Доношу до вашего сведения

Братья ЗнаменскиеС советских времён самое известное легкоатлетическое соревнование в нашей стране - «Мемориал братьев Знаменских». С советских времён самая популярная футбольная команда - московский «Спартак» (основателем спортивного общества «Спартак» был Николай Старостин).

Имена братьев-легкоатлетов и братьев-футболистов связаны не только этим. Их объединяло не только общество «Спартак», в котором все они состояли - и Старостины, и Знаменские.

В 1937 году бегун-легкоатлет Серафим Знаменский написал донос на своего соседа по квартире Николая Старостина, а заодно и на его брата Андрея. Начало пространного письма было таким:

«Считаю необходимым сообщить о работе и поведении ответственного секретаря общества «Спартак» Н. Старостина.

Я должен сказать, что по своему поведению, по своему укладу, я бы сказал, что все Старостины недостаточно честные люди. Это было мое мнение и раньше и теперь особенно закрепилось после всего случившегося в результате обследования работы «Спартака». Во-первых, манера у Николая Старостина не как у руководителя Советского спортивного об-ва, а как у предпринимателя частного спорт. клуба, похожего на руководителя «Палац де Спорта» в Париже.

Когда мы бывали в Париже на кроссе и посетили это сооружение, предприниматель этого «Палас де Спорта» пригласил нас, он интересовался лучшими футболистами и лучшими легкоатлетами.

Их интересует человеку заплатить и как можно больше выгадать из него. Точно такой же подход и у Н.Старостина. Дело в том, что я там, в Париже, мог прямо и определенно сказать, я не хочу, а мог сказать этому белогвардейцу, что ты, мол, чужой для меня человек, что мы с ним совершенно чужие люди, ты белогвардеец, а я советский человек, но тут другое дело: Старостин находится на высоком посту, ему доверили возглавлять советское общество, трудно сразу сказать, что ты, мол, похож на белогвардейца, я советский человек, для этого нужно время...»

Доносы бывают разные. Знаменский начал издалека. Из Парижа. Обозначил главные ориентиры. Предприниматель, белогвардеец... И это в 1937 году, когда расстреливали даже ближайших соратников Ленина. Быть предпринимателем и белогвардейцем, живущим в Москве 1937 года - смерти подобно. Серафим Знаменский знал, в чём основателя «Спартака» обвинять.

Донос Знаменского - длинный и путанный. Явно, сочинялся им самим - не самым грамотным человеком. Чувствуется личное отношение. Серафим Знаменский не просто писал то, что от него требовал какой-то следователь. Это была его собственная инициатива - выстраданная... Из текста видно, что этому предшествовал конфликт с руководителем. Знаменский утверждал, что Николай Старостин использует «метод угроз, запугиваний».

«Я знаю, у Николая было 4 чемодана, у Петра 4 чемодана, у Андрея 4 чемодана, - писал Знаменский. - Я, например, считаю, что я обязан не ему, а государству, я знаю, что те средства, которые я получал и получаю, я стараюсь их реализовать на 100% на то, что они мне даются: я улучшаю питание, улучшаю спортивную одежду, тренируюсь, что бы быть готовым к выступлению, но отнюдь не считаю необходимым благодарить его лично. Я благодарю Партию, правительство, общественность, но когда ставят передо мной вопрос, что ты, мол, обязан мне, я с этим не согласен.

Это же в отношении и других, поэтому сейчас работа в «Спартаке» поставлена плохо, благодаря неправильному руководству, неправильному подходу, подходу не советскому.

Н. Старостин все свое время, внимание, средства тратит и выпячивает только футбол, забывая другие виды, забывая комплекс ГТО <неразборчиво> и в футболе выделяет только отдельных лиц, например: в команде «Динамо» есть коллектив, а в «Спартаке» только кучка своих людей, от того и получаются неполадки, не дают расти молодежи. В основном футбольным коллективом считаются: Андрей, Александр, Петр Старостин, Соколов, Степанов, Семенов, Румянцев и некоторые другие. Петр играет неважно <неразборчиво> есть другие игроки, Андрей накануне игр валялся пьяный, однако они непременные кандидаты в команде и играх, отсюда и проигрыш...».

В доносе упомянуты не только братья Старостины, но и артист Яншин, артистка театра «Ромэн» Ляля Чёрная и многие другие. Понятно, что во все времена футболисты вне футбольного поля вели себя одинаково. Любили погулять, выпить... Так было во времена Черенкова, так было во времена Стрельцова, так было и во времена Старостиных... Но когда человек берётся за письмо в «соответствующие органы», то он должен понимать, к чему это может привести. В доносе Серафима Знаменского полдюжины указаний на уголовные статьи.

«Относительно их поведения, - беспокоится о моральном облике братьев Старостиных стайер. - Я живу вместе с ними в одной квартире. За последнее время, в связи с начавшимся обследованием общества стали потише, первое время ночи не спал, каждый день была пьянка, откуда люди берут деньги? Пьянки дискредитируют советский спорт и спортсменов, помимо этого для этого нужны деньги. Собираясь почти каждый день, расходились только под утро. Я несколько раз говорил Андрею Старостину - как тебе не надоедают эти пьянки, ты мне спать не даешь, но привыкший смотреть на людей, как на плебеев, он иронически отвечал, что «ты, Серафим, <неразборчиво> чудак». Вообще они считают, что они устроили мою судьбу и что моя судьба в их руках. Больше всего у них пьянки происходят в обязательном порядке под выходной, а иногда бывает и 3 дня подряд. На играх в карты и пьянках участвуют Старостины, Архангельский, Есаулов, Стрепихеев, Яншин, Ляля Черная и др.

Для того чтобы устраивать такие пьянки или играть в карты на деньги, нужны деньги. На 1 000 или 1 500, которые Андрей получает как МС2, безусловно, нельзя так жить. Я тоже получаю 1 000 рублей, я живу вместе с женой, и для того, чтобы вести тренировку, устроить усиленное питание мне только-только хватает.

Я знаю, что Н .Старостин устраивал хорошие именины своей жены. Я лично не был, кто там был, я не знаю, не видел, так бывал и Косыгин, Василевский, Привес, братья Старостины, Стрепихеев и другие.

Я могу сказать, что у них была лишняя валюта, это знают все ездившие. Для ездивших в командировку отпускают валюты до 1 000 франков. Что я мог купить на эти деньги: пальто, костюм, 1 туфли и 2 рубашки. Все входит в один чемодан. А для того чтобы иметь 4 чемодана, надо чем-то наполнить их. Я знаю, у Николая было 4 чемодана, у Петра 4 чемодана, у Андрея 4 чемодана. Я сам видел на даче жену Николая Старостина, которая перебирала платья, их было штук 13, она говорила, что дорого Николай за них заплатил и одно ей не нравится. Жене Андрей тоже привез платьев 10 или 12, крепдешиновых платьев. Для этого нужны деньги...»

И далее в том же духе. В НКВД, наверное, это письмо прочитали с интересом, но меры принимать не спешили. Братьев Старостиных арестуют только в 1942 году. В том же году Серафима Знаменского убьют. Он то ли был застрелен любовником жены, то ли покончил жизнь самоубийством.

На тему доносительства написаны множество статей и книг. Одна из самых известных - «Доносы и доносчики в России» Александра Горбовского. По мнению этого автора, доносительство было привычным явлением для нашей страны с древних времён. Другие исследователи с Горбовским не согласны, считая, что каких-то аномалий, по сравнению с другими странами, в России и на Руси не наблюдалось - вплоть до прихода к власти большевиков. Именно тогда доносительство превратилось в доблесть и поощрялось, в том числе и публично.

И всё же Александр Горбовский приводил в своей книге исторические примеры из средневековой истории:

«Уже в самом начале русской истории проявилась черта, оказавшаяся прискорбно судьбоносной и для этого народа, и для всей страны. Сначала еще в Киевской Руси, а потом и позднее, при татарах, в обычай вошло доносить друг на друга. В каком-то смысле это можно понять - ведь погубить другого всегда приятно. Больше других понимал эту радость и доносил на князей-соседей собиратель Москвы Иван Калита. Летописец писал, как после очередного доноса, погубив еще одного родственника и князя, Калита уехал из Орды с великим пожалованием. Сыновья его возвратились в Москву с великой радостью и весельем. На доносах и на крови казненных возвышалась и возвеличивалась Москва. Предательство и донос, заложенные в самый фундамент строительства, предопределили во многом и нравы общества, которое складывалось на этом месте. Не так ли инфицированный эмбрион возрастает вместе с пороком, заложенным в него изначально?»

Многие страницы Горбовского читателями воспринимаются как русофобские. Например, такие строки:

«О нравах этих, о постоянных доносах и князей, и простолюдинов друг на друга, подробно повествуют русские летописцы. И не только они - иностранцы, побывавшие на Руси, почти все отмечали это свойство ее жителей - склонность к доносам. Один из них, побывавший в Москве уже во времена Ивана Грозного писал: "Именно московитам врождено какое-то зложелательство, в силу которого у них вошло в обычай взаимно обвинять и клеветать друг на друга перед тираном и пылать ненавистью один к другому, так, что они убивают себя взаимной клеветой".Николай Старостин

И в последующие царства и времена нравы народные оставались теми же. Вот свидетельства летописца о временах Годунова:

"Доносили друг на друга попы, чернецы, пономари, просвирни, жены доносили на мужей, дети на отцов. От такого ужаса мужья от жен таились. И в этих окаянных доносах много крови пролилось невинной, многие от пыток померли, других казнили. Обвиненным резали языки, сажали на кол, жгли на медленном огне"...

И всё же доносительство как доблесть - это скорее явление, которое стало расцветать при советской власти. Хотя одновременно формировался и отрицательный образ стукача. То есть с одной стороны медали - стукач, с другой - правдоруб. Не думаю, что только «московитам врождено какое-то зложелательство». Зложелательство - штука интернациональная.  Но процветает оно там, где доносительство поощряют.

Мы живём как раз в такие времена.

Фото: Братья Знаменские; Николай Старостин.

ПРАВО НА ДОНОС («Псковская губерния»)

АндрониковИскусство давать показания и искусство предавать давно стало классическим

Эту статью я решил написать после того, как опубликовал 28 сентября 2016 года в своём блоге на сайте «ПГ» текст «Отвыкайте жить, никого не боясь. Ради чистой идеи мы втопчем вас в грязь». Он был посвящён Ираклию Андроникову - знаменитому литературоведу, телеведущему, рассказчику, первому председателю оргкомитета Всесоюзного пушкинского праздника поэзии в Михайловском. В том тексте я упоминал не только о парадной стороне жизни Андроникова, но и о его роли в уголовном деле обэриутов (Хармса, Введенского и других).

«Различными обходными путями протащить антисоветские идеи в детскую литературу»

Подробные показания Ираклия Андроникова, написанные им собственноручно в 1931 и 1932 годах, надо полагать, способствовали тому, что поэты первоначально получили реальные сроки заключения. В частности, Андроников дал на своих знакомых такие показания: «...антисоветская группа детских писателей, охарактеризованная мною выше, сознательно стремилась различными обходными путями протащить антисоветские идеи в детскую литературу, используя для этих целей детский сектор Леногиза... Идейная близость Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского с группой Хармса-Введенского выражалась в чтении друг другу своих новых стихов, обычно в уединённой обстановке, в разговорах, носивших подчас интимный характер, в обмене впечатлениями и мнениями, заставлявшими меня думать об общности интересов и идейной близости этих людей».


Но одно дело - читать протоколы допросов (Андроников давал показания, когда сам находился под арестом), другое - беседовать с теми, кто Ираклия Андроникова знал лично. В той записи в блоге от 28 сентября я упомянул историю, которая приключилась сорок с лишним лет назад с литературоведом Мариэттой Чудаковой во время её выступления в Центральном доме литераторов. Событие касалось Ираклия Андроникова. По этой причине при первой же возможности я спросил Мариэтту Чудакову - как всё произошло на самом деле? Наш разговор проходил в читальном зале Центральной библиотеки города Пскова осенью 2016 года.


«Это была потрясающая история! - оживилась Мариэтта Омаровна. - Главное, что я не могла понять - в чём дело! Я вам сейчас расскажу во всех подробностях. Из-за этого заседания у меня появилась идея книги «Беседы об архивах». Я тогда работала в отделе рукописей, и меня попросили выступить зале ЦДЛ, где был Народный университет культуры. В тот раз там шла речь о рукописях. Это был семидесятый год. Прекрасно помню, какие слова я тогда произнесла, написав их заранее. Я сказала, что очень важно знать архивное дело. Например, люди считают, что информацию о каком-либо факте, которую власть хочет скрыть, - можно уничтожить в архивах. Но архивисты знают: это невозможно. Мало того, если бы люди знали лучше об архивах, то те люди, у которых с моралью слабовато, стали бы лучше себя вести. Моральные люди и так себя хорошо ведут, но аморальные люди - слабые... И дальше я цитирую вам дословно то, что сказала тогда: «Жизненное поведение многих было бы несколько иным, если бы они помнили о том, что любое слово, сказанное публично, не улетит в бесконечность небытия и не растворится в воздухе, а ляжет в архив, зафиксированное в письмах, дневниках, мемуарах современников  - а затем станет предметом оценки потомков». И вдруг я увидела, что сидевший в президиуме Андроников побагровел, стал буквально рвать на себе ворот... Я думала, что сейчас ему станет дурно. Почему он так меня слушал - это осталось для меня тогда полностью неясным. Но когда я вернулась в архив и стала рассказывать о том, как прошла встреча, то мне разъяснили...».

Первоначально, Мариэтта Чудакова недоумевала: «Понимаете, там бы необъяснимый факт. Андроников, который, слава господи, по архивам посидел... Что он мог узнать от меня нового? Я говорила для тех, кто ничего не знает об архивах...». Но её коллега из архива в ответ рассмеялась: « Вы просто забыли о выступлении Андроникова о Пастернаке! Он-то сам помнит, что выступал на писательском собрании против Пастернака. Чтобы его за Нобелевскую премию из Союза писателей исключили! Андроников привык, что он - субъект Истории! А тут вы показываете, что он также и её объект!»

«Про кого угодно мне могло такое прийти в голову, но не про него»


По всей видимости, в качестве объекта изучения Андроников показался себе не слишком привлекательной фигурой. Я спросил Мариэтту Чудакову:
«Мариэтта Омаровна, после того, как вы невольно задели Андроникова, вам ничего не было?» - «Вряд ли он мне что-то мог сделать... Но проходит какое-то время, и Зиновий Паперный (литературный критик - Авт.) рассказывает мне: «Андроников «оборвал» все телефоны и говорил: «Вы слышали, что говорила Чудакова?»Андроников


Однако никаких последствий не было. Более того, Мариэтте Чудаковой даже удалось выпустить в СССР книгу об архивной работе. О ней Мариэтта Чудакова в Пскове тоже вспомнила: «Всё сказал об этой книге главный художник издательства «Советский писатель» Владимир Медведев. Замечательный был человек... Идёт ко мне по вестибюлю Центрального дома литераторов в 1975 году и кричит: «Мариэтта, как тебе удалось выпустить такую антисоветскую книгу?!». - «Володя, что ты... Ты ума сошёл?». - «Вы что, не понимаете, что вы написали? Вы выражаете большие сомнения в официальной истории и предлагаете людям писать параллельную историю - вести мемуары».


Впрочем, и без призывов Мариэтты Чудаковой люди писали и будут писать мемуары, вести дневники, отправлять письма - открытые и закрытые. Так уж устроен человек. А потом, спустя десять, двадцать, пятьдесят, сто, двести лет другие люди будут читать, удивляться, возмущаться, веселиться...
Мариэтта Чудакова пыталась выяснить у Зиновия Паперного - что же Андроников в своих телефонных звонках «ей вменял?». Но Паперный ничего не понял, объяснив, что Андроников  «был возмущён, но чем именно, так и не было понятно».


Сегодня, когда частично открыты архивы и опубликованы многие мемуары и дневники, можно сказать более-менее определённо, какие воспоминания были неприятны Ираклию Андроникову больше всего. Эпизод с Хармсом и Введенским, эпизод с Пастернаком... Ну и, разумеется, эпизод с Борисом Эйхенбаумом. Это имя прозвучало в нашем разговоре несколько раз. «И только постепенно я узнала, - произнесла Мариэтта Чудакова, - что Андроников и на Эйхенбаума писал доносы и прочее... Поневоле, конечно, писал, но тем не менее. Время было такое. Про кого угодно мне могло такое прийти в голову, но не про него».


С доносами на Бориса Эйхенбаума  (литературоведа и учителя Андроникова - Авт.) не всё так ясно, как с показаниями на обэриутов. Возможно, имелись в виду статьи и высказывания Ираклия Андроникова о Борисе Эйхенбауме - в тот период, когда в СССР началась борьба с космополитизмом. О роли Андроникова во времена борьбы с «космополитизмом» вспоминать не любят. Лишь иногда в каких-нибудь мемуарах (Мариэтта Чудакова права) проскользнёт что-нибудь на эту тему. К примеру, в мемуарной книге «Третий звонок» актёра и режиссёра Михаила Козакова сказано: «Старый Эйх (Эйхенбаум - Авт.) очень переживал в те дни - и особенно болезненно - предательство своего любимца Ираклия Андроникова, который когда-то был его учеником, дневал и ночевал у него дома, где был принят как сын. Борис Михайлович, правда, всегда огорчался, когда тот слишком много сил отдавал концертной деятельности. Он считал, что науку не следует разменивать на что-нибудь иное. Но, огорчаясь, любил. И вот когда шла травля компаративиста (специалиста в области сравнительно-исторического языкознания - Авт.) Эйхенбаума, Ираклий, его Ираклий, подписался под какой-то статьей или даже написал какую-то статью...».

«Они считали меня человеком, близким им по политическим убеждениям, враждебным современности»

Во всех трёх случаях - и в тридцатые, и в сороковые, и в пятидесятые годы Андроников рассказывал «органам» о людях, которых хорошо знал - о друзьях, коллегах, о своём учителе. А главный аргумент тех, кто его оправдывает, заключается в том, что «если бы вас посадили в тюрьму, вы бы тоже подписали всё что угодно». На мой взгляд, аргумент звучит неубедительно.  Сажали многих, в том числе и по тому делу. Но такие подробные показания на обэриутов дал только один человек (возможно, двое). И один из этих людей - Андроников.


В тридцатые годы, когда надвигалось столетие со смерти Пушкина, советская власть всерьёз занималась поэзией и особенно отдельными её представителями. Так созрело уголовное Дело № 4246, по которому и проходил секретарь детского сектора Госиздата Ираклий Андроников. Его арестовали 10 декабря 1931 года. В тот же день арестовали Даниила Хармса, Александра Введенского... Всего шестерых человек. Поэтов, художников... В «Постановлении о производстве обыска и задержании подозреваемого» было сказано: Д. И. Ювачев (Хармс) подозревается в том, что «он является участником антисоветской нелегальной группировки литераторов». При обыске была изъята «мистическая литература, рукописи и разная переписка». Вскоре возникли слухи о том, что к аресту обэриутов причастен Андроников. Это было связано с тем, что Андроников пробыл под арестом полтора месяца, а потом отпущен «за недоказанностью». Постановление о его освобождении было подписано 29 января 1932 года. Всех остальных 21 марта 1932 г. коллегией ОГПУ приговорили к трём годам «исправительных концлагерей». Однако времена были ещё относительно гуманные (Хармс погибнет позже), и Хармс после 23 мая 1932 года, как и Введенский, отправится в Курск. Это называлось «высылка».


Уже в наше время в открытом доступе появились протоколы допросов Хармса, Андроникова... Допросы вёл один и тот же следователь А. Будников. Если верить этим протоколам, Андроников дал такие показания: «Я знал о существовании группы Хармса-Введенского, в которую входили писатели Хармс, Введенский, Бахтерев, Разумовский, художники Глебова, Порэт, Гершов, а также Калашников и ему подобные. Существование образцов реакционного творчества (картины филоновской школы Порэт и Глебовой), любовь к старому стилю, антисоветская сущность детских произведений Хармса, Введенского и личные беседы с нами, в которых они выявляли себя как убеждённые противники существующего строя, свидетельствовали об антисоветских убеждениях названной группы литераторов. Эта группа в лице Хармса, Введенского и Бахтерева пыталась вовлечь меня в число своих членов. Они считали меня человеком, близким им по политическим убеждениям, враждебным современности, в чём их укрепляли ещё слухи о том, что я якобы княжеского происхождения (происхождение Андроникова по раннесоветским временам было не самое подходящее - отец Луасарб Андроников (Андроникашвили) был сенатором во Временном правительстве, двоюродный дядя - философ Иван Ильин - был отправлен в эмиграцию на «философском пароходе» в 1922 году. - Авт.) Кроме того, в моём лице - секретаря детского сектора издательства «Молодая гвардия» - группа Хармса и Введенского могла рассчитывать укрепить своё влияние в детском секторе, а первоначально в «Еже» и «Чиже» для проталкивания своей контрреволюционной, антисоветской продукции...».


Часть людей, упомянутых в протоколе допроса, были арестованы (Хармс, Введенский, Бахтерев, Разумовский, Гершов...). Но это было ещё до того, как Андроников дал такие показания. Не молчали и другие арестованные, в том числе Хармс. Например, в протоколе допроса 18 декабря 1931 года сказано: «Становясь на путь искреннего признания, показываю, что являлся идеологом антисоветской группы литераторов, куда помимо меня входили А. Введенский, Бахтерев, Разумовский, Владимиров (умер), а несколько ранее Заболоцкий и К. Вагинов...»


Андроникова, судя по протоколам, допрашивали неоднократно. И в последний раз - 27 января, за двое суток до того, как насовсем выпустить.

«Стиль показаний Андроникова - это стиль классического доноса»

Показания арестованные давали, но обычно это выглядело так: сухой машинописный текст и подпись. В случае с протоколами Андроникова всё по-другому. У Александра Кобринского в книге о Хармсе сказано: «Если все остальные арестованные, прежде всего, давали показания о себе, а уже потом вынужденно говорили о других, как членах одной с ними группы, то стиль показаний Андроникова - это стиль классического доноса. При этом Хармс, Введенский, Туфанов ссылаются чаще всего на материал, уже доступный следователю: либо на опубликованные произведения членов группы, либо на те, которые у них изъяли. Андроников выходит далеко за эти рамки, информируя следователя - помимо своего мнения об «антисоветских произведениях» своих друзей - также и об обстоятельствах знакомства и личного общения, подавая их в нужном следствию ключе...».


Действительно, Ираклий Андроников делал не совсем типичные признания. Это были явно его собственные слова, о которых следователь Будников и понятия не имел. Рассказывая об антисоветской деятельности обэриутов, Андроников употребляет такие термины как «привлечение приемов поэтической зауми», «построении новой редакции не от темы, а от созвучия» и тому подобное. Это можно прочесть в протоколе допроса от 20 декабря 1931 года, в котором говорится: «... я был свидетелем того, как Введенский, перередактируя эту поэму, шёл в построении новой редакции не от темы, а от созвучия, а от сочетания слов. В силу этого это произведение, не смотря на высокие его формальные качества, является ярким примером приспособленчества, под которым скрывается антисоветская сущность, ибо проблема взаимоотношения с иностранными пионерами разрешается политически неправильно.


В редакцию «Ежа» тот же Введенский сдал явно халтурное приспособленческое стихотворение «Вызов на соцсоревнование», в котором актуальная мюдовская тема подменена набором слов. В строках этого стихотворения слово «чтобы» повторяется 5-6 раз совершенно не оправдано. Группа использовала в целях проталкивания в печать своих халтурных, приспособленческих и политически враждебных произведений для детей редакторов журналов «Ёж» и «Чиж» Олейникова, Шварца и Заболоцкого, с которыми группа поддерживала тесное общение и в нерабочей обстановке. Характерно, что во время заведывания Олейникова одним из подотделов детского сектора группа была постоянными завсегдатаями детского сектора, а когда Олейников ушёл в «Ёж», Хармс и Введенский стали редко посещать сектор, перекочевав исключительно в редакцию «Ежа».


Я был неоднократным свидетелем оживленных уединенных бесед между Шварцем, Олейниковым, Заболоцким, Хармсом и Введенским, которые прекращались, как только кто-нибудь из посторонних к ним подходил.
На основании вышеизложенного признаю, что антисоветская группа детских писателей, охарактеризованная мною, сознательно стремилась разными обходными путями протащить антисоветские идеи в детскую литературу, используя для этого детский сектор Леногиза.
И. Андроников,20/XII - 1931 г.. Показание написано собственноручно».

В конце нашего разговора об Андроникове Мариэтта Чудакова произнесла: «Эти бездны понять нельзя... Как в такой форме давать показания - со всеми подробностями?.. Это для меня тайна. Я много над этим думала, но понять не могу».


Осмелюсь предположить, что здесь нет никаких бездн. Если бы Ираклий Андроников старался только не сболтнуть лишнего и заботился бы о своих товарищах, то ограничился бы минимумом. Но он был предельно откровенен - даже там, где следователь не смог бы заподозрить его в том, что он что-то скрывает. Андроников проявлял инициативу. И это означает, что была какая-то личная причина такой откровенности. Их может быть две. Одна - личная неприязнь. Вторая причина более правдоподобна. Андроников хотел выделиться на фоне своих «подельников». Одно дело, когда вы боитесь сказать лишнее, выдать друзей, другое дело, когда вы хотите выйти на свободу любой ценой. В таких случаях инициатива может быть поощрена. Через двое суток после откровенного допроса Андроникова выпустили, и он избежал судимости.


На форумах в интернете аргументы в защиту Андроникова предъявляют ещё и такие: «Надо всё же понимать, как и когда это написано, видите ли, выбитые на аресте показания - это не стукачество, и не отрапортованные на трибуне Съезда писателей или Советов для номенлатурного выдвижения и продвижения». Во-первых, на выбитые показания протоколы допроса Андроникова не похожи. Выбитые показания выглядят совсем не так. Во-вторых, последующие события свидетельствуют, что эпизод с Делом № 4246 - не единственное тёмное пятно в биографии известного литературоведа и телеведущего. С писательской трибуны он тоже разоблачал - того же Бориса Пастернака, которого знал ещё с конца 20-х годов. Мог ли он отказаться, как это сделали другие? Наверное, мог. Но сделать это Андроникову было значительно сложнее, чем многим другим. В архиве у чекистов всегда были наготове его откровения 1931-1932 годов.

Даниил Гранин, например, когда  ходатайствовал о более строгом наказании Иосифа Бродского и выступал против Александра Солженицына, действовал более изощрённо и явных следов старался не оставлять.*

***
АндрониковЭто статья не только об Андроникове. Она ещё и о тех, кто слишком усердно «отделяет мух от котлет». Как написал ещё один защитник Андроникова: «Все врут. Особенно историки. Верить можно только поступкам (т.е. фактам). Андроников был гениальным рассказчиком. Возможно, он ещё был и стукачом, и растлителем малолетних, и скрягой, и скандалистом, и Бог знает, чем ещё. Кто это вспомнит? Он был гениальным рассказчиком».
Это самый последний аргумент, который приходится слышать довольно часто. Дескать, да, вёл себя непорядочно, подписывал неприличные письма, доносил... Но ведь он же (в зависимости от того, о ком идёт речь) - гениальный композитор, талантливый актёр, великий писатель, виртуозный пианист... В общем, Quod licet Jovi, non licet bovi (что позволено Юпитеру, не позволено быку).


Как написал Даниил Хармс в «Новой анатомии»: «У одной маленькой девочки на носу выросли две голубые ленты. Случай  особенно редкий,  ибо  на одной ленте было написано "Марс", а на другой - "Юпитер"».
Дёрните за ленточку, правда и откроется.

Фото: Ираклий Андроников

*Договор с совестью. Часть первая, http://pskovcenter.ru/display.php?type=article&id=2216

Договор с совестью. Часть вторая, http://pskovcenter.ru/display.php?type=article&id=2224


 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий