын   тотчас  понял,  что  привезенное  известие  имело  большую важность  и что  нельзя медлить. Хорошо ли, дурно ли это было, он не думал и не спрашивал  себя. Его это не интересовало. На все дело войны он смотрел не умом,  не  рассуждением,  а  чем-то   другим.  В  душе  его  было  глубокое, невысказанное убеждение, что все будет  хорошо; но что этому верить не надо, и тем  более не надо говорить этого, а надо делать только свое  дело.  И это свое дело он делал, отдавая ему все свои силы...». Это отрывок из романа «Война и мир» Толстого.

В одном из писем 1812 года Коновницын написал: «Я целый день держал самого Наполеона, который хотел отобедать в Витебске, но не попал и на ночь, разве что на другой день. Наши дерутся, как львы». Это было описание событий 14 июля при Островно, когда русская армия сдерживала натиск главных сил противника, обеспечивая отход русской армии.

Во время Бородинского сражения Коновницын руководил обороной левого фланга - после того, как Багратиона унесли с поля боя (через 17 дней Багратион умрёт от гангрены). На совете в Филях Коновницын Кутузова не поддержал - был против сдачи Москвы («От сего волосы встали дыбом, - вспоминал он свои ощущения после предложения Кутузова. - Я умру спокоен, потому что я не виноват в отдаче Наполеону Москвы!»).

Но самая, на мой взгляд, интересная часть биографии Коновницына - не военная, а педагогическая. До восстания декабристов он не дожил - умер в 1822 году, но зато до него дожили его дети и его воспитанники. Около двух лет Коновницын был наставником у великих князей - Николая Павловича и Михаила Павловича. Он пробыл при великих князьях во время их заграничных путешествий в 1814 и 1815 годах. О том, в каком духе он воспитывал будущего царя Николая I и его младшего брата, свидетельствует напутственное письмо Петра Коновницына великим князьям: «Никакой добродетельный подвиг без напряжения духа, без труда не совершается. Следовательно, для благих и полезных подвигов ум напитан быть должен добрыми познаниями, которые украшают и самую старость. Чтобы непременно занимать, питать разум, без чего он, так сказать, засыпает возьмите на себя хоть один час в день (но каждый день непременно) занять разум какой-либо наукой или познанием, составив в самом чтении себе план, чтобы не перемешивать предметов в одно время. В рассуждениях общих оскорблять никогда не должно ниже говорить о ком худо; по единой неосторожности получите недовольных. Общая вежливость привлекает, а надменность, и еще более грубость, лишит вас больших и невозвратных выгод Держитесь людей таких, которые бы от вас ничего не желали которые не ослеплялись бы величием вашим и с надлежащим почтением говорили бы вам истину и противоречили бы вам для воздержания вас от погрешностей. Если придет время командовать вам частями войск, да будет первейшее ваше старание о содержании их вообще и о призрении больных и страждущих. Старайтесь улучшить положение каждого, не требуйте от людей невозможного. Крик и угрозы только раздражают, а пользы вам не принесут. На службе надобно неминуемо людьми запасаться Буде случится вам быть в военных действиях, принимайте совет людей опытных. Обдумайте оный прежде, нежели решитесь действовать».

Это не была туристическая поездка. Царские дети рвались в действующую армию, участвующую в заграничном походе против французов. Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна дала своим детям - братьям Александра I - такой совет: «Генерал Коновницын, который будет при Вас, уважаем во всех отношениях и особенно пользуется репутацией изысканной храбрости: следуйте же в момент опасности без страха и сомнения его советам, которые всегда будут соответствовать чести и уважайте их как приказы, исходящие от самого императора или меня».

О том, в каком духе Коновницын воспитал своих сыновей, мы знаем не из писем, а из жизни, в том числе из протоколов допроса, - потому что два сына генерала Коновницына - Пётр и Иван - оказались в числе заговорщиков, отказавшихся присягать воспитаннику их отца Николаю I. Подпоручик Пётр Коновницын и прапорщик Иван Коновницын входили в Северное общество. После подавления декабрьского выступления содержались  Кронштадте, а потом в Петропавловской крепости. Петра Коновницына осудили по IX разряду, то есть лишили чинов, дворянства, разжаловали в солдаты с определением в Семипалатинский гарнизонный батальон. Ивана Коновницына перевели из гвардии в конно-батарейную роту № 23 под строжайший тайный надзор. Мать Анна Коновницына обратилась к императору с просьбой  перевести  Ивана в Грузию. Царь с этим согласился в 1827 году («Государь Император высочайше повелеть соизволил конно-артиллерийской № 23 роты прапорщика Коновницына перевесть в одну из рот Кавказского корпуса действующих войск, сие сделано по просьбе матери Коновницына»). Наказание братья отбывали не в Сибири, а воюя - в основном на Кавказе.

Пётр начал делать военную карьеру заново - к 1830 году, участвуя в русско-персидской и русско-турецкой войнах, проделав путь до прапорщика, подпоручика и поручика. На Кавказе он общался с Пушкиным, коротко описавшим эту встречу в «Путешествие в Арзрум»: «Возвращаясь во дворец, узнал я от Коновницына, стоявшего в карауле, что в Арзруме открылась чума». В 1830 году 27 летний Пётр умрёт от холеры во Владикавказе.

Александр Одоевский посвятил памяти Петра Коновницына-младшего стихи: «...Восторгом взор еще горел; // Ещё от сладкого волненья // Вздымалась радостная грудь; // И, не докончив сновиденья, // Уже он кончил жизни путь... // Когда в последний час из уст теснился дух, // Он вспомнил с горестью глубокой // О нежной матери, об узнице далекой,- // И с третьим именем потух...». А его младший брат Иван дослужится до штабс-капитана, уйдёт в отставку, по-прежнему будет находиться под надзором, но ещё при жизни Николая Павловича сможет вернуться в родные месте - в Гдовский уезд. В 1842-1854 годах Иван Коновницын был почётным смотрителем Гдовского уездного училища Псковской губернии, а 1854-1857 годах - гдовским уездным предводителем дворянства. У его отца генерала Коновницына был более масштабный опыт «надзора» над учебными заведениями. Генерал Пётр Коновницын не только великих князей воспитывал. Он был начальником военно-учебных заведений, главным директором Пажеского и других кадетских корпусов. В его ведении был и Царскосельский лицей.

Дочь генерала Коновницына Елизавета (фрейлина императрицы Марии Фёдоровны и жена главы московской управы Северного общества полковника Михаила Нарышкина), отправилась вслед за мужем в Сибирь - в Читинский острог. После смерти мужа Елизавета Нарышкина жила в имении Гораи Опочецкого уезда у своей тети Марии Лорер.

В роду Коновницыных было много известных людей. Одним из них был граф Эммануил Коновницын - внук генерала Петра Коновницына и сын декабриста Ивана Коновницына. Он один из основателей и почётный председатель «Союза русского народа». Некоторые члены «Союза русского народа» были склонны к насилию по отношению к "внутренним врагам", к которым они относили евреев, либералов и т.д. О некоторых особенностях «Союза русского народа»  я писал здесь 15 ноября, когда речь шла о графе Витте и покушениях на него.

В своей статье «Горькая «славян любовь» Юлий Селиверстов вспомнил и последнего владельца усадьбы Карово - Алексея Коновницына«Особенный зверский ужас навевает история убийства последнего владельца Кярова - больного графа Алексея Ивановича Коновницына. Отряд красных палачей немедленно по занятии Гдова большевиками в 1919 году кое-как выволок его на простынях из гдовского лазарета и расстрелял прямо в Гдовском кремле - на месте уничтоженного ещё в 1918 году памятника-бюста императору Александру II».

В 2015 году в Кярово состоялось официальное открытие бюста героя Отечественной войны 1812 года Петра Коновницына.

«Выходя  из избы в сырую,  темную ночь, - написал Толстой в романе «Война и мир», - Коновницын нахмурился частью от головной  усилившейся  боли, частью  от неприятной  мысли,  пришедшей ему в голову... И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя».

12 декабря, 2016 г.

Зуров? Какой Зуров? Тот самый, что был секретарём Бунина? Действительно, к Зурову прочно прилепился этот ярлык: «секретарь Бунина». Как если бы Сергея Довлатова вспоминали бы только как «секретаря Веры Пановой». Но всё-таки Бунин вначале узнал Зурова как писателя, а потом уже стал с ним сотрудничать. Если судить по письмам, творчество молодого писателя Зурова будущему нобелевскому лауреату показалось достойным внимания: «...прочёл Вашу книжку - и с большой радостью, - написал Иван Бунин Леониду Зурову в 1928 году. - Очень, очень много хорошего, а местами прямо прекрасного. Много получаю произведений молодых писателей - и не могу читать: все как будто честь честью, а на деле все «подделки под художество», как говорил Толстой. У Вас же основа настоящая».

И всё же не стоит преувеличивать. Многие маститые авторы склонны перехваливать молодых авторов. Например, Иосиф Бродский, превратившись в мировую знаменитость, тоже молодых авторов любил хвалить и перехваливать. Ему было не жалко похвал. Все они были дежурными. Так что ссылки на то, что сам Бродский (или сам Бунин) удостоил похвалы молодого автора, значат не слишком много. Правда, Бунин о книгах Зурова хорошо отзывался многократно. О повести «Кадет»: «Подлинный настоящий художественный талант, именно художественный, а не литературный только, как это чаще всего бывает». Об «Отчине»: «На днях я с ещё большей радостью прочёл его (Зурова) новую книгу «Отчина».

Иван Бунин (читайте о нём здесь 30 августа) не только отпускал комплименты. Он молодым автором заинтересовался: «Поспешил что-нибудь узнать об авторе этой книжки. Узнал, что ему всего двадцать шестой год, что родился и рос он в Псковском краю, шестнадцати лет ушел добровольцем в Северо-Западную армию, был два раза ранен, потом попал в Ригу, где был рабочим, репетитором, маляром, секретарем журнала «Перезвоны», а теперь живёт на свой скудный литературный заработок; что писать он начал всего три года тому назад, работал с большими перерывами, при очень тяжёлых материальных обстоятельствах...».

Здесь Бунин более-менее точно пересказывает биографию Леонида Зурова, родившегося в Острове Псковской губернии в купеческой семье. Островское реальное училище имени цесаревича Алексея ему окончить не удалось. Началась Гражданская война. В 16 лет, учась в 5 классе, Зуров записался армию - воевать против большевиков. Участвовал в походе Северо-Западной армии Юденича на Петроград в 1918 году. Там же уполномоченным Красного Креста был отец Зурова, умерший от тифа. Сам же будущий писатель  воевал против большевиков рядовым пулемётчиком при 3-й роте Островского полка. Дважды был ранен, уволен  в чине старшего унтер-офицера («за расформированием Северо-Западной армии»), тоже переболел тифом - дважды.

Не все страницы биографии Зурова чётко задокументированы. Особенно это касается того периода, когда он жил в независимых балтийских республиках. Есть версия, что Зуров сотрудничал с БРП (Братством русской правды») - русской белоэмигрантской православно-монархической диверсионно-террористической организации, образованной в 1921 году в Берлине герцогом Георгием Лейхтенбергским при участии генерала и писателя Петра Краснова (о нём читайте здесь 4 сентября), писателей Александра Амфитеатрова и Сергея Соколова-Кречетова... Девиз у БРП был «Коммунизм умрёт! Россия - не умрёт!».

Если судить по рафинированным воспоминаниям, то дело было так: маститый автор Бунин заметил молодой талант, который в свою очередь ответил благодарностью. Начались долгие годы не просто сотрудничества, а сосуществования. Зуров жил в квартире Буниных, помогал Бунину, а потом стал хранителем его архива, установил на могиле Бунина крест, который собственноручно скопировал с изборского Труворова креста. Это идиллическая картина. Но имеется и другая... Наиболее показательны воспоминания литературного критика Александра Бахраха, тоже входившего в ближний круг Бунина. Выпускник школы Карла Мая (о её выпускниках, в частности - о Константине Сомове, читайте здесь 30 ноября) тоже довольно долго жил дома у Бунина, оставив о тех годах скандальные мемуары под названием «Бунин в халате». В них он рассказывает о физических столкновениях между Буниным и Зуровым: «Перед моими глазами предстали две сцепившиеся друг в друга фигуры, у одной в руке был топор, тот самый, которым я утром колол дрова на террасе, другая размахивала тяжеленным кухонным пестом... Это единоборство сопровождалось нечеловеческими криками и потоком самых «утончённых» ругательств, исходивших от обоих бойцов. Я не помню, как я ринулся разнимать взбешённых противников, с каким трудом (и с синяками!) мне всё удалось разнять их и почти силой увести бледного, трясущего от злобы и негодования Ивана Алексеевича в его комнату...».

Описанное походит на коммунальную склоку - совсем не из парижской жизни, а скорее из произведений Зощенко. Только не такую смешнуюЕсли верить мемуарам Бахраха, взаимоотношения между Буниным и Зуровым часто были далеки от дружеских. «Такого рода сцены не забываются, но я должен сказать, что это был в своём роде зенит, - вспоминал Бахрах. - Иван Алексеевич, после того, как мне для его успокоения пришлось поить его коньяком (Вера Николаевна  была занята «откачиванием» Зурова), поведал мне, что когда он зачем-то пошёл на кухню, следом туда буквально ворвался  Зуров, который начал буйствовать, обливал его «трёхэтажными» эпитетами и обвинял в том, что Бунин без пользы для себя и только, чтобы ему насолить, вырывает из его огорода незрелые луковички и срывает незрелые томаты, что он мол их пересчитал давно и за этим следит и, наконец, якобы поймал Ивана Алексеевича с поличным. Я даже готов допустить, что подозрения Зурова не были измышлением, недаром Бунин когда-то хвастался, что «саботирует» огородные труды ненавистного хозяйского садовника...».

Казалось бы, после такой безобразной сцены совместное существование станет невозможным. Однако Зуров всего лишь был отправлен в «недолгое изгнание». На возвращении настояла супруга Бунина Вера Николаевна. Через несколько дней Зуров вернулся с «контрибуцией - куском курицы».

Судя по этому отрывку, Зуров-сосед был невыносим. Но ведь и Бунин здесь выглядит не лучше. Но для литературы важен не характер писателя (у больших писателей  он часто бывает скверным), а его книги. У Зурова их вышло несколько, а главный его роман - «Зимний дворец» - он написать не смог. Не хватило физических и душевных сил.

Особенность Зурова-писателя в том, что писать он начал в эмиграции (до этого был слишком молод), но прожив большую жизнь за пределами Родины, в литературном смысле так к загранице и не приспособился. Умер в 1971 году, но все книги его посвящены родным местам: Пскову, Изборску, Псково-Печерскому монастырю... Истории и современности. Казалось бы, ему было о чём писать. Его биография была достаточно боевая. Во время оккупации Франции его несколько раз задерживало гестапо. Не говоря уже о юношеских годах, когда он воевал против большевиков. Но если открыть его книги - там не совсем такая жизнь - далёкая... Вот отрывок из его главы «Осада Пскова»: «В лето 1581 на осень боярские дети, что берегли рубеж, высылая по урочищам разъезды, ночью, стоя на холме, увидели взошедшую над бором, копьем устремленную на Псков звезду. Ещё не скрылась она, как по рубежу на сторожевых вышках, перекидываясь по холмам, запылало привязанное к шестам смолье, тревожно запели рога, поскакали вершники, боевым кличем застонали пригороды, угоняя с пастбищ стада и от Пскова к царю с грамотами полетели гонцы. Очищая рубеж, отошли сторожевые отряды, оставив на лесных тропах людей для разведывания путей литовских ратей и подлинных вестей. Рыбаки, увидав огни, вытащив невода, направили к островам тяжелые четырехугольные паруса ладей. Крестьяне, накинув тулупы, выходили на поля, глядели на зловещую звезду, слушали зов рогов и крестились. Шла беда. От Заволочья прибежали пометавшие ладьи рыбаки и сказали, что бором, песками, подтягивая водой груженые на плоты пушки, плотно, как мошкара, идет литва. Мимо мужиков, чинивших мосты, по рекам, грязям и переправам, на взмыленных конях из Литвы проехали окруженные верховыми Государевы послы и приказали мужикам сниматься с работ...». Чтение на любителя. Но такие любители, безусловно, были. И не только Бунин, но и ведущие литературные критики тех лет, - Юрий Айхенвальд, например.

«Такой безукоризненный русский язык, такой хороший, сдержанный тон, в котором повествуется о русском ужасе, такое чувство русской природы и усадьбы, - писал Айхенвальд. - Что испытал мальчик-кадет в дни междоусобной войны, в эти "страшные в своей откровенности, обнаженные дни", когда жизнь, действительно, обнажилась и показала себя в своей невероятной грубости и жестокости, об этом по преимуществу, на лучших своих страницах, ярко, но без сгущения красок рассказывает г. Зуров. Наша революция среди многого другого осуществила и крестовый поход детей - физически и морально гибли дети, и юноши, и девушки».

О Зурове оставили воспоминания его коллеги. Тамара Величковская рассказывала: «В семье Буниных Зуров прожил долгие годы. Когда я, по приглашению И.А. Бунина, в первый раз пришла на улицу Жака Оффенбаха и поднялась на 5-й этаж дома № 1, я волновалась. Но меня приняли ласково, хотя Иван Алексеевич был не совсем здоров. Зуров показал мне свою небольшую комнату, где всю стену занимали полки с книгами, стояли простой письменный стол и по-спартански плоская кровать. Как по-матерински ни относилась к Зурову Вера Николаевна Бунина, он всегда старался сохранять свою независимость. Так, например, сам себе готовил пищу. «Покупаю баранью голову, - рассказывал он, - и у меня получается суп и второе блюдо. Хватает на несколько дней».

Если с Буниным Зуров много лет сотрудничал, то с другим русским писателем - Куприным, он находился в одной армии - в армии Юденича, когда армия наступала на Петроград. На тему наступления Зуров написал очерк «Даниловы», опубликованный в 1927 году в альманахе «Белое дело». Сохранился оттиск очерка с дарственной рукописной надписью: «На добрую память А. И. Куприну. 2-го Островского стрелкового полка старшего унтер-офицера Леонида Зурова».

«Леонид Зуров начал упорно, по крупицам собирать материалы для задуманного им романа «Зимний Дворец», - писал Александр Стрижев. - Обозначилась весомая завязь романа, но замысел осуществить не привелось. Да он был и слишком велик: предстояло изобразить Россию в разломе эпохи; ту, царскую, благословлённую Богом, и яростную, обездоленную ненавистниками. К собранным свидетельствам современников добавлялись новые воспоминания. Замысел усложнялся, менялись акценты. А тут и война началась. За три недели немцы подмяли Францию, вся прежняя жизнь кверху дном. Насущная забота всех - и больше всего это коснулось русских изгнанников - как перемочь голод? А тут еще и слежка гестапо: Зурова забирали и допрашивали. По выходе на волю надо было искать хоть какую-нибудь работу и срочно покидать бунинское жилище. Военные бедствия обострили отношения между этими писателями до предела. К тому же старомодный, расцерковленный Бунин совершенно перестал сочувствовать всему, что писал Зуров. Сшибка непростых характеров привела к разрыву...».

В фильме «Дневник его жены» режиссёра Алексея Учителя по сценарию Дуни Смирновой Леонида Зурова (там он - Леонид Гуров) сыграл Евгений Миронов. Можно, конечно, сказать, что Гуров от Зурова сильно отличаются. Но ведь и вся история, показанная в фильме, - к реальной жизни имеет лишь косвенное отношение.

Кроме литературной работы Зуров занимался археологией. Приезжал на территорию бывшей Псковской губернии, частично входившей в состав Эстонии и Латвии. Это в те годы (речь о тридцатых годах) было принято. В Россию «белоэмигранты» возвращаться не хотели или не могли, а вот Печоры и Изборск им были тогда ещё доступны. Поэтому русские эмигранты (о поездке в Печоры Ивана Шмелёва читайте здесь 14 ноября) доезжали до самой границы с СССР. Поездки Зурова носили не только туристический характер. Он занимался археологией, собирал материал для научных работ. Вот несколько названий его парижских докладов и статей: «Из истории церкви Николы Ратного в Печерском монастыре», «Как  был открыт древний город, носящий название Городачек», «Печоры», «О древностях Изборского и Печорского края»... Зуров интересовался иконами, фольклором, традиционной культурой народности сето...

«Заря румянила башни Детинца. Уронив искры от крестов в седую утреннюю воду, лебединым стадом выплывал из туманов Псков, - написал Леонид Зуров в «Отчине». - Пахарь, вышедший на пригорок, княжеская, разбившая на холмах свой стан рать и возвращающийся с ловли рыбак видели над озером белый, словно отлетающий, град.

После ранней, погрузив на корабли вынутые из церковных подвалов коробья с товарами, торговые люди псковичи поднимали паруса.

Звон падал на воду. Выходя на чистый озерный путь, медленно заворачивали серые паруса, ветер ровно держал стяг Нерукотворного Спаса, а за кораблями бусами тянулись груженые белым льном ладьи.

В перемирные годы закладывал Псков стены, честно принимал князя и встречал новгородского владыку, что приезжал своих детей - псковичей - благословить. А то высылал Псков князя с ратью церкви ставить, сено косить и рыбу ловить...». Картина у него получалась слегка сказочная. Это была альтернативная реальность, в которую он старался не впускать ту жизнь, которой он жил, и жил тяжело (в тот момент, когда Бунин умирал - Зуров лечился в психиатрической клинике).

Книги Зурова - это совсем не благостные картинки. Там тоже воюют, погибают, страдают... Но это скорее сказочные страдания: «Тяжкие времена пережил Псков. В апреле ночью над Псковом стягом выросло зарево.

Занялось у Нового Креста. Огонь рвал сухие кучи хором, рядовые улицы, где лавки были в один сруб, дворовые места, облизывал и раскалял каменные стены.

Через Великую перекинуло на Запсковье, и закипела у береговых камней вода. Взметывало головни, выбрасывало клуб за клубом шумное, как весенний ревущий поток, искорье, гнало пламя по крышам, взрывало высушенные огненным зноем сады.

Церкви свечами возносились к небу, с глав по деревянным жарким срубам смолой бежала медь, колокола стекали в сухую землю.

Занялось Подгорье и посад до Гремячей горы.

Из церквей в дыму выносили иконы. Люди, накрыв кафтанами головы, метались по улицам, ища выхода, и упав вились, как черви. Криков человеческих не было слышно из-за шума огня...»

13 декабря, 2016 г.

В феврале 1932 года Евгений Лансере записал в своём дневнике: «Невероятное оскудение. Конечно, довести всех и всё до нищеты: нищими и голодными удобно управлять». Художнику Евгению Лансере приходилось вести двойную жизнь - участвовать в проектах, прославляющих советскую власть, а для себя вести откровенный дневник, в который он записывал то, что он думает на самом деле. В этом дневнике, изданном трёхтомником, даны очень жёсткие оценки  сталинскому режиму. Например, такие: «Аморфность чудовищна. Неслыханный террор, уничтожение интеллигенции, аморальность, нищета массы - результат режима». Эта запись от 18 сентября 1942 года. СССР ведёт смертельную войну, но при этом не забывает преследовать и уничтожать тех, кто мог бы помочь родной стране.

Братья Евгений и Николай Лансере приезжали в Псковскую губернию в 1903 году. Евгений Лансере более известен как художник, Николай как архитектор. Тот приезд был плодотворным. Николай Лансере делал акварельные зарисовки и рисунки церквей,  фотографировал, делал обмеры... Его интересовало древнерусское зодчество. Пробыл он в Псковской губернии с 21 мая по август 1903 года. Из работ того периода известны рисунки «Печерский монастырь. Уголок двора», «Село Велье», акварель «Изборская крепость»... В 1908 - 1912 Николай Лансере продолжил обследования состояния псковских крепостных сооружений (по поручению Императорской археологической комиссии). Из работ более позднего советского периода известна акварель «Мирожский монастырь, вид на Спасо-Преображенский собор», созданная в время приезда в Псков в 1930 году. Вскоре его арестовали. К тому времени он уже был очень известен как архитектор историк архитектуры, педагог и живописец. Одна из самых известных его исторических работ - «Краткая история архитектуры всех времён и народов». Всё остальное ему пришлось делать в неволе.

У Евгения Лансере совсем другая судьба. Пожалуй, он был более политизирован. С молодости принимал участие в создании нескольких остро-сатирических изданий, в частности, сотрудничал с еженедельным иллюстрированным журналом политической сатиры «Адская почта», выходившим в 1906 году (с «Адской почтой» сотрудничали многие из тех, о ком я здесь писал: Фёдор Сологуб (8 октября), Мстислав Добужинский (14 августа), Иван Бунин (30 августа)). Борьба «против насилия и насильников, рабства и поработителей», о которой было заявлено в № 1 «Адской почты», закончилась на № 4. «Адскую почту» царские власти закрыли. Во время Первой мировой войны Евгений Лансере был военным художником-корреспондентом на Кавказском фронте, а в 1919 году сотрудничал как художник в Осведомительно-агитационном бюро Добровольческой армии Антона Деникина. Тем удивительнее, что при советской власти он был известен как создатель картин типа «Встреча комсомольцев с крестьянами Крыма». А параллельно описывал свои ощущения от этого двоемыслия («Меня тошнит от «ликующих пролетариев всех стран»).

Братья Лансере выросли в известной семье. Их отец Евгений Лансере - знаменитый скульптор, их дядя Александр Бенуа - художник и один из основателей общества «Мир искусства». А самым известным художником, наверное, среди названных была их родная сестра Зинаида Серебрякова (Лансере).

Николая Лансере арестовали 2 марта 1931 года, обвинив в том, что он шпионил в пользу Франции. Французским шпионом его назначили потому, что фамилия у него была французская. Почему в шпионаже не обвинили его брата Евгения? Логику здесь подключать не обязательно. Возможно, по недосмотру. Если бы знали о его тайных дневниках, то арестовали бы. Николая Лансере отправили в «шарашку», то есть в «Особое конструкторско-техническое бюро», в котором он провёл с июля 1931-го по 28 июня 1935 года. Многие его работы, дошедшие до наших дней, созданы в заключении. Чаще всего это были проекты фасадов административных и жилых домов, связанных с ГПУ (на углу Шпалерной улицы и Литейного проспекта в Ленинграде, дом отдыха ГПУ в Хосте, жилые дома для сотрудников ГПУ на Пироговской набережной в Москве и многое другое).

Когда Евгений Лансере узнал о том, что его брат приговорён к 10-летнему заключению, то записал в своём дневнике (22 марта 1932 года): «Открытка от Таты о приговоре Коле. 10 лет работ. Сволочи.  Всё глубже проникаюсь сознанием, что мы порабощены подонками народа, хамами; грубость, наглость, непонимание и недобросовестность во всём, совершенно невообразимые при других режимах». Он проживёт ещё 15 лет, но мнение о режиме у него не изменится. Тем не менее, он станет заслуженным деятелем искусств Грузинской ССР, лауреатом Сталинской премии второй степени, народным художником РСФСР...

Вот несколько его дневниковых записей разных лет:

7 февраля 1930 года: «Слухи о кровавых усмирениях, о массовых ссылках; вчера видел партию в 15-20 «военнопленных кулаков», окруж. Большим чекистским конвоем, ободранные».

22 мая 1934 года: «... Ананова, почти отбывшего свой срок, снова закатали на 3,5 года. До чего же мы привыкли смотреть на это не как на акт правосудия, логики, а как на случай, на заражение тифом...»

23 июня 1938 года: «...Так всё противно, всё отравлено халтурою, шаблоном, фальшью...»

23 июня 1940 года: «...только что у меня был Фрид из музея Революции. Говорил, что так много художников бедствуют ужасно. Голод форменный в Калуге».

С советской властью у Евгения Лансере были разногласия и этические, и эстетические. Он был академист, революционные идеи ему были чужды не только в политике - в искусстве тоже. По этой причине у него довольно много резких высказываний о художниках-новаторах или о новаторах-режиссёрах (театральным художником Лансере тоже был). Возможно, не таких резких, как у Сомова, о котором я писал здесь 30 ноября, но всё равно много. Они все примерно такого рода: «Бенуа, обидно, что он считается с кубистами... с Сезаном, с Гогеном... Мои боги Менцель, прерафаэлиты... А что Гоген, кроме удачной пестроты?». Разумеется, Адольф фон Менцель Лансере был намного ближе, чем Гоген. И тем более чем Пиросмани, Пикассо, Шагал, о которых он тоже отзывался плохо. Неакадемическую живопись он отторгал. Однако ведь и в СССР уже давно многое новаторское отторгалось. Силу набирал новый академизм, и здесь Лансере пришёлся «ко двору». Важно было только проявлять внешнюю лояльность, работать по заказу. А заказы шли солидные. Строилась гостиница «Москва», готовилось воздвижение гигантского Дома Советов. 12 августа 1938 года Лансере напишет: «Сюжетно мне страшно скучно... От этого энтузиазма, от улыбающихся рож - воротит! А между тем только это и предстоит делать - во Дворце Советов». Как художник он многое терял. Он работал вопреки самому себе. Да ещё в какой обстановке работал... («Ужасные дни; тревожное, гнетущее настроение... Утром телеграмма - Колю выслали  18-го в Котлас, без свидания, без передачи»).

Николая Лансере промучили больше 10 лет. С застенками большевиков  он раньше тоже был знаком. Известен его автопортрет: «В тюрьме ДонЧК в Ростове-на-Дону. 03.10.1920». А погиб профессор Академии Художеств Николай Лансере 6 мая 1942 года на пересылке во время войны. Когда это известие дошло до Евгения Лансере, он записал 2 июля 1942 года: «Милый и чудный человек, невинно замученный тысячу раз проклятым режимом, проклятыми «установками», и «директивами» сволочной шайки».

Начало Великой Отечественной войны он вспоминал так: «Первую военную осень и начало зимы мы все были на даче, время было очень страшное: перед дачей рыли окопы, делали завалы, бомбежка линии станции - около 1 километра от дачи; угоняли мимо нас скот, беженцы, и все приближающийся гул орудий; но все же немцы не дошли до наших мест километров 40-50, и их прогнали, а мы благополучно усидели и тем сохранили дачу и имущество. Время, конечно, было трудное и в смысле питания и заработка...». И всё же именно тогда, в середине войны, у него появилась надежда на лучшее.

Одна из работ, связанных с псковским краем, у Евгения Лансере называется «После битвы на Чудском озере» («После Ледового побоища»). 19 марта 1943 года художник получил за серию таких работ Государственную премию СССР 2-й степени. В автобиографии Евгений Лансере написал: «Присуждение мне Сталинской премии изменило строй мыслей и настроений - явились и вера в себя, и надежды на будущее». Но это для автобиографии - на показ, а вот что написано в дневнике времён войны: 28 июля 1944 года: «Колхозы убыточны и ненавистны. Здесь огромное большинство - тунеядцы, ненужные, но и голодные, рабы.... Идиотский режим,  очень удобный только для кучки подкармливаемых гепеушников, да нашему, отчасти, брату «увеселителю»... Поэтому с готовностью стараемся».

26 февраля 1945 года 69-летний Евгений Лансере, который считает сталинский режим «идиотским» и «аморальным», получает звание народного художника РСФСР, а 4 сентября 1945-го ему вручают второй орден Трудового Красного Знамени. Видимо как «увеселителю».

Окончания войны он дождался и был сильно озадачен тем, как именно это событие отпраздновали в СССР. 13 мая 1945 года он написал: «Подлое и бездарное Информбюро. Величайшие события, а мы ничего не знаем. И как «отпраздновали» победу и мир - скупо, скучно, уныло». 

И всё же Лансере 18 мая 1945 года написал своей сестре Зинаиде Серебряковой в Париж: «Теперь, когда завершилась победою эта ужасная война, мы все верим, что установится связь с вами всеми, такими далекими и такими близкими, а может быть, и увидимся». Из этого письма Зинаида Серебрякова узнала о смерти брата Николая.

Они не увиделись.

14 декабря, 2017 г.

Казалось бы, всё было предрешено. 1937 год, разоблачение в газете «Правда», в которой в рубрике «Письма в редакцию» появился текст «Жизнь и деятельность архитектора Щусева». Там имелись такие строки: «Мы, беспартийные советские архитекторы, не можем без чувства глубокого возмущения говорить о Щусеве, известном среди архитекторов своими антисоветскими, контрреволюционными настроениями. Характерно, что ближайшими к нему людьми были тёмные личности, вроде Лузана, Александрова, Шухаева, ныне арестованных органами НКВД». Письмо написали два молодых соавтора архитектора Алексея Щусева - Леонид Савельев и Освальд Стапран.

Сегодня на псковскую часовню святой Анастасии, построенную по проекту Алексея Щусева, обычно смотрят сверху вниз. Идут по мосту и видят её внизу. Так было не всегда. Сто лет назад она над мостом через реку Великую возвышалась. Однако была большая вероятность того, что её вообще видно не будет. Не снизу, не сверху. Часовню собирались снести. В Пскове в XX веке уничтожались и не такие храмы. Но часовня уцелела. До того как она была построена, в Пскове стояли другие часовни святой Анастасии, поставленные в честь святой исцелительницы. Деревянная, потом каменная - как напоминание об эпидемии 1710-1711. Это была последняя эпидемия чумы в Пскове, во время которой в городе почти не осталось жителей.

Часовню по проекту академика Щусева построили в 1911 году с юго-восточной стороны нового двухарочного Ольгинского моста - неподалёку от дома Батова. Расписана она была в 1913 году по эскизам Николая Рериха (о котором я писал здесь 15 августа). Но место оказалась слишком бойким. Как и время. Бесконечные войны, бесконечные подрывы центрального городского моста. Да и сама часовня была всё время на виду. Её то и дело приспосабливали под какие-то нужды. «На Рижском шоссе у самого входа на мост Красной Армии находится часовня. Пора бы закрыть её и превратить в книжный киоск магазина «Новая жизнь», что принесёт несомненную пользу», - писала газета «Псковский набат» от 15 августа 1923 года. Позднее в часовне торговали керосином, канцелярскими товарами, билетами в кинотеатр повторного фильма... А сорок с лишним лет назад настало время её уничтожить окончательно. Красивый, но узкий арочный мост разобрали, а вместо него начали строить более широкий, кривой, тот, который стоит до сих пор. Сооружение оказалось неудачным. Позднее потребовались дополнительные опоры. Ещё во время строительства часовня мешала строителям, и от неё решили отмахнуться, точнее - смахнуть как лишнюю пешку с шахматной доски. Взгляды властей тогда мало чем отличались от взглядов властей начала 20-х годов (в июне1924 года Псковский губисполком решил, что часовня «безприходная и не представляющая никакой исторической и художественной ценности»).

В Пскове много храмов, но эта часовня, точнее даже часовенка, - что-то особенное. Её иногда сравнивают со свечой. «В образе часовни есть хрупкая изысканность, - писала искусствовед Елена Морозкина, - и в этой хрупкости заключено прощание со стариной. Часовня - словно странница в холщовой рубахе стоит у дороги, ведущей в Новое время, вглядываясь вдаль...»

Предполагалось, что в новое время мы отправимся без «стрАнницы в холщовой рубахе». Но за часовню вступилась архитектор Элла Петухова. Она доказывала, что часовня представляет историческую ценность. Как сказано в статье кинорежиссёра Владимира Бермана «Хроника одного спасения»: «Не раз от высоких областных чиновников Элле Марковне приходилось слышать: "А вы докажите, что ваша плюгавенькая церквушка расписана Рерихом... Сказать можно что угодно. Да и Щусев ни при чем... мало ли что вы нафантазируете!.."». В тот момент Элла Петухова не могла немедленно предъявить доказательства того, что к часовне имели отношение Щусев и Рерих. Но она упросила отложить снос месяца на полтора, хотя бульдозер уже к часовне подъехал. За это время (параллельно Элла Маркова читала строителям моста лекции о творчестве Щусева и Рериха) эскизы росписей Рериха свода и стен часовни нашлись в запасниках Русского музея - благодаря искусствоведу Валентине Князевой. Правда, было не ясно, к нашей ли часовне эти эскизы? Чтобы окончательно это понять, необходимо было провести исследования росписей, сравнить с найденными эскизами - подтвердить или опровергнуть. Но на улице было минус 20, условий для исследования никаких. Зато возле часовни снова появился бульдозер... И всё же часовню спасли с помощью новгородских реставраторов. Эскизы с росписью совпали. Щусевская часовня стоит до сих пор.

Лауреат четырёх Сталинских премий Алексей Щусев до революции много занимался храмами. С 1901 года он состоял на службе в канцелярии оберпрокурора Святейшего Синода и был автором проекта московской Марфо-Мариинской обители с церковью Св. Марфы и Св. Марии, храма Христа Спасителя в Сан-Ремо и многих других храмов и часовен.  В том же году, когда была построена Анастасьевская часовня, Щусев был утверждён главным архитектором строительства Казанского вокзала в Москве. В советскую действительность он тоже неплохо вписался. Проектировал Большой Москворецкий мост (на котором застрелили Бориса Немцова), проектировал станции московского метро (например, Комсомольскую).  Щусев говорил, что «раньше ладил с попами, а теперь сладит и с большевиками». Так оно и произошло. Именно ему поручили построить мавзолей Ленину. С этим мавзолеем как раз и связан был скандал по поводу авторства, который, впрочем, в отличие от скандала с гостиницей «Москва», не стал известен широкой публике.

А в той, опубликованной в августе 1937 года, статье «Жизнь и деятельность архитектора Щусева» архитекторы Стапран и Савельев писали: «За личиной крупного советского деятеля скрывается политическая нечистоплотность, гнусное честолюбие и антиморальное поведение».  Помощники Щусева по строительству гостиницы «Москва» утверждали, что Щусев «нечестно - брал на себя множество всякого рода работ и, так как сам их выполнить не мог, фактически прибегал к антрепризе в архитектуре...». Через два дня, 2 сентября 1937 года, в «Правде» вышло продолжение на ту же тему - с подборкой читательских откликов. Среди читателей оказались известные архитекторы (Лоповок, Тарасевич, Байдалинова, Олейник, Кастель, Ткаченко и Кутуков). Они писали: «Являясь несомненным мастером в прошлом, архитектор Щусев пошел по скользкому пути беспринципности в архитектуре. В его проектах и стройках нет идейности, принципиальности и подлинного творчества». Своё слово сказал бывший парторг бюро проектирования гостиницы «Москва» - архитектор Скулачёв. Он сообщил, что знал о «антисоветских, контрреволюционных настроениях Щусева, в частности, о его высказываниях по поводу социалистического соревнования: «социалистическое соревнование - для землекопов, а не для архитекторов». Казалось бы, со Щусевым всё было ясно. Не в том смысле, что он был нечистоплотен, а в том, что на нём поставили клеймо. Следующий шаг был - арест. Если человека в главной партийной газете в 1937 году называют контрреволюционером и антисоветчиком, то вариантов развития событий остаётся немного.

Могло ли защитить Щусева то, что он был известен как архитектор мавзолея Ленину? Вряд ли. Когда началась антищусевская кампания в советской прессе, о том, что Щусев - архитектор мавзолея, все отлично знали, но это «разоблачителей» не останавливало. Значит, ленинский мавзолей Щусева защитить не мог.

В своих дневниках Евгений Лансере (о нём я писал здесь 13 декабря) об Алексее Щусеве вспоминает не раз, в том числе и после выхода «разоблачительной» статьи «Правды». 30 августа 1937 года Лансере написал: «Мы все и я сильнейшим образом возмущены грязным выступление Стапрана и Савельева против Щусева... «Правда»... Хороша газетка». Отношения в архитектурной среде в то время, впрочем, как и всегда, были сложные. У Лансере была даже градация, кто является «мелкой сволочью»,  а кто «крупной сволочью». «Паскудная архитектурная газета, - написал он в другой раз. - ...Сидя в академии, чувствовал себя среди предателей. Подальше бы от всякого участия в их жизни».

Что-то похожее ощущал и Щусев. Какие-то его высказывания разных лет попадали на страницы дневника Лансере. Например, такое - 19 марта 1939 года: «Шпиономания: Щусев: Жена М.Н. Яковлева определённо шпионка». 19 ноября 1932 года: «У Щусева говорилось о намерении разрушить Сухареву башню... Что за сволочные вандалы». О Сухаревой башне я вспоминал, когда писал о родившемся в Пскове Якове Брюсе - главном обитателе этой башне (о Брюсе я писал здесь 1 сентября). Старинную башню в Москве, разумеется, снесли. После этого, 10 мая 1934 года, Лансере записал в дневник: «Сломали Сухареву башню. Погано работать на этих людей - так чужды они, и так погана та свора интриганов, которая липнет вокруг невежд...»

Во всей этой истории с гостиницей «Москва» и прочими «разоблачениями» Щусев не выглядит идеальной фигурой. Но выступление Стапрана и Савельева при этом не перестаёт быть официальным доносом. Это не был профессиональный спор. Это даже не был спор о том, кто у кого украл проект. Речь шла о жизни и смерти. Публично обсуждался вопрос об очередном «враге народа».  

Не так давно после очередной публикации о Щусеве и Стапране откликнулся сын архитектора Ольгерда Стапрана Андрей Стапран. Он известен как артист, в детстве снявшийся у режиссёра Александра Роу в сказке «Королевство кривых зеркал» в роли Гурда, а потом ставший режиссёром-кинодокументалистом. Андрей Стапран утверждает: «Я сын архитектора О. Стапрана. У меня множество эскизов и документов, подтверждающих чудовищное воровство, которое совершал Щусев. Практически все значимые за ним проекты он просто украл у отца...».

Что же касается строительства гостиницы «Москва» (в наше время снесённой до основания и заменённой на копию), то Стапран и Савельев действительно первыми начинали работу над проектом. На одной из встреч руководитель Москвы Лазарь Каганович  сказал им: «Вы, ребята, хорошие, но вам нужно еще поучиться и надо, чтобы вам кто-нибудь помог». Таким образом, в проекте появился маститый архитектор Щусев. Стапран и Савельев утверждали: «В целях стяжания большей славы и удовлетворения своих личных интересов Щусев докатился до прямого присвоения чужих проектов, до подлогов... Щусев сразу же стал проявлять тенденцию к присвоению авторства. К осени здание выросло на семь этажей. Щусев за это время пришел на стройку всего два раза. Своим условием для участия в работе он поставил назначение его соавтором проекта и руководителем проектирования. Щусев ничего для строительства не сделал. Он просто поручил своим помощникам прибавить к нашему проекту фасада один верхний этаж, ненужные лепные украшения и т.п. и представил это на рассмотрение Моссовета без наших подписей... Щусев велел скопировать наш фасад, добавил к нему витиеватые детали и запроектировал надстройку одного этажа над угловыми башнями, использовав один из наших вариантов проекта... Щусев поставил на первом месте свою фамилию». 

В ответ Щусев отправил в Союз архитекторов телеграмму, с требованием защитить его честную репутацию от «грязной клеветы Савельева и Стапрана».

Альтернативная версия этих же событий изложена у архитектора Ирины Синевой, которая навещала Щусева в те дни: «Алексею Викторовичу было поручено обследовать ход проектирования и строительства гостиницы «Москва». Заключение его было убийственным... Моссовет предложил Алексею Викторовичу возглавить проектирование и выправить проект. На это предложение он ответил категорическим отказом, мотивировав его тем, что он не привык работать с соавторами («соавтор - это архитектурная жена, его нужно любить и с ним советоваться»). Тогда последовало постановление Моссовета, отстранявшее от проектирования Савельева и Стапрана и поручавшее Алексею Викторовичу создание нового проекта гостиницы. Постановлению он подчинился, и проектирование началось. Савельев и Стапран остались в составе бригады и получили работу по проектированию отдельных интерьеров. Когда новый эскизный проект был готов, доски фасадов покрашены и подписаны, Савельев и Стапран проникли в закрытый кабинет Алексея Викторовича и поставили на них свои подписи. Утром, обнаружив эти подписи, Алексей Викторович приказал их счистить».

Сама по себе счищенная подпись (как в случае с мавзолеем, так и в случае с гостиницей «Москва») ещё не является доказательством плагиата или присвоения. Это только наводит на такую мысль. Нужны более серьёзные доказательства. Свидетельства очевидцев и тому подобное. Но этим заниматься было некому, потому речь шла не об архитектурном споре. Символично, что спор этот разрешил человек, имеющий к архитектуре самое отдалённое отношение - Лаврентий Берия. К нему, для того чтобы заступиться за Щусева, отправился художник Михаил Нестеров. В своё время именно Щусев спас Нестерова, когда его в 1924 году арестовали большевики. Щусев вообще часто помогал тем, кто либо находился под арестом, либо не имел средств к существованию после того, как выходил на свободу. Я насчитал как минимум восьмерых ( Комаровский, Нерадовский, Сычёв, Олсуфьев, Голицын, Шухаев, Барановский, Нестеров), кого Щусев спас в 20-30-е годы. А в 1937 году спасли его. У Берии, по видимому, в тот день было хорошее настроение. О Щусеве он знал, потому что в юности учился в Бакинском строительном училище и изучал архитектуру по постройкам Щусева (во всяком случае, так он сказал художнику Нестерову). Так что «антисоветчика» и «контрреволюционера» арестовывать не стали, хотя в Академии архитектуры его временно исключили.

Все свои четыре Сталинские премии он получит уже потом.

История с обвинениями завершилась неожиданно.

 «Однажды вечером в Академии архитектуры собралось несколько человек, - вспоминал Алексей Щусев. - Председательствовавший Веснин (первый президент Академии архитектуры СССР Виктор Веснин - Авт.)) произнёс краткую вступительную речь и предоставил слово одному из двух обвинителей. Выступление было довольно длинным и по своему содержанию мало отличалось от писем, помещенных за год до этого в «Правде». После окончания этой запальчивой речи Веснин достал из ящика стола фотографию и, не выпуская её из рук, показал сидевшим в некотором отдалении Савельеву и Стапрану и тут же спросил: «Скажите, пожалуйста, что это за здание?». Оба ответили, что это их первоначальный проект гостиницы «Москва». «Стыдно вам, молодые люди!» - воскликнул Веснин и перебросил им фотографию. Та самая фотография, что была показана Весниным незадачливым авторам «Москвы», изображала санаторий в Мацесте, спроектированный Щусевым ещё в 1927 году!»

По иронии судьбы, Щусева чаще всего вспоминают как архитектора, спроектировавшего мавзолей на Красной площади. То есть он автор сооружения, против которого вдова Ленина Надежда Крупская выступила публично - в газете «Правда» 30 января 1924 года (мавзолей первоначально был деревянным). Крупская написала: «Если вы хотите оставить доброе имя Владимира Ильича потомкам, пожалуйста, постройте детские сады, школы, ясли - это будет лучшей памятью об Ильиче». 

Но культ Ленина, а потом и оказавшегося в мавзолее Сталина, детскими садами, школами и яслями не создашь.

15 декабря, 2016 г.

В 2001 году в «ПГ» была напечатана статья «Неизвестный поэт» - о Борисе Семёнове. За это время известней он не стал. Неизвестный поэт почти как неизвестный солдат. Знаменитым быть некрасиво. Неизвестность как признак доблести.

Биография его напоминает многие другие, вплоть до мелочей. А в конце жизни небольшая развилка. Арестуют или не арестуют? Расстреляют или не расстреляют? Не расстреляли. Он умер сам - в саратовской тюрьме в 1942 году.

Стихи Бориса Семёнова, если их цитируют, то, как правило, одни и те же - под названием «Псков». Они у него не самые лучшие и могут сбить с толку. «С высоких круч забытые века // Глядятся разоренными кремлями // В ручной разлив, и, башенными снами // Утомлена, задумалась река. // На ясный запад жаркие кресты // Возносят светлые, как облака, соборы; // И щурится в садах вечерний город, // Благовестит заречный монастырь...»

Если начать читать «не с тех» стихов, то можно ошибиться. Как поэт он был не однообразен и со словами обращался вольно. Вот небольшой отрывок, который никак нельзя разместить в строчку. Здесь чрезвычайно важно, как это выглядит на странице:

...Захлестнуло свалом драку-ребролом,

             мчатся тени-раскоряки кувырком. Лбом - в лоб

                                                               (костедроб).

                                                                 Хруп,

                                                                  хряст

                                                                  (зуб

                                                                  в хрящ)

Месят в чёрной лихорадке кулаки, чешут чертову присядку го-

         паки.

                                 - От звериного оскала

                                                                            не уйдешь. -

Отсверкало жало вкось... нож - в кровь... стены - в крик...

                                                            тени прыг...

Это же не просто драка. Это русская драка. У Бориса Семёнова это в порядке вещей. Мы слышим и видим музыку. Мы чувствуем ритм. Звериный оскал, чёрная лихорадка, тени-раскоряки...

Борис Семёнов родился в Пскове в купеческой семье в 1894 году. Учился в Псковском Сергиевском реальном училище, после которого сдал экзамены по латинскому языку при Псковской губернской гимназии и был зачислен на юридический факультет Петербургского университета, но недоучился. В декабре 1914 года отправился добровольцем в армию, закончил ускоренные офицерские курсы. На фронт поехал прапорщиком. Командовал ротой 168-го Миргородского полка. В бою под Влодавой (Польша) был ранен и попал в плен. Пытался бежать, но неудачно. Был заключён в лагерь особо строгого режима в Кюстрине.  Потом его освободят, но вскоре он окажется в большевистской тюрьме. Весной 1919 года Борис Семёнов вступил в Северо-Западную армию Юденича и принял участие в наступлении на Петроград. Среди русских писателей таких оказалось несколько - Леонид Зуров (читайте о нём 12 декабря), Александр Куприн (7 сентября), Пётр Краснов (4 сентября)...

Если бы Борис Семёнов жил в СССР, то проходил бы по категории «новокрестьянские поэты» - вместе с Есениным, Клюевым, Клычковым, Орешиным... В его стихах то и дело встречаются словечки типа: «медовиться», «бахромятся», «взострил», «исплели», «плескучий», «обсахарила», «рулится», «утренело» «ронит, рогозя», «косматогривы», «сукровятся кровотеки», «вызернилась», «разбугрилась», «мотылятся», «плетаются», «вихрепылающие сплавы», «огнежалая игла»... Это режет глаз, однако кого-то как раз это и привлекает.

Русь у него не святая, а сказочная. Былинная...  Мне ближе те его стихи, в которых возникают «патлатый домовой», «мечтательный сверчок», «светлый хмель», «чёрный водопад», «сырая опушка», «сапфирная звезда», «смолистый дым», «дымное молоко»...

«Мои боги, боженьки, - веселые животики!..»

Мои боги, боженьки, - веселые животики!

Боженьки дремотливые, светлые,

Пропою вам новые молитвы я

Новым ладом;

                     Умолю вас, дорогие, обрядом.

Мои старые - осмеянные,

Мои слабые - поруганные,

                    Словно в зареве любовь моя испуганная

                    Шепчет дело мне недеянное...

Псковская тематика появляется в его стихах часто, но не обязательно прямым текстом, без упоминаний Пскова. Например, в стихотворении «Городище»: «Валуны сидят по косогорам, // Облака задумались в озёрах. // А под вольной кручей новый стан // Ставит племя шумное славян...». Но Россию ему пришлось покинуть. Вернее, ту часть России, в которой утвердились большевики. И это был ещё не самый худший вариант. 

...Окончательно он примкнул к белым после того, как его арестовали, а потом освободили. Арестовали 14 декабря 1918 года, после того, как немцы покинули город. Борис Семёнов просидел в псковской тюрьме до 23 марта 1919 года. Он был представителем «враждебного» класса - купечества. До революции его отец Константин Семёнов в Пскове был заметным человеком - владельцем фирмы «Торговый дом К.И. Семенов и Ко». Дом Семёновых находился неподалёку от Троицкого моста через реку Пскову. Пока Борис Семёнов находился в тюрьме, в доме проходили обыски, реквизировали вещи... В мае большевиков из Пскова выбили войска Юденича. В августе 1919 года семья Семёновых (отец, мать, два младших брата) не стали второй раз искушать судьбу и перед очередным наступлением большевиков отправились к родственникам в Печоры. Борис Семёнов присоединится к ним позднее.

«А над ними веет, никому не зрим. // Мягкими крылами - взмах - столетье - // Ласковый и мудрый серафим. // Без конца путей в широком мире. // Без числа детей и ясных звезд... // Ворожит грядущим птица Сирин, // По ушедшим плачет Алконост». 

Он продолжал жить на русской земле, но в тот момент она принадлежала независимой Эстонии (после Тартуского мира). А как поэт он сформировался в Праге, в которой учился на юриста. В 1928 году Георгий Адамович (о нём читайте здесь 25 сентября) писал: «Недавно кто-то сказал, что русская литература за рубежом существует лишь в Париже и Праге. В других городах нет литературы, есть только отдельные писатели. Слова справедливые». В ноябре 1924 года Борис Семёнов стал членом пражского литературного объединения «Скит поэтов». Стихи Семёнова печатались в журналах «Своими путями», «Годы», «Воля России», в варшавской газете «Меч»... Борис Семёнов входил в редколлегию журнала «Своими путями». Соредактором журнала был муж Марины Цветаевой Сергей Эфрон.

«Над перезябшими избами, // С чёрной соломы колючими // В лужу ударило брызгами. // Морщится лужа, и слякоть // Густо ползёт во все стороны... // Что же нам злиться и плакать - // Жили, любили, а всё равно // Сгинем; и будет с издёвкой // дёргаться дикими взмахами // из-за плетня на верёвке // мокрая чья-то рубаха...».

Борис Семёнов публиковал не только стихи, но и публицистические статьи (одна из самых известных - «Интеллигенция и Советская власть»). Тогда же он занялся политикой, вошёл в руководство созданной в Праге Русской крестьянской трудовой партии («Крестьянская Россия»), возглавляемой Сергеем Масловым (деятелем вологодского кооперативного движения начала XX века). Эта та самая партия, к которой чекисты приписали многих известных российских учёных-аграриев, остававшихся жить в СССР. ОГПУ воспользовалось названием «Крестьянская партия», расправившись с теми, кто имел несколько иную точку зрения на развитие сельского хозяйства в СССР.  По делу «Центрального Комитета контрреволюционной вредительской организации «Трудовая Крестьянская Партия» в СССР в 1930-31 году были арестованы не менее 1296 человек, в том числе заместитель наркома земледелия СССР Андрей Берзин, экономисты Николай Кондратьев, Александр Чаянов, Лев Литошенко... За них вступился Николай Вавилов. Это ему позднее припомнили, в 1941 году обвинив «руководстве антисоветской шпионской организации „Трудовая Крестьянская партия"» (о Николае Вавилове и Евгении Синской читайте здесь 6 августа). Николай Вавилов умрёт в той же самой саратовской тюрьме, что и Борис Семёнов, но только не в 1942 году, а в начале 1943 года.

Вот что о Борисе Семёнове написали в «ПГ» в 2001 году Сергей Исаков и Натан Левин - авторы статьи «Неизвестный поэт»: «В Печорах работы для юриста Семёнова не было. Без эстонского гражданства не брали и на государственную службу (её удалось получить лишь в 1932 году). Частные уроки оплачивались плохо, приходилось браться и за обрезку деревьев в городе.

Постоянную работу дал Союз русских просветительных и благотворительных обществ в Эстонии. С октября 1927 года Семёнов стал инструктором по внешкольному образованию Печорского края. Из трёх инструкторов Союза он был самым деятельным, постоянно печатал статьи в «Вестнике Союза...» о проблемах и трудностях этой работы. В сборнике «Новь» Семёнов напечатал статью «Поэтический мир русской деревни», приведя множество отрывков из стихов сельской молодёжи, а также старинных песен и частушек.

Итогом наблюдений Семёнова стали статьи в «Вестнике Союза...»: «Русская народная свадьба», «О народном быте, старине и городищенских бабах», а также устроенные им фольклорные представления в Таллине и Тарту весной 1931 года, в ноябре 1936 года и в марте 1939 года. При содействии Семёнова в 1930 году Печорское просветительное общество создало кружок молодёжи, а в 1933 году состоялся съезд молодёжи Печорского края, положивший начало местному Союзу русской молодёжи. Через год при союзе появился литературный кружок, объединивший семерых печорских поэтов и прозаиков. На регулярных собраниях кружка разбирались произведения новейшей литературы, в том числе поэзия Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, обсуждалось творчество членов кружка. В сборнике «Памяти А. С. Пушкина», вышедшем в Печорах к столетию со дня гибели поэта, Семёнов опубликовал статью с размышлениями о личности, творчестве и мировосприятии великого русского поэта.

Всё это время он сочинял стихи и прозу, поддерживал переписку с пражским кружком «Скит поэтов» и его руководителем А. Л. Бемом, который ставил прозу Семёнова выше поэзии. Но она известна совсем мало. Некоторые журнальные публикации носили очерковый характер. Любопытен очерк «Обозерье», опубликованный в журнале «Вестник крестьянской России» /Прага, 1928 г./ под псевдонимом Б. Щ. Он нередко пользовался им, иногда расшифровывая: Щемерицкий - от названия псковской деревни Щемерицы на реке Черёхе. Очерк живописует нищенскую жизнь и занятия обитателей приозёрного края - полукрестьян, полурыбаков...».

Борис Семёнов работал в мастерской учебных пособий, учительствовал в Лавровской частной гимназии, был секретарём Общества просвещения и культуры.... С октября 1927 года Семёнов стал самым заметным инструктором по внешкольному образованию Печорского края. Так продолжалось много лет. График был напряжённый. За осень и зиму 1935-1936 годов он провёл 6 литературных вечеров, 151 репетицию драматических кружков, устроил 28 спектаклей, 11 Дней русского просвещения, организовал 5 съездов, 34 собрания, прочитал 31 лекцию...

Но его просветительская деятельность не ограничивалась границами Печорского края. Он как член ЦК «Трудовой крестьянской партии» занимался переправкой через советскую границу литературы и агентов. Так что после того, как Красная Армия вошла на территорию Эстонии (в июне 1940 года), Борису Семёнову  в Печорах оставаться было смертельно опасно. Его арестовали на следующий день после присоединения к СССР. Военный трибунал Ленинградского военного округа приговорил его 11 февраля 1941 года к 15 годам лишения свободы.

«... Но, исполнив слово мудрых библий,  // Предсказанья вещих снов, // Мы погибнем, как другие гибли. // Как грядущим гибнуть суждено. // Много нас, уже уснувших рано, // Восприявших гибели и тлен. // Под колючим скорчены бурьяном // В пустырях у выщербленных стен...». Борис Семёнов.

 

Продолжение следует

Алексей СЕМЁНОВ

 

 

 

 


Имя
E-mail (опционально)
Комментарий