Дневник наблюдений. ХXVI

Державин(Продолжение. Начало в №№ 345-368). На сайте «Псковской губернии» есть раздел «Блоги», где я каждый день до 1 января 2017 года что-то писал. Без выходных.  Это стихотворные тексты, но каждый из них предварялся каким-то комментарием или наблюдением. В полном объёме записи лучше читать в блоге «ПГ», там и картинки есть (правда, многие из них уже исчезли). А здесь только комментарии, без моих стихов. 

16 декабря, 2016 г.

 «В Пскове было меня перепугали, но что делать! - написал Гавриил Державин Василию Попову 1 июля 1812 года из Пскова. - Узнав, что в тамошнем соборе почивают мощи Российского героя, великого князя Гавриила и находится страшной его меч, пошёл полюбопытствовать и велел от искреннего сердца отпеть молебен за успех нашего оружия. И вот при сем случае какие пришли мне в голову мысли вам сообщаю, желая, чтоб они сбылись: Надпись на меч великого князя Псковского Гавриила, на котором насечены золотом сии слова: honorem meum пеmini dabo. Се страшный  князя  меч  Псковского Гавриила - С ним чести никому своей не отдал он. Да снидет от него на Александра сила, и с срамом побежит от нас Наполеон». Наполеон упомянут не только по тому, что это было лето 1812 года.

В Пскове до этого Гавриил Державин был не раз. У него имелось поместье под Себежем, полученное им «за усердие в поимке бунтовщика Пугачёва». Пугачёв когда-то посулил за голову  капитана-поручика Державина 10 тысяч рублей. Указом от 15 февраля 1777 года Екатерина II сделала Державина коллежским советником, и он получил в вечное владение 300 душ в Себежском уезде. Деревень «Себежского Ключа» насчитывалось у Державина десять: Каниново, Козыряево, Ермолаево, Страхово, Стахово, Зуёво, Лехново, Крутилово, Жаворонки и Чепелево; центральная - Зуёво (теперь это Опочецкий район). Но барского дома там не было. Тем не менее, Державин в Зуёве останавливался, когда по делам службы проезжал мимо. Иногда Зуёво называли и по-другому - Левенгаген, но это совсем не та усадьба Левенгаген, находящаяся сейчас в Плюсском районе.

Державин был человек не очень практичный, если не сказать - расточительный. Так что один из его приездов в Псков был как раз и связан с продажей его себежских деревень. Как написал биограф Державина академик Яков Грот, он приезжал «по случаю продажи белорусского имения Левенгагена». Продажа не состоялась. Время для продажи оказалось неподходящим. Так что Державин до своей смерти в 1816 году оставался себежским помещиком, а потом имение Зуёво перешло вдове поэта Дарье Дьяковой (своих детей у Гавриила Державина не было, и он в 1800 году взял на попечение детей умершего друга Петра Лазарева. Одним из них был двенадцатилетний Михаил Лазарев - в будущем знаменитый мореплаватель, первооткрыватель Антарктиды).

Судя по переписке Державина, он всё же следил за своим себежским хозяйством, давал конкретные распоряжения управляющему поместьем Якову Зотову:  «О моих поляках перепишись с Я.З.Зотовым, который живет в городе Опочке и к которому при сем прилагаю письмо, ...сколько именно и когда в год к тебе работников присылать». «Поляками» Державин называл своих крепостных. Иногда случались конфликты с соседями - с управляющим соседним имением по фамилии Голуб (имение принадлежало графу Разумовскому). Державин в одном из писем благодарит своего управляющего Зотова «за защиту крестьян моих». Подробнее об этом можно прочесть в статье «Поэт Державин - себежский помещик». Претензии у Державина к Голубу были такие: «Чтоб он притеснениями и ябедами своими не завлекал по несправедливости в суды крестьян моих напрасно и не причинял бы им чрез то убытков и разорения». Было время, когда Державин собирался увеличить своё имение за счёт деревень Игрищи и Осиновки, принадлежащих Разумовскому. Его интересовал лес, а точнее дрова. Но в итоге возникло противоположное желание - от себежских деревень избавиться. Однако созрело оно как раз к началу войны с Наполеоном. Война - самое неподходящее время для продажи недвижимости, да ещё с крепостными.

Как написал Державин в 1807 году о своём другом поместье - новгородском: «Разрушится сей дом, засохнет бор и сад, // Не воспомянется нигде и имя Званки; // Но сов, сычей из дупл огнезеленый взгляд // И разве дым сверкнет с землянки».

Каким барином был помещик для своих крепостных? Добрым? Злым? Слишком добрым его точно не назовёшь. Как и другого связанного с Псковом дворянина - Андрея Болотова, насаждавшего в России картофель (о нём читайте здесь 16 октября). У Болотова в мемуарах есть интересные наблюдения о «злодейской пугачёвской сволочи».

Что же касается Державина, то с Псковской губернией он был связан не только поместьем. Карьеру он сделал головокружительную - от рядового Преображенского полка, принимавшего участие в свержении Петра III, до министра юстиции Российской империи. По государственной необходимости Державин занимался рекрутским набором в Псковской губернии.

Поездку в Псков летом 1812 года Державин упоминает в письмах несколько раз. «Я из Пскова 5-го числа сего месяца возвратился, - пишет он. - Там наехал довольно суматохи от близкого военного театра, как разными неприятными вестями, так и страшным выгоном лошадей. Приказано было поставить на каждую станцию по 5000, что было привело жителей в некоторое смущение и уныние, но после несколько облегчены, и не знают что далее будет...».

У всякого времени есть правила хорошего тона. Державин карьеру сделал при Екатерине II, ей посвящал оды («Богоподобная царевна... // Которой мудрость несравненна...»). Но именно при Екатерине крепостное право расцвело. Помещики получили право ссылать своих крестьян за «дерзости» на каторгу, право отдавать крестьянина в солдаты, не дожидаясь начала рекрутского набора. Крепостным запретили жаловаться на помещиков, независимо от того, что они вытворяли. В этом смысле Державин был не слишком жестокий помещик, но о том, что он практиковал телесные наказания, - не скрывал. Это было в порядке вещей. Если не бьёт - значит равнодушен. Державин равнодушным не был. Отсюда и его откровения о том, как он приказал проучить своих крепостных (их у него, в основном в Новгородской губернии и Себежском уезде, насчитывалось около 2000 душ): «Хорошенько, при сходе мирском, которые старее, тех поменее, а которые моложе, тех поболее, за то, что они, имея худой присмотр за скотиною... осмелились ещё просить меня, чтоб их и от страды уволить, что ничто иное, как сущая леность, которую без наказания оставить не должно». Так он «проучил» четырёх женщин-скотниц. Высек. То есть с помощью телесных наказаний Державин боролся с ленью.

Станислав Рассадин в книге «Умри, Денис, или Неугодный собеседник императрицы» по поводу Державина и Болотова написал: «Гаврила Романович Державин эпически повествует, как он повелел четырёх скотниц высечь...  Андрей Болотов рассказывает, как изощренно истязал своего пьяницу столяра, сек его порциями, "дабы сечение было ему тем чувствительнее, а для меня менее опасно, ибо я никогда не любил драться слишком много". Эта пытка столь взбудоражила сыновей столяра, что один из них пригрозил Болотову зарезать его, а другой сам хотел зарезаться; "будто бы хотел", - пишет гуманный помещик; словом, по его выражению, "они оказались сущими злодеями, бунтовщиками и извергами". За что и были закованы в цепи и посажены на хлеб и воду до покаяния... Не убоясь тавтологии, можно ответить: делалось то, на фоне чего и Болотов и Державин имели основания считать себя отцами крестьян, а свою строгость - отеческой, направленной для блага неразумных детей. Болотов, который "никогда не любил драться слишком много", искренне не понимает, что сам довёл "бунтовщиков и извергов" до отчаянного сопротивления; Державин себе кажется прямо-таки Добряком: старых ведь приказал сечь поменее!».

Таких случаев с помещиками, в том числе и псковскими (с Александром Чеченским, например, о котором я написал здесь 9 декабря) было много. Один из самых скандальных был Дмитрий Философов из имения Богдановское с его крепостным гаремом и демонстративной жестокостью (новоржевский помещик Философов, судя по всему, был одним из прототипов Троекурова из повести «Дубровский»). Как писал Пушкин«Здесь тягостный ярем до гроба все влекут, // Надежд и склонностей в душе питать не смея, // Здесь девы юные цветут // Для прихоти бесчувственной злодея...».

Владелец села Корпева Аполинской волости Горяинов в начале 1820-х годов заставлял своих крестьян работать на барщине по шесть, а иногда и по семь дней в неделю. Помимо этого требовалось платить натурой - дровами, холстом, куриными яйцами, птицей, ветчиной, гусиным пухом... Когда у других новоржевских помещиков - Нелединских - попыталась покончить жизнью крепостная Агафья Демидова, провели следствие и установили: издевались над ней и наказывали плетьми три раза в неделю.

В одном из уголовных дел неожиданным образом возникает фамилия героя войны 1812 года Чеченского. Первоначально это был рапорт Новоржевского земского суда - в 1826 году (как раз в том году Александр Чеченский получил длительный отпуск «для излечения от ран»). Это была реакция на жалобу («отношение по секрету»), в которой Чеченского - к тому времени генерал-майора - обвиняли в жестоком обращении с крепостными и управляющим.

Потребовалось установить: так ли это на самом деле? Не клевета ли это? Всё ли в этой истории чисто?

Оказалось, что не всё.

И если раньше история Александра Чеченского выглядела как героико-приключенческая, то теперь она превратилась в детективную. В прямом смысле слова. Началось расследование, инициаторами которого стали новоржевский уездный стряпчий Демидов и псковский военный пристав капитан Кирибицын.

В псковском архиве имеется тот самый рапорт из Новоржевского земского суда, в котором перечисляется - что же вменялось в вину боевому генералу. Его подозревали в насилии, которое он якобы употреблял.

В жалобе, цитируемой в рапорте Новоржевского земского суда, говорилось «о жестоком  и бесчеловечном обращении новоржевского помещика господина генерал-майора Александра Николаевича Чеченского с крепостными своими людьми, из коих до восьми человек содержатся в кандалах, а управитель его дворянин Бек с семейством лишен дневного пропитания, содержится по самовластию его, Александра Чеченского, в собственном его имении сельце Савкине под стражею с угрозами заковать его в цепи, изморить голодною смертию...».

Обвинения чрезвычайно серьёзные. Они бросали тень на героического офицера. Эта история упоминается Генрихом Дейчем в книге «Крестьянство Псковской губернии в конце ХVIII  и первой половине ХIХ веков».

Следствие установило, что часть фактов подтвердилась: «При осмотре найдено в кузнице, состоящей при сельце Савкино, два кузнеца Ефрем Степанов и Ермолай Денисов, в людской избе дворовой человек Иван Степанов, и в конюшне кучер Фёдор Ефимов с надетыми на ногах их у каждого конскими железами...».

Правда, всё ещё было непонятно, кто отдавал приказ.

Самого Александра Чеченского в поместье в тот момент не было, и его именем могли прикрываться недобросовестные люди, прежде всего, управляющий Богдан Бек, к которому у самого Александра Чеченского имелось множество претензий. К тому же, управляющий Бек явно не напоминал бесправного человека, которого с семейством держат на голодном пайке чуть ли не в заложниках. Управитель, когда в поместье явилось следствие, вообще был в отъезде, что подтвердила находящаяся на свободе и в полном здравии его жена.

Таким образом, эта часть обвинений, дошедших до Новоржевского земского суда, не подтвердилась, хотя жалобы на Александра Чеченского писала именно жена управляющего Бека.

Когда, цитируя Дениса Давыдова, пишут, что Александр Чеченский был человек предприимчивый, то, разумеется, имеют в виду совсем не современную предприимчивость в смысле умение извлекать доход. В этом смысле, судя по всему, Александр Чеченский был человеком не слишком успешным. Впрочем, как и Державин. Как водится, многим военным после смены обстановки в мирной жизни часто приходится сложнее, чем на войне. В данном случае, возникло подозрение, что Чеченский слишком доверял своему управляющему Беку, который хозяйствовал неумело и, скорее всего, помещика обкрадывал, доведя имение до расстройства, а Чеченского чуть ли не до суда.

В то же время, было очевидно, что крепостных в поместье Чеченского действительно наказывали весьма жестоко, что для Псковской губернии было не редкостью. Случаев жестоких издевательств, в том числе и по отношению к женщинам и детям, известно немало - и в Новоржевком уезде, и в Великолукском, и в Торопецком, и в Холмском. Некоторые избранные вопиющие примеры «из псковской жизни» позднее вошли в книгу «Былое и думы» Александра Герцена.

В Савкино предстояло выяснить - кто же за всем этим стоит. Сам помещик? Его управляющий, действующий от его имени? На подозрение попала и Екатерина Ивановна Чеченская (Бычкова), супруга генерала. В документах так и говорилось: «Происшествия в имении генерал-майорши Чеченской».

Характер у Екатерины Ивановны был действительно непростой. Прошло немного времени, и в «имении генерал-майорши Чеченской» началось следствие. Эта история интересна не только тем, что в ней замешана фамилия героя войны. Важно понимать - какие порядки царили тогда в России, в частности - в Псковской губернии.

В имении «генерал-майорши Чеченской» порядки были садистские. Телесные наказания, судя по рапорту, применялись постоянно. Били розгами или палками («наказание палками, как при наказании солдат»). Расследование установило, что Ефрем Степанов и Ермолай Денисов получили по 150 ударов розгами за то, что устроили в кузнице пожар. Однако наказание этим не закончилось. После телесного наказания на два дня на обоих кузнецов надели кандалы, затем освободили, но вскоре снова надели кандалы, в «коих содержались безвыпускно».

Кто же давал приказание? В рапорте сказано, что крестьяне были наказаны розгами «по приказанию господина их генерал-майора Чеченского, отданному управляющему Беку». А вот Иван Ефимов получил сто розг «за плохой надзор вверенных ему лошадей» и плюс пятьдесят - «за неаккуратное выполнение сделанного ему господином Чеченским приказаний». Рассказы подтверждались телесным осмотром потерпевших. На теле крепостного Фёдора Ефимова обнаружились явные следы насилия. В рапорте говорится: «Осмотр на задней части тела, плечах сине-багровые пятна на обеих лопатках и обеих руках». Впрочем, причастность лично Александра Чеченского тогда к издевательствам доказана не была. «Расстройство имения» и «беспорядки», по мнению расследователей, произошли по вине управляющего Бека, в связи с тем, что Александр Чеченский долгое время «находился в болезни, никуда почти не выходил и всем имением распоряжался управляющий Бек». В некоторых других случаях Чеченский вообще в поместье отсутствовал. Например, когда Иван Сафронов девять недель содержался в кандалах, генерал был в отъезде («небытность господина генерала Чеченского дома»). Очень сильно от побоев пострадал бывший приказчик Иван Макаров. Здесь уже уместно говорить не о наказании в воспитательных целях, а о жестокой расправе, граничащей с убийством. В рапорте сказано: «Бывший приказчик сельца Савкино Иван Макаров, битый по объявлению господина Чеченского управляющим Беком собственноручно, лежал в параличе и без действия языка». Более того, пострадала крестьянка, бывшая свидетельницей той расправы. Её позднее наказали розгами.

В имении «генерал-майорши Чеченской» жестоко наказывали за всё подряд: за несвоевременную топку в господском доме печей (от рук Бека пострадал Алексей Михайлов), за то, что кобылица господская выбросила жеребёнка, за плохой надзор... Было установлено, что «Данила Ларионов наказан на Вербной неделе Великого поста управляющим Беком розгами  за то, что кобылица господская выбросила жеребенка, и наказание сие было произведено столь жестоко, что с того времени сделался больным и по сие время не получает совершенного облегчения». Дело расследователям досталось непростое. На подозрении оказался никто иной, как боевой генерал, помещик, уважаемый человек...

В конце концов, учитывая фигуру подозреваемого, в том же 1826 году предводитель дворянства Рокотов написал псковскому гражданскому губернатору действительному статскому советнику Алексею Никитичу Пещурову письмо, в котором имелись утешительные для Александра Чеченского слова: «Я не мог ничего открыть такого, чтобы было противно правилам, законами установленным.Управляющему Беку и жене его никаких особенных стеснений сделано не было» (о семье Пещуровых читайте здесь 29 сентября). Сам же генерал-майор Чеченский позднее даст расписку, «чтобы люди те до подобного изнурения не были допускаемы».

На тему жестокости в среди помещиков подробно писал историк Василий Семевский (о братьях Семевских читайте здесь 7 декабря) - главный специалист в дореволюционной России по истории русского крестьянства. В книге «Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II», имея в виду таких просвещённых помещиков как Державин и Болотов, Семевский задаётся вопросом: «Если так действовал человек, тронутый образованием,  то, что же делалось у других помещиков?». Ответ простой: делалось то, что мы знаем из уголовного дела и рассказов, касающихся Екатерины Чеченской, Дмитрия Философова и многих других. Хотя и они, конечно, образованием были "тронуты".

***

В начале 1802 года Александр I отправил Державина в Калугу - расследовать деятельность губернатора Дмитрия Лопухина («По секрету. Господину действительному тайному советнику Державину. Вы отправляетесь под видом отпуска вашего в Калужскую губернию; но в самом деле поручаются вам от меня изветы, частью от безымянного известителя, а частью от таких людей, которые открытыми быть не желают; вы усмотрите из них весьма важные злоупотребления, чинимые той губернии губернатором Лопухиным и его соучастниками»). Тайная миссия Державина принесла результат. «Дело Лопухина» считается одним из крупнейших коррупционных дел России начала XIX века. И не только коррупционных. Лопухин оказался довольно ярким персонажем. Державин установил, что губернатор вёл себя вызывающе («...развращенные нравы, буйство и неблагопристойные поступки губернатора, как-то: что напивался пьяным и выбивал по улицам окна, ездил в губернском правлении на раздьяконе верхом, привел в публичное дворянское собрание в торжественный день зазорного поведения девку, и тому подобное, каковых paспутных дел открылось 12, да беспорядков по течению дел около ста...»). Царю показалось, что разъезжать верхом на дьяконе и бить камнями окна городских домов для губернатора - это чересчур. Тем более что были выявлены взяточничество, незаконное изъятие недвижимости... В деле фигурировало даже убийство (помещик Хитрово убил своего брата с помощью наёмного убийцы, а потом откупился от Лопухина взяткой, заплатив 75000 рублей). В свою очередь, Лопухин написал на Державина жалобу, в которой утверждал, что Гавриил Державин применял на допросах пытки, после которых один из допрашиваемых (Иван Гончаров) умер. Жалобы не подтвердились. Дело же Лопухина расследовалось 17 лет. Когда оно завершилось, в живых не было ни Державина, ни Лопухина. Решение суда, принятое в 1819 году, оправдывало действия Лопухина.

Находясь в Калуге и расследуя дело Лопухина, Гавриил Державин написал басню «Крестьянин и дуб»: «Рубил крестьянин дуб близ корня топором; // Звучало дерево, пускало шум и гром, // И листья на ветвях хотя и трепетали, // Близ корня видючи топор, // Но, в утешение себе, с собой болтали, // По лесу распуская всякий вздор. // И дуб надеялся на корень свой, гордился // И презирал мужичий труд; // Мужик же всё трудился // И думал между тем: «Пускай их врут: // Как корень подсеку, и ветви упадут!».

У каждой басни должна быть мораль. В этой басне она двойная. Один из сторонников Лопухина откликнулся ответной басней, начинавшейся словами: «Мужик, ты, видно, глуп, // Когда не зришь, // Что весь топор твой туп,  - //Не то творишь...». А заканчивалась ответная басня так: «...То так тебя прижамкнут. // Уж вряд на плечах быть главе».

 17 декабря, 2016 г.

«Булак» в фамилии  Булак-Балахович - это прозвище (иногда ещё пишут Станислав-Мария Никодимович-Михайлович Бэй-Булак-Балахович). «Булак» означает либо «человек, которого ветер носит», либо «родник», «ручей». Наверное, из всех тех, о ком я в этом году здесь написал, эта фигура для российской современной жизни наиболее актуальная. В этом ничего хорошего нет. Было бы лучше, если это был человек какой-то мирной профессии и более умеренных взглядов, а не тот, кто заслужил репутацию палача. Однако сегодня востребован именно тип Булака-Балаховича - не только палача, а некой блуждающей фигуры. Жестокий, циничный, себе на уме, перекати-поле...

В показаниях Бориса Савинкова, данных в ЧК (о Савинкове читайте здесь 1 декабря), есть такие слова: «Я вызвал тогда Пилсудского, и Пилсудский поставил мне такой вопрос: «Почему вы не имеете дела с Балаховичем?» Я ему сказал то, что я думал про Балаховича, т. е. что Балахович - бандит. Помню, он рассмеялся и сказал: «Да, бандит, но не только бандит, а человек, который сегодня русский, завтра поляк, послезавтра белорус, а ещё через день - негр». Далее Пилсудский сказал: «Пусть Балахович - бандит, но так как нет выбора, то лучше, пожалуй, иметь дело с Балаховичем, чем с золотопогонными генералами». Я познакомился с Балаховичем и вынужден был его назначить».

Известно, что мнение Савинкова о Балаховиче менялось. В письме от 30 октября 1920 года он написал: «Всё, что о Балаховиче рассказывали, вздор и клевета. Он такой же оклеветанный на политической почве человек. Как и я. Я ему совершенно верю... Я и Балахович  ведём усердную борьбу с грабежами и погромами. Грабители и погромщики расстреливаются на месте... У нас нет ни пьянства, ни разгула. Мы все в чистых рубашках». Савинков и Балахович в чистых рубашках - звучит смешно. Это были люди, заряженные на смерть и в этом смысле - идейные. Идея смерти толкала обоих к сотрудничеству с теми силами, с которыми они, вроде бы, сотрудничать были не должны. Но желание уничтожить врага любой ценой всегда побеждало.

Сегодня Булак-Балахович интересен как фигура, которая, как ни странно, объединяет разные миры и партии. Хотя бы только тем, что он успел повоевать (с одинаковой жестокостью) и за белых, и за красных (о соратнике Булак-Булаховича Яне Фабрициусе я писал здесь 26 июня). Есть основания считать, что он был военным советником у генерала Франко в Испании, а погиб он в Варшаве в 1940 году. Тогда Гитлер и Сталин были союзниками, и настроенный антикоммунистически Булак-Балахович неожиданно оказался противником сразу двух диктаторов (в 1933 году Булак-Балахович выпустил в Польше книгу "Долой Гитлера или хайль Гитлер?"). Он и сам не прочь был стать диктатором, и был им - только местного значения, например, когда свирепствовал в Пскове. Он, конечно, мог бы просто отдать приказ - расстрелять или повесить того-то и того-то, но так как был натурой артистической и умел наслаждаться чужой смертью, то устраивал во время Гражданской войны центре Пскова целые спектакли. Перед казнью общался с жертвами, спрашивал у зевак: помиловать или казнить? Почти как в Древнем Риме.

Понятно, что сегодня Станислав Булак-Балахович не мог не оказаться в поле зрения людей, почувствовавших, что у этой исторической фигуры есть потенциал.

В 2015 году во время проведения ХХIII ежегодной конференции «Санкт-Петербург и белорусская культура», организованной на базе Российской национальной библиотеки, была устроена презентация доклада «Станислав Никодимович Булак-Балахович и идея русского мира». Презентацию подготовил Дмитрий Савченко (старший преподаватель Российской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ). Как сказано в краткой рецензии доклада: «Дмитрий Евгеньевич взглянул на этого человека как на последовательного и неизменного сторонника единой федеративной России (в составе которой, по его убеждению, должны были находиться и Беларусь, и Украина), но в силу исторических обстоятельств переходившего на службу то к большевикам, то к белым, то к эстонцам, то к полякам (однако всегда осознанно как к временным союзникам)». Почти сразу же после парадного портрета Булака-Балаховича участники научной конференции увидели на экране во время презентации доклада Дмитрия Савченко другой портрет - Владимира Путина, а рядом его высказывание: «Русский мир может и должен объединить всех, кому дорого русское слово и русская культура, где бы они ни жили, в России или за её пределами». Путин это говорил на встрече с творческой интеллигенцией в Санкт-Петербурге. Путин о существовании Булак-Балаховича может вообще не знать, но все взаимосвязи сделают и без него. Идея единого славянского государства в России всё ещё популярна.

Своё непосредственное участие в публичных казнях Станислав Булак-Балахович объяснил тоже публично - в газете «Новая Россия освобождённая» (в № 1 от 31 мая1919 года): «...Я предоставляю обществу свободно решить, кого из арестованных или подозреваемых освободить, а кого покарать. Коммунистов же и убийц повешу до единого человека».

Булак-Балахович безусловно был популист. У него на все вопросы были готовы ответы. Его спрашивали, зачем он регулярно устраивает в центре Пскова средневековые казни на площади? А он отвечал: «Чтобы белых и меня не обвиняли в том, что я казню в застенках. Пусть все видят, кого я вешаю. Я приглашаю вступиться, когда увидят, что убивают невиновного. На тех, за кого вступятся свободные граждане, моя рука не подымется. Моя цель - истреблять даже не коммунистов, а только негодяев, которых действительно не может носить земля».

Формально он делал вид, что это не его суд, а «суд народа». Вызывал из толпы горожан - тех, кто мог бы заступиться за приговорённого. Желающих обычно не находилось, потому что где была гарантия того, что поручитель не будет повешен рядом? Или вместо... Чтобы не марать руки, приговорённого могли заставить повеситься самому. Повешения в Пскове проходили не на виселицах, а на фонарях. Это вызывало неудовольствие союзников Булак-Балаховича. Слишком зловещий фон он создавал. Публичные казни прекратились в Пскове в июле 1919 года как раз по этой причине, из-за дискредитации белого движения. Думаю, что такие публичные мероприятия были на пользу большевикам. С одной стороны, они вселяли ужас, но эффект от этого был сиюминутен. Чем больше зверств, тем активнее работало подполье. Тем более что Булак-Балахович ведь не ограничивался казнями. Он ещё и грабил. Таким образом, грабителями и убийцами представали и другие представители Белой армии, относившиеся к Булаку-Балаховичу отрицательно (об этом свидетельствует конфликт Булак-Балаховича с Юденичем).

Причин относиться к Булаку-Балаховичу отрицательно у белогвардейцев было несколько. Во-первых, бандит. С этим почти никто не спорил. Грабил церкви, занимался казнокрадством, фальшивомонетничеством, захватывал заложников, в том числе детей, и требовал взамен деньги. Но с этим ещё как-то было можно смириться. Бандит, садист... Таких по обе стороны было немало. Во время Первой мировой войны - на тот момент самой кровавой за историю человечества - воспиталось целое поколение людей (и мужчин, и женщин), относящихся к смерти не так, как нормальные люди. Они со смертью играли. Булак-Балахович был активный игрок. Однако многих противников большевиков смущало то, что Булак-Балахович, до того, как вешать большевиков, с не меньшим энтузиазмом вешал противников большевиков. Антон Деникин считал, что «Булаховщина - это чёрная страница белого движения».  Многие его рейды скорее напоминали разбойные набеги. Особенно похождения Булак-Балаховича запомнили в районе Гдова и на побережье Чудского озера. Ну и в самом Пскове, конечно. Однако считалось, что его храбрость (в Первую мировую войну Булак-Балахович был награжден шестью орденами и тремя солдатскими Георгиевскими крестами (2-й, 3-й и 4-й степени), его жестокость по отношению к нынешним врагам всё-таки полезнее, чем некий дворянский этикет и демократические принципы. Большевики ведь были не менее жестоки. Не случайно же Пилсудский, если верить Савинкову, рассуждал о том, что лучше Балахович, чем «золотопогонники» с принципами. Клин требовалось выбивать клином.  Большевистскую жестокость побеждать ещё большей жестокостью. Кровавый поток остановить ещё большим потоком крови.

В конце концов, дело закончилось тем, что руководство Северо-Западной армии приняло решение отстранить его от командования и арестовать. Но Булак-Балахович с этим не согласился и сбежал в Эстонию. И не с пустыми руками. О кладах, якобы спрятанных Булак-Балаховичем, до сих ходят легенды. Но очевидно, что вывозил награбленное он не только в момент побега. Он вёл себя в Пскове скорее как оккупант, не надеявшийся на долгое нахождение здесь. Иначе бы не вывозил всё подряд, включая паровой котёл.

Бывший министр юстиции северо-западного правительства Евгений Кедрин вспоминал: «Я хорошо знаю этого авантюриста. У меня в руках был ордер об аресте его, но он ускользнул, и удалось арестовать только его ближайшего соучастника, Николая Энгельгардта. Они вместе занимались грабежом и обирательством богатых людей, предъявляя им обвинения в большевизме, под угрозой немедленной виселицы... не уплативших вешали, чтобы напугать других купцов и промышленников, причем, вешателем являлся генерал Балахович лично. Вешать и расстреливать людей - это занятие он считал не только своей специальностью, но и «отдыхом», и этому «отдыху», не скрывая своего удовольствия, он предавался обычно после обеда...». Упомянутый Энгельгардт лично присутствовал на всех казнях в Пскове тогда, когда в них не мог принимать участие Булак-Балахович.

Но дело в том, что Булак-Балахович и его люди вели себя точно так же и в то время, когда служили Красной армии, занимаясь подавлением крестьянских бунтов 1918 года. «...отряд вёл явно провокационную работу в деревне, - докладывал председатель Псковского губисполкома. - На его зверские «реквизиции» и вообще его манеру от крестьян постоянно приходилось слышать жалобы. Когда вследствие этого поднималось крестьянское восстание, Балахович ехал и усмирял его со страшной жестокостью».

Через некоторое время Булак-Балахович решил, что ему будет лучше в Белой армии, и вместе со своими сподвижниками (частью 1-й Лужского конного партизанского полка, который был сформирован Балаховичем по приказу Льва Троцкого) покинул большевиков.  Решение о переходе на сторону белых принималось в Спасо-Елеазаровском монастыре. «2 ноября Псков вдруг наполнился шумом и гамом, - вспоминал. командир первой батареи Псковского корпуса подполковник Смирнов. - На улицах появились какие-то субъекты, одетые в красноармейскую форму, с развевающимися лохматыми шевелюрами и наглыми манерами... Люди Балаховича принесли из Совдепии крупные суммы денег... Над Псковом стоял дым коромыслом... улицы были полны компаниями балаховских молодцов, пьяными голосами дико оравших на улицах песни».

Уже  в конце ноября 1918 года Булак-Балахович был произведён в подполковники.  За взятие Гдова «батьку» (как он себя называл) Балаховича  произведут в полковники. А вскоре он станет генерал-майором, но не за какие-то боевые заслуги, а потому, что его надо было утихомирить. Генерал Родзянко (тот самый, что потом отдаст приказ об аресте Булака-Балаховича) рассказывал: «Много псковских жителей, неизвестно почему сидело в тюрьмах... одной из главнейших задач было привести в порядок гражданскую жизнь в Пскове, которая становилась совершенно невозможной». Для этого в Псков прибыл из Финляндии генерал Евгений Арсеньев, который и предложил утихомирить «батьку Балаховича» очередным званием. Но утихомирить его не удалось. Вот тогда-то и было решено Булак-Балаховича арестовать. Приказ № 20, подписанный Юденичем, вышел 24 августа 1919 года: «Утром 23 августа, командиром 3 стрелкового Талабского полка полковником Пермикиным были арестованы в городе Пскове те чины штаба и личной сотни генерала Булак-Балаховича, против которых имелись доказательства тяжких преступлений: разбой, грабеж, вымогательство и производство бумажных денежных знаков...». Булак-Балаховича накануне даже арестовали, но отпустили под честное слово. Он обещал адъютанту Талабского полка поручику Шувалову, что вернётся - как только попрощается с полками. Наивный поручик поверил «слову офицера».

После этого побега генерала посчитали генерала дезертиром. А Булак-Балахович с большей частью своей конвойной сотни укрылся у начальника 2-й эстонской дивизии полковника Пускара, позднее переселившись в Ревель. Именно там он снова проявит себя очень ярко. В Ревеле вскоре окажется и генерал Юденич. Он будет жить в гостинице «Коммерческая» в ожидании визы. 27 января 1920 года незадолго до полуночи в номер к Юденичу ворвётся Булак-Балахович в сопровождении 6 человек. Цель была, вроде бы, увезти генерала с собой, чтобы решить какие-то финансовые дела. Но Юденич был не один, а с генералами Глазенапом и Владимировым, и адъютантом  капитаном Покотило. Так что Юденича Булак-Булаховичу они не отдали. Часа в три ночи в номер снова пришли - Булак-Булахович в сопровождении эстонских полицейских. Они обезоружили всех находившихся в номере, включая Николая Юденича, арестовали их и отправили в полицейский участок, а потом на железнодорожный вокзал, посадили в вагон и отправили в сторону границы с Советской Россией, в Юрьев (там как раз подходили к концу мирные переговоры между Эстонией и Советской России). Предполагается, что будто бы эстонцы обещали выдать большевикам руководителей Белого движения, находившихся на территории Эстонии. К попытке выдачи причастен и Булак-Булахович. Попытка сорвалась в последний момент. «Так эстонскому правительству и не удалось выполнить один из пунктов мирного договора с большевиками, - вспоминала жена генерала Александра Юденич, - или что-то выторговать от них ценою выдачи генерала Юденича». 

Во время следования поезда продолжались попытки «решить финансовые вопросы», а именно - вынудить подписать Юденича чек на 100 тысяч фунтов стерлингов. До границы Юденич не доехал. Его спасли англичане и французы. Пока арестованных возили на полицейский участок и на вокзал, люди Юденича телеграммами предупредили английскую и французскую военные миссии. В итоге эстонское правительство распорядилось вернуть Юденича и освободить его (без всякого выкупа).

Оставшееся время Юденич находился в здании английской военной миссии в Эстонии. Эстонцы распорядились Булак-Булаховича арестовать, но делать это, судя по всему, не собирались. Он продолжал открыто жить в Ревеле, покинув Эстонии организованным образом - в марте 1920 года вместе со своим вооружённым отрядом отправившисб эшелоном в Польшу (потом оказалось, что Булак-Балахович уже год сотрудничал с польской разведкой). И это при том, что другие участники белого движения находились в Эстонии в невыносимых условиях. Многие были интернированы и находились в концентрационных лагерях. Вместе с солдатами размещались и беженцы из Гдовского, Ямбургского и Псковского уездов. В лагерях обстановка была невыносимая (в лагере, дважды переболев тифом, находился Леонид Зуров, о котором я писал здесь 12 декабря). Люди томились в бараках. Мертвецов было столько, что не успевали убирать. Как свидетельствовали очевидцы, трупы наваливали на повозки в несколько ярусов, вывозили за город и сбрасывали в  «трупное поле». Вот в каких условиях находились в Эстонии (в частности, в Нарве) те, кто сбежал от большевиков: «Ввиду преступного отношения эстонцев, эпидемия приняла грозные размеры, и эти месяцы в Нарве - сплошной кошмар. На некоторых дворах и в некоторых помещениях трупы валялись неделями. Мертвых вывозили на санях, сложенных как дрова и бросали часто без всякого погребения за город. Каждый день многочисленные похоронные процессии. Санитарные условия были ужасны. Отстутствие белья. Эстонцы запретили русских пускать в бани. В некоторых лазаретах стояла такая грязь и вонь, что было невозможно дышать. Больные ходили под себя, и никто этого не убирал. Моча просачивалась из верхних этажей и капала на больных в нижних».

По этому поводу генерал Родзянко написал: «Уходя к красным, многие солдаты оставляли записки с просьбой не думать, что они сделались большевиками, и с объяснением, что они уходят только для того, чтобы отомстить эстонцам. Вообще против эстонцев солдаты были чрезвычайно озлоблены...». На Булак-Балаховича это отношение не распространялось. Он пользовался покровительством эстонского руководстваКак, впрочем, позднее и польского. Следующий период жизни тоже трудно назвать чистым, несмотря на утверждения Бориса Савинкова. Он по-прежнему был жесток (в основном, воюя на территории Белоруссии и уничтожая целенаправленно евреев, белорусских крестьян... Какой-то принципиальной разницы между тем, что он творил в Пскове и тем, что происходило в Белоруссии - не было. Деяния Булак-Балаховича в Белоруссии и Польше расследовал польский военный прокурор полковник Лисовский. По его мнению, «...Армия Балаховича представляет собой банду разбойников, которая переправляет награбленное золото. Чтобы занять какой-нибудь город, посылается армия, солдаты которой грабят и убивают. И лишь только после многочисленных погромов, два дня спустя, приезжает Балахович со своим штабом. После грабежа начинаются пьянки. ...Что касается Балаховича, он позволяет грабить, иначе они отказались бы продвигаться вперёд ... каждый офицер, вступающий в армию Балаховича, обливает себя грязью, которую ничем нельзя смыть...»

Лисовский установил, что только «в Турове балаховцами было изнасиловано 70 еврейских девочек в возрасте от 12 до 15 лет». Это тот самый город Туров, из которого Борис Саивнков написал в 1920 году трогательное письмо, в котором говорится: «Я и Балахович  ведём усердную борьбу с грабежами и погромами... Мы все в чистых рубашках».

В книге польского исследователя Марека Кабановского «Генерал Станислав Булак-Балахович» приводятся показания Х.Гданского и М.Блюменкранка«... По дороге туда встретили капитана-балаховца. Он спросил: «Кого ведёте?» - «Евреев». - «Расстрелять их».

«В 5 час. вечера балаховцы вступили в город, - 
описывал произошедшее после взятия балаховцами житель Мозыря Найдич. - Крестьянское население радостно встретило балаховцев, но евреи попрятались по квартирам. Сейчас же начался погром с массовыми изнасилованиями, избиениями, издевательствами и убийствами. Офицеры участвовали в погроме наравне с солдатами. Незначительная часть русского населения грабила лавки, вскрытые балаховцами. Всю ночь по городу стояли душу раздирающие крики...».

«Насилию подвергались девочки от 12 лет, женщины 80 лет, женщины с 8-месячной беременностью..., причем насилия совершались от 15 до 20 раз, - говорилось в докладе комиссии по регистрации жертв набега Балаховича в Мозырском уезде. - Хотя образовавшейся местной комиссией для обследования и оказания помощи было обещано полное сохранение врачебной тайны, число обращающихся за помощью достигает всего лишь около 300 женщин, большую часть которых составляют заболевшие венерическими болезнями или забеременевшие...»

Василий Горн, возглавлявший с 1907 по 1918 газету «Псковская жизнь», видел многое из того, что сделал Булак-Балахович в Пскове в 1919 году своими глазами. Позднее Горн станет официальным представитель Северо-Западного правительства в Эстонии, государственным контролёром Северо-Западного правительства, войдёт в комитет русских эмигрантов в Эстонии. Горн, как и Борис Семёнов, о котором я писал здесь 15 декабря, несколько лет жил в Праге, входил в Пражский союз писателей. Большевикам он точно не сочувствовал. О Булак-Балаховиче в Пскове он написал целую главу в своей книге:  «...Человек лет 35-ти, среднего роста, сухая военная выправка, стройный, лицо незначительное, широкие скулы..., руки грязные; казацкого типа военный сюртук... Говорит с польским акцентом, житейски умен, крайне осторожен, говорит без конца о себе в приемлимо-хвастливом тоне. Болтает, перескакивая с темы на тему, пьет мало... Утро следующего дня сразу показало нам - псковичам, какого рода порядки привез в Псков Балахович. Опять толпы народа в центре и на базаре. Но не слышно ликующих победных криков, нет и радости на лицах. Изредка мелькнет гаденькая улыбка какого-нибудь удовлетворенного в своих чувствах дубровинца, мелькнет и поскорее спрячется. Большинство встречных хмуро отмалчивается и неохотно отвечает на вопросы. - Там, - говорит мне какая-то женщина, - идите на площадь, и на Великолуцкую... Я пошел и увидел. Среди массы глазеющего народа высоко на фонаре качался труп полураздетого мужчины. Около самого фонаря, видимо, с жгучим любопытством, вертелась разная детвора, поодаль стояли и смотрели взрослые. День был ненастный, дул ветер, шел дождь, волосы на трупе были мокрые. Помню, что я не мог без содрогания смотреть на эту ужасную картину и бросился с площади на тротуар. Там стояли какие-то люди, и один из них, обращаясь ко мне, сказал: «Зачем это? Кому это нужно? А дети, - зачем им такое зрелище?..» В тот день еще висело четыре трупа на Великолуцкой улице, около здания государственного банка, тоже на фонарях один за другим в линию по тротуару. Народу впервые давалось невиданное им доселе зрелище, инициатива которого всецело принадлежала «белым». Насколько помню, вначале было такое впечатление, что толпа просто онемела от неожиданности и чрезвычайной остроты впечатления, но потом это прошло. Постепенно, изо-дня в день, Балахович приучил ее к зрелищу казни, и в зрителях этих драм обыкновенно не было недостатка. Некоторые часами ждали назначенных казней. Вешали людей во все время управления «белых» псковским краем. Долгое время этой процедурой распоряжался сам Балахович, доходя в издевательстве над обреченной жертвой почти до садизма. Казнимого он заставлял самого себе делать петлю и самому вешаться, а когда человек начинал сильно мучиться в петле и болтать ногами, приказывал солдатам тянуть его за ноги вниз. Часто, прежде чем повесить, он вступал в диспуты с жертвой...».

Слова Василия Горна подтверждаются рассказами других свидетелей.

По поводу нравов Гражданской войны... Кто только не отметился в этой войне как вешатель. Вот по какому поводу вспомнил о Булак-Балаховиче Ульянов (Ленин): "Принять военные меры, т.е. наказать Латвию и Эстляндию военным образом (например "на плечах" Балаховича перейти где-нибудь границу на 1 версту и повесить там 100-200 чинвников и богачей". Во второй записке, посланной Лениным, добавляется некоторая конкретика: "Прекрасный план. Доканчивайте его вместе с Дзержинским. Под видом "зелёных" (мы потом на них и свалим) пройдём на 10-20 вёрст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия 100000 рублей за повешенного". Они вешали, расстреливали, а потом сваливали друга на друга, оправдывая всё это какими-то высокими целями.

«Я нарочно остановился подробнее на псковских казнях, - написал бывший редактор «Псковской жизни». - То, что творил в Пскове Балахович и его присные, я думаю, превзошло все меры жестокости «белых», когда-либо и где- либо содеянные. Балахович не только глумился над казнимыми в последний их смертный час, но он, попутно садически растлевал чистые души глазеющих на казнь малышей, а в толпе темной черни культивировал и распалял самые зверские инстинкты. Этот несомненно больной офицер совершенно не понимал, что самым фактом публичности казней, их кошмарной обстановкой он не утишал разбуженного в человеке зверя, а наоборот, как бы поставил себе определенной задачей - возможно дольше поддержать это зверское состояние в человеке. Большевики не остались в долгу: они превосходно использовали казни Балаховича в своих прокламациях к белым солдатам. Белому командованию вскоре пришлось пожать горькие плоды этой агитации...».

Не уверен, что вся эта информация - достаточное основание для того, чтобы публиковать статьи с такими названиями как «Станислав Булак-Балахович - наш национальный герой», как это сделал Анатолий Грицкевич (доктор исторических наук, профессор кафедры истории Беларуси и музееведения в Беларусском университете культуры и искусств, действительный член Международной Академии Наук Евразии).

Люди, считающие Булак-Балаховича национальным героем (только каким - русским? белорусским? польским? эстонским? всеобщим?) считают, что эта фигура может сплотить разные народы. Тем более что погиб-то он после того, как Варшава капитулировала, а Балахович создал там подпольную военную организацию. 10 мая 1940 года Булак-Балаховича застрелили при попытке задержания то ли агентами гестапо, то ли немецким патрулём неподалёку от дома на Саской улице, 103, где он жил. Возле города Беловежье поставлен памятник братьям Станиславу и Юзефу Булак-Балаховичам (тоже воевавшему под Псковом), и их солдатам. Мемориальная доска в память о генерале Булак-Балаховиче висит на здании православной духовной семинарии. Если перевести с польского, на ней написано: «Генерал Войска Польского Станислав Булак-Балахович (1883-1940). Командующий белорусской союзной армией, сражавшейся за независимость Польши в войне 1920 года. Создатель и командир Отдельной специальной группы, принимавшей участие в обороне Варшавы в сентябре 1939 года. После капитуляции создатель «Военной конфедерации». Предательски убит 10 мая 1940 года в Саской Кемпе».

 

18 декабря, 2016 г.

Пришвина я упоминал здесь, когда писал о Яне Райнисе (12 октября). Они, судя по всему, проходили по одному делу и сидели в одних и тех же тюрьмах - в Риге и Митаве (за «пропаганду социал-демократических идей»). Это было в позапрошлом веке - в 1897 году.

Михаил Пришвин был очень последовательный человек. Долгое время его знали только по тем книгам, которые он издавал. Они были посвящены природе. «Край непуганых птиц», «Золотой луг», «Кладовая солнца»... Помню, как я летом после окончания первого класса впервые с мамой отправился в дальний полёт на Ан-24 рейсом «Псков - Минеральные Воды» с посадками в Ростове-на-Дону и Харькове. Со мной была книга Пришвина «Кладовая солнца» - для надёжности.

Последовательность Пришвина видна по его дневникам. Они уникальны - потому что он вёл их большую часть жизни. Они едва поместились в пятитомник. В них история не только жизни Пришвина, но история нашей страны - начиная с 1905 года и заканчивая 1954 годом. Целых полвека. В отличие от многих своих коллег-писателей Пришвин революцией 1917 года никогда не восторгался, и разочаровываться ему не пришлось. Были и те, кто воспринял революцию с ненавистью, а потом притерпелся и даже полюбил (или сделал вид, что полюбил). Такие попадались даже среди белоэмигрантов. Они воевали с большевиками, а потом их идеи пропагандировали. Пришвин тоже на них не похож.

Одна из причин, по которым он уцелел в сталинские времена, была в том, что Пришвин не приближался к власти слишком близко. Некоторые в последствии расстрелянные писатели дружили с чекистами, всё время мелькали на партсобраниях, занимались разоблачениями «врагов» и неизбежно оказывались в поле зрения тех, кто время от времени проводил чистки. А Пришвин в это время находился в стороне, бродил где-нибудь в северных лесах или на Кавказе с фотоаппаратом. Вёл дневник. Публиковал аполитичные детские книжки о птицах и животных.

Вот одна из записей его дневника. Это не 1917 год, не 1918, а 13 августа 1951 года. О чём пишет в самую глухую сталинскую пору орденоносный писатель (Пришвин получил орден «Знак Почёта» в 1939 году и орден Трудового Красного Знамени в 1943 году)? Вот о чём: «Тяжело думать, что революция, начиная с Октября и до сейчас, не дала мне малейшей радости жизни, и я радовался как бы преодолевая тяжкую болезнь революции. И в то же время я никогда не желал быть где-нибудь в другом месте, в каких-нибудь счастливых местах без революций. Всё время внутри революции я сохранялся, как спящая почка будущего. Мои произведения зеленели тоже как бы из спящих почек, и, вопреки всему, спящие почки хранят будущее... Конечно, не вкуси я в юности марксизма, задень меня революция хоть бы чуть-чуть, я не мог бы написать своих вещей о природе. И то же самое, не переживи я в юности эту же самую революцию в своём кружке (1895 год), я не посмел бы себя так свободно и независимо держать в наше время».

В одном абзаце отражена почти вся его жизнь и его убеждения.

В юности Пришвин жил неподалёку от Псковской губернии - в Риге. Там он учился в Рижском политехникуме. Но рассказ «Лисичкин хлеб», навеянный впечатлениями Пришвина от поездки в Струги Красные (бывшие Струги Белые), появился совсем в другие времена - в конце тридцатых. Впервые он вышел  в журнале «Новый мир» (№ 5, 1939 год) с подзаголовком: «Книга рассказов». Во вступлении сказано: «Все эти рассказы явились на свет в поисках идеального рассказа для детей. А идеальным рассказом я считаю одинаково интересный рассказ для всех поколений. В своих поисках я исходил не от русской сказки и не от Льва Толстого в его рассказах о природе. Близости к детям я достигал, стараясь рассказывать им не о чём-нибудь поучительном, а о собственных своих играх взрослого человека...».

Героиня маленького рассказа - маленькая Зиночка из деревни Гари. Михаил Пришвин дружил с её отцом Василием Волковым. Знакомство произошло после того, как Пришвин увидел, что Василий Волков переносит мальков форели из маленьких речных луж в более глубокие места.

Позднее повзрослевшая Зинаида рассказывала, что чуть не утонула в пруду, доставая упавшую туда «ягодку-малинку для дяди Миши», то есть для Пришвина. «Твой подарок, Зиночка, я никогда не забуду, - сказал её писатель. - Учись скорее читать. «Лисичкин хлеб» - это мой подарок тебе, милая ягодка».

В рассказе автор говорит Зиночке об обитателях леса: «...И рассказал ей про тетерева: как он живёт в лесу, как бормочет весной, как берёзовые почки клюёт, ягодки осенью в болотах собирает, зимой греется от ветра под снегом. Рассказал ей тоже про рябчика, показал ей, что серенький, с хохолком, и посвистел в дудочку по-рябчиному и ей дал посвистеть. Ещё я высыпал на стол много белых грибов, и красных, и чёрных. Ещё у меня была в кармане кровавая ягодка костяника, и голубая черника, и красная брусника. Ещё я принёс с собой ароматный комочек сосновой смолы, дал понюхать девочке и сказал, что этой смолкой деревья лечатся.

- Кто же их там лечит? - спросила Зиночка.

- Сами лечатся, - ответил я. - Придёт, бывает, охотник, захочется ему отдохнуть, он и воткнёт топор в дерево и на топор сумку повесит, а сам ляжет под деревом. Поспит, отдохнет. Вынет из дерева топор, сумку наденет, уйдет. А из ранки от топора из дерева побежит эта ароматная смолка и ранку эту затянет.

Тоже нарочно для Зиночки принёс я разных чудесных трав по листику, по корешку, по цветочку: кукушкины слёзки, валерьянка, петров крест, заячья капуста. И как раз под заячьей капустой лежал у меня кусок черного хлеба: со мной это постоянно бывает, что, когда не возьму хлеба в лес - голодно, а возьму - забуду съесть и назад принесу. А Зиночка, когда увидала у меня под заячьей капустой чёрный хлеб, так и обомлела:

- Откуда же это в лесу взялся хлеб?

- Что же тут удивительного? Ведь есть же там капуста!

- Заячья...

- А хлеб - лисичкин. Отведай. Осторожно попробовала и начала есть...».

По поводу хлеба... Из  дневников Пришвина можно выудить так много интересных исторических цитат, что большинство приводить бессмысленно. Лучше почитать дневники. Подряд. И всё же самые для меня интересные записи - не те, где Пришвин записывает свои мысли о происходящих событиях, а те, где он фиксирует в свойственном ему стиле наблюдения. Вроде бы мы об этих событиях многое знаем, но, как правило, из дневников политиков - большевиков, меньшевиков, эсеров, монархистов.... А какими глазами смотрел на это такой писатель как Пришвин? Какой он увидел Февральскую революцию и её знаменитые хлебные очереди?

«26 февраля 1917 года. Сегодня 26-го все газеты не вышли... Знакомые барышни стоят в очереди за хлебом - вы как сюда попали? «Мы шли на выставку Союза художников, смотрим - очередь коротенькая, и стали. Мы всегда, как увидим коротенькую очередь, за чем бы ни шли - остановимся». Как птички... Приходим на выставку с кусочками чёрного хлеба - хлеб этот для дома, для семьи, а вот картины для себя: то хлеб, а то совсем другое, и та барышня милая, что стала в очередь из-за хлеба для семьи, мила...». Это и есть Пришвин. Перекликается с «Лисичкиным хлебом». Как птички...

В том же предисловии к рассказам из «Нового мира» 1939 года  Пришвин объясняет суть своего литературного метода: «Давным-давно, будучи ещё сам ребёнком, я заметил, что взрослые играют ещё гораздо более детей и тратят денег на свои игрушки гораздо больше, чем для детей. Так почему же нам надо рассказывать детям непременно о полезном и поучительном? Надо рассказывать, по-моему, прежде всего, искренно детям, как взрослым, считая их в деле оценки художественного произведения, сказки, полноправными гражданами. Вторым целебным источником в моих поисках были разговоры людей между собой, когда они бывают лицом к лицу. В этих разговорах, в ритме их речи мне постоянно слышится сказка и, даже больше, чудится мне какая-то сила неоткрытая, подобная свету, если бы мы были слепые; чувствуешь какое-то светлое пятно и ощупью идёшь к нему с пером, как слепой идёт по свету с костылём».

Пришвин не был человеком, который отгородился от внешнего мира, сознательно не замечая того, что происходило в стране. Наоборот, он происходящее методично фиксировал - словами и на фотографическую плёнку. Фактически он фиксировал преступления - варварское разрушение исторических памятников, храмов...: «Наша республика похожа на фотографическую тёмную комнату, в которую не пропускают ни одного луча со стороны, а внутри всё освещено красным фонариком», - записал он в дневнике.

Конечно же, Пришвин в своём тайном дневнике записывал не только то, за что можно было угодить в тюрьму. У него полно таких вот высказываний: «Кто человека понимает, уважает, тот и самовару не даст убежать».

Есть одно высказывание Пришвина, которое, на мой взгляд, сейчас как никогда актуально. Сегодня у нас любят во всеуслышание порассуждать о «великой миссии» России. Это не обязательно милитаристская идеология. С той же миссионерской уверенностью высказываются вполне мирные люди, которые, тем не менее, убеждены, что у России есть некая особая миссия (в музыке, литературе, спорте...). Вот что записал Пришвин 21 мая 1950 года: «Слова Белинского, что Россия скажет миру новое слово... Моя родная страна скажет новое слово, чем укажет путь всему миру. А разве немец не так тоже думал, англичанин, француз? Путь веры в миссию своей страны кончится непременно войной...».

Пришвин не был только добрым дедушкой, который рассказывает занимательные истории маленьким детям. Вот что он написал об одной из своих встреч с писателем Борисом Пильняком (расстрелянным в 1938 году): «... вечером после заседания правления Федерации} у Воронского встретил Пильняка и наконец-то отвёл себе душу: совершенно серьёзно и самыми поносными словами я изругал его и как человека и как писателя. В ответ на это он уговорил меня ехать к нему в гости пить ликёр, мне было совестно отказаться. Был у него, ночевал, выслушал его исповедь: признался в дружбе с генералом от ГПУ, раскаялся в своём поведении и т. п. В конце концов у меня осталось, будто я был у публичной женщины и не для того чтобы воспользоваться ей, а только выслушать её покаяние...».

Не раз появляется у Пришвина слово «погром».  Он задаёт себе вопрос: «Всегда ли революцию сопровождает погром («грабь награбленное»)? А в другом месте пишет более развёрнуто: «Погром. Когда бьют без разбора правых и виноватых, и вообще всякие меры и даже закон, совершенно пренебрегающий человеческой личностью, носят характер погрома. Ужас погрома - это гибель «ни за что, ни про что» (за грехи предков). «Грабь награбленное» - это погром. И так, наверное, всегда погром является непременным слугой революции и возможно представить себе, что погром иногда становится на место революции. Нынешний погром торгового класса ничем не отличается от еврейского погрома и может кончиться еврейским погромом в собственном смысле слова, потому что евреи были торговцами с древнейших времен. Говорят, будто из Москвы начали высылать множество евреев...». Это дневник 1930 года. В начале того года у Пришвина много таких горьких записей:

«Сколько лучших сил было истрачено за 12 лет борьбы по охране исторических памятников, и вдруг одолел враг, и всё полетело: по всей стране идёт теперь уничтожение культурных ценностей, памятников и живых организованных личностей».

«Сильнейшая центральная власть и несомненная мощь красной армии - вот всё «ergo sum» коллектива советской России. Человеку, поглощённому этим, конечно, могут показаться смешными наши слёзы о гибели памятников культуры. Мало ли памятников на свете! Хватит! И правда, завтра миллионы людей, быть может, останутся без куска хлеба, стоит ли серьёзно горевать о гибели памятников?»

«Не то замечательно, что явился негодяй - ими хоть пруд пруди! - а что довольно было ему явиться и назвать дом учёных контрреволюционным учреждением, чтобы вся Москва начала говорить о закрытии дома учёных. По всей вероятности, такое же происхождение имеют и все нынешние зверства в отношении памятников искусства: причина гибели, например, нашей колокольни вернее всего заключается в собаке, подобной проф. Коровину, тоже, какой-нибудь негодяй из семинаристов, спасая свою шкуру, воинствует в безбожии, а мы, запуганные, забитые воображаем себе какую-то непреодолимо великую силу разрушения, проносящуюся над нашими головами».

Сопротивлялся ли этому Пришвин? Ещё как. Но это не был лобовой удар. Когда большевики стали запрещать рождественские ёлки, то Пришвин писал, что не смогут же они запретить все деревья в стране. Красоту запретить нельзя. Да и слово любви можно только слегка заглушить. «Удались снимки медведя, - записал Михаил Пришвин. - Идея моя ввести в действительный зимний лес игрушку оказалась блестящей. Если не попаду в погромную полосу и не пропаду, оставлю после себя замечательную детскую книжку, моё слово любви, может быть, в оправдание всей жизни, может быть, так без всего: удалось и «ша!» (... и точка!) (раз-два и в дамки)".

Раз сто я от разных людей слышал одно и то же: эти люди, а эти - нелюди. С одними жестоко поступать можно, а с другими - нельзя. Уничтожать надо нелюдей, зверей... Примерно так рассуждали и продолжают рассуждать те, кто готов уничтожить настоящего или мнимого врага в два хода. Первый ход: он не человек. Второй ход: делай с ним всё что хочешь. 

Мы умеем отличать волка от ягнёнка. Мы умеем отличать паука от мухи. А вот что об этом написал знаток зверей и птиц Пришвин: «Плохо у нас, много хуже, чем у птиц, там птицы мирные и хищники так резко отличаются, издали видно, где ястреб летит, какой голубь сидит наверху дерева, у нас всё смешано, и хищники-люди, домогатели власти вид имеют совершенно такой же, как и мирные люди».

19 декабря, 2016 г.

Без Горна никак. Василий Горн, словно связующее звено. Он объединяет несколько тем воедино. С ним, так или иначе, связаны многие герои предыдущих записей. Начиная от газеты «Искра» и заканчивая Булак-Балаховичем. Революционеры, контрреволюционеры, журналисты, поэты, прозаики, бандиты... Чтобы присмотреться ко всему этому, надо обратить внимание на Василия Горна, который умер в эмиграции в Праге в 1938 году, но долго жил и работал в Пскове.

Самая известная книга Василия Горна - «Гражданская война на северо-западе России». Её он издал в 1923 году в Берлине, в предисловии сожалея, что технические возможности не позволили автору написать книгу раньше - потому что материалы были труднодоступны. Однако главный материал этой книги - сам Горн, очевидец и участник многих описываемых событий. Предваряется текст книги пушкинской фразой «В одну телегу впрячь неможно коня и трепетную лань...». Как оказалось - можно. Бывший редактор газеты «Псковская жизнь» Василий Горн написал книгу, которую оценили люди противоположных взглядов. Невиданное дело, белоэмигрант, открыто выступавший против советской власти, издал книгу за рубежом, а её отрывки публикуются в советских газетах и книгах. Причина в том, что Горн старался написать правдивую книгу. Всю её большевики издавать не собирались, но отдельные эпизоды их вполне устраивали. В частности, описание событий, происходивших в Пскове в 1919 году. Не всех, но некоторых, - связанных с Булак-Балаховичем, о котором я писал здесь 17 декабря. Горн рассказал о том, что видел на летних псковских улицах своими глазами. Описал палаческие наклонности этого белого офицера, перешедшего со своей частью Из Красной Армии. Горна за это потом не только упрекали, но и обвиняли во лжи. Кстати, обвинения продолжаются до сих пор. Дескать, Булак-Балахович был им оклеветан. Однако попытки показать Горна лжецом, на мой взгляд, неубедительны.

Если бы только один Василий Горн из каких-то своих личных побуждений рассказывал о жестокости Булака-Балаховича. Но ведь об этом свидетельствовали десятки людей - представителей разных, часто враждебных друг другу сил. Более того, сам Балахович этого тоже не скрывал, а наоборот - гордился. К тому же, те, кто обвиняет Горна во лжи, делают это неубедительно. Они ведут себя примерно так, как ведут себя сегодня сталинисты. Сталинисты говорят, что репрессированных были не десятки миллионов, а «всего лишь» несколько миллионов - да и то, наказанных «за дело». Балахович - фигура меньшего масштаба, поэтому о нём говорят, что он вещал не так уж и много (приводится даже список из фамилий лично им повешенных). Оправдание для него приготовлено такое: а как было поступать иначе? На то и Гражданская война. Но казнил он избирательно, чуть ли не из гуманных соображений. А Горн его попытался опорочить.

Типичный пример такого отношения к Василию Горну - статья Сергея Зирина «О судопроизводстве и самосуде белых». Аргументы Зирина такие: а как надо было себя вести, если враги-большевики открыто гордились своими зверствами? (Приводится пример статьи председателя Петроградской ЧК Глеба Бокия, опубликованной  в газете «Северная коммуна»; в ней сообщалось о расстреле 512 человек, обвинённых в контрреволюции). А потом идёт список повешенных или расстрелянных Булак-Балаховичем: Андреев, Голубев, Аршевская, Баренов... Автор считает, что погибших мало. Всего 134 человека, а то и меньше: «В результате коммунистам удалось составить список из 135 человек. Но поскольку в настоящем списке дважды фиксируется одно и то же лицо: Воробьев Пётр Гаврилович (дважды повешенный Балаховичем на Сенной площади), то следует считать не 135, а 134 жертвы. Из этого списка явствует, что 30 человек казнил атаман Булак-Балахович или его подчиненные, 11 человек из 30 указаны в списке, как повешенные или расстрелянные Балаховичем на Сенной площади в Пскове. Жертвы в количестве 19 человек из 30 зафиксированы в списке, как казненные в Гдове и селах Псковской губернии. Из общего списка 104 человека указаны, как члены ВКП (б) и красноармейцы, погибшие в боях на территории Псковской губернии, на других фронтах Гражданской войны, либо явившиеся жертвами крестьянского самосуда - так называемых "зелёных"»,

Зирин пишет, что «утверждение Василия Леопольдовича Горна» по поводу зверств Балаховича «не соответствует действительности. Недаром его отстегал стеком русский офицер в декабре 1920 года в Ревеле за распространение разного рода инсинуаций в отношении Северо-Западной Армии». 

То, что какой-то офицер ударил Горна тростью по лицу, вовсе не опровергает его слов. У Булак-Балаховича было много поклонников и сообщников в Ревеле. Он сам там жил в гостинице, пока не перебрался в Польшу. Все оставшиеся в живых его сообщники теоретически могли написать мемуары, в которых представили бы Балаховича незапятнанным и бескорыстным борцом за идею. Однако есть множество других свидетельств - официальных и неофициальных. Польских, советских, белогвардейских... И в них Булак-Балахович однообразно жесток.

И вообще, непонятно, как одно зверство может оправдывать другое. Одни убили 500, а другие «всего» 100. Значит ли это, что вторые гуманнее первых в пять раз? А если мы проведём математическое действие - сокращение, то получится, что одни умертвили 400, а вторые вообще никого. Так, что ли, получается?

Защитники Булак-Балаховича приводят такие вот свидетельства: «Внук запечатлел в своей памяти рассказы своего деда, очевидца казней Балаховича в Гдове: «Мой дед рассказывал, как белогвардейцы собрали на центральной площади жителей города (в числе коих был и он) и публично на виселице казнили советских большевистских руководителей, среди которых оказался и один китаец. Он работал в местном ЧК палачом - пытал и расстреливал обитателей подвалов здания ЧК. Работал честно за паек, трудовой дисциплины не нарушал. То есть по китайским понятиям был он работником на редкость хорошим. Однако ситуации в стране он вполне не понимал, по-русски почти не говорил, а потому всё никак не мог взять в толк, за что же это его так сурово собираются наказать виселицей. Пытаясь оправдаться, обращаясь к военным (тоже ведь русские, новые хозяева города, и чёрт их разберёт, что им надо - работал бы столь же честно и на них, зачем казнить-то?!) он все лопотал с сильным акцентом: "Лаботала-лаботала... лаботала-лаботала..."».

Мысль проста - казнили заслуженно. Китайцев и прочих «интернационалистов». Тем более что публичная казнь к 1919 году уже страха в народе не вызывала. Скорее, любопытство. 

Кстати, о любопытстве писал и Василий Горн, когда говорил о том, что среди зевак во время псковских публичных казней было много детей. Горн считал это развращением.

Сергей Зирин в своей статье пишет: «Юный доброволец вспоминал о майских казнях во Гдове: «Брожу по городу... Жаркий солнечный день. По голубому небу медленно плывут причудливые облака. Около старого крепостного вала расправа: расстрелы. На траве бесформенная масса человеческих тел, облитых кровью с перемешанными серыми комочками мозгов. От времени до времени в этой массе судорожно двигается рука или нога. Голов не видно...». 

Не думаю, что такая сцена может кого-то оправдать - белого или красного.

«В стороне сидят или стоят люди, ожидающие своей очереди. Они не торопясь, раздеваются и, оставшись в одних рубахах, подходят... Залп из шести винтовок в головы. Снопы вылетающих мозгов, ноги подкашиваются, они падают. Остальные медленно раздеваются, расшнуровывают башмаки... Опять залп. Среди расстреливающих узнаю мальчишку с карабином из передней ЧК. Сейчас он в солдатской форме с жёлтыми погонами. Становится дурно от этой картины, ухожу. А по голубому небу всё так же медленно плывут причудливые облака». Что из сказанного следует? То, что среди расстрельной команды «мальчишка» в жёлтых погонах, которые носили нижние чины Георгиевского полка Северо-Западной армии генерала Юденича, в которой тогда служил Булак-Балахович.

На мой взгляд, это подтверждает слова Горна о том, что публичные казни только озлобляли и пользы не приносили. Во всяком случае, пользы противникам Советской власти, которой в 1917-1918 году служил Булак-Балахович. Вначале выполнил приказ Троцкого, а потом вдруг переметнулся к белым. А победили те, кто контролировал столицы.

И в этом смысле книга Горна, которую с готовностью принялись цитировать большевики, лишь объясняет - почему Красная Армия в то время оказалась сильней. В том числе и потому, что какой-то принципиальной разницы между красными и белыми многие не видели. Часто люди переходили на противоположную сторону. Это, конечно, касается не только одного Балаховича.

Вот как начинает свою книгу Горн, описывая воскресный солнечный день 25 мая 1919 года - день, когда большевики спешно покидали Псков, сдав его белым:

«Всюду шла какая то нервная и бессмысленная возня. По улицам небольшого Пскова метались вооруженные до зубов встревоженные большевистские комиссары, по трамвайной линии ходили непривычные для глаза в город железнодорожные товарные вагоны. В воздух повисло жутко-напряжённое настроение. И только местные городские старожилы, при встрече друг с другом, опасливо оглядываясь по сторонам, не без тайной радости обменивались свежей новостью: «идут!»...

На горизонте города в ясном небе в разных направлениях то и дело вскакивали маленькие комочки белого дыма и, быстро тая, исчезали. То рвалась за городом «белогвардейская» шрапнель.

Большевики спешно эвакуировались.

Собственно, кто «шёл» - толком сначала не знал никто из обывателей. Одни говорили, что это возвращаются прогнанные в ноябре немцы, другие, что на выручку идут «наши», некоторые же уверяли, что идут эстонцы, либо латыши. Только позднее от большевиков стало известно, что на западном фронте произошла «измена»: часть красной эстонской дивизии, заслонявшей Псков со стороны Эстляндии, внезапно перешла к «белым», город вдруг оголился, и к нему быстро продвигаются войска эстонской республики, о которой впервые услышали псковичи».

Понятно, почему большевикам понравились многие страницы этой книги.  В ней некоторые представители белого движения выглядят неприглядно. («Интендант 1-й стрелковой дивизии кап. К. Шахурин окончательно проворовался. Контроль уличил его в продаже казённой муки на сторону и в присвоении оставленного отступающими большевиками разного более или менее крупного имущества»). Таких картинок у Горна многоОн занимал высокий пост в Северо-Западном правительстве, одно время был государственным контролёром Северо-Западного правительства и мог на основе личного опыта рассказать о нравах, царивших тогда в Риге, Ревеле... «...скандальная история получилась с вербовкой добровольцев в армию в Риге, - писал Василий Горн. - Генерал, заведующий там вербовкой, состоял, правда, в непосредственном подчинении адмиралу Колчаку, но набираемые солдаты направлялись в нашу армию, со стороны ген. Юденича, видимо, отпускались туда какие-то денежные суммы, а все неблаговидности проделывались на глазах английских офицеров нашего побережья. Проделка состояла в том, что, получая от англичан в Риге полное довольствие на триста добровольцев, вербовочный генерал на самом деле имел лишь около сотни их, да и те не получали всего того богатства, которое отпускали англичане. Вербовочному бюро были переданы два ящика коньяку, табачные изделия, сахар, бисквиты, белая мука, консервы, сыр, маргарин, сало, фасоль и др. предметы, при чем табачные изделия частью пожертвовали рижские табачные фабриканты. Львиная часть добра или распродавалась, или потреблялась бюро лично, а под видом добровольцев на английский транспорт, направлявшийся в конце августа 1919 г. в Гунгербург, посадили разных чиновников, отправлявшихся в Ревель в надежде найти какую-нибудь службу у сев.-зап. правительства, ехавших из отпуска или командировок наших офицеров и даже несколько спекулянтов, которых около Ревеля на железной дороге поджидал товар и которые, конечно, ни минуты не думали класть свой живот на поле брани. Скандал произошел еще в море, когда выяснилось, что корабль не зайдет в Ревель, а доставит всех «добровольцев» в район армии - в Гунгербург. Особенно, конечно, вопияли спекулянты и чиновники, обманутые в своих действительных намерениях...».

Это уже не зверства взбесившегося офицера. Это корысть, когда «защитники Отечества» стремятся урвать хотя бы кусочек. Обывателям такие вещи бросались в глаза прежде всего. Это было моральное разложение.  Сведения Горна  ценны потому, что он не ставит задачи опорочить кого-то. Но определённо он старался разобраться в причинах поражения. И сваливать всё на кровавую ЧК было бы неразумно. Но ЧК от таких свидетельств Горна не стала менее кровавой.

Пока одни наживались, другие бедствовали. Им даже толком не во что было одеться. Участник этих событий Леонид Зуров, о котором и писал здесь12 декабря, вспоминал:  «Брюки он (солдат Ливенского полка Северо-Западной армии Юденича - Авт.) надевает так: сначала одну штанину, потом другую. Они у него так сносились, что трудно узнать, что было раньше. Сапоги без подошв...»«...выдавали белье, отбитое у большевиков, мне досталась рубаха. Все сильно обносились, но не хотят раздевать убитых... Вчерашние пленные одевались, раздевая новых», - рассказывал стрелок 1-го батальона Aнатолий Енш».

«Сегодня был парад части 1-го полка по случаю их полкового праздника. Много... босых на параде и одеты, как шайка, а не как армия...», - написал в донесении от 12 сентября 1919 года командир Ливенского отряда Климент Дыдоров. И он же сообщал: «Одно время первый полк считался полком мародёров, и только покойник Ф.В. Раден (Фердинанд Раден - командир Либавского полка, погибший в бою 24 октября 1919 г. под Петроградом - Авт.) и в корне изменил хозяйственную часть... и восстановил репутацию полка, особенно, лихими действиями...». Не уверен, что репутацию можно было восстановить.

Уже упомянутый Анатолий Енш (бывший студент, вольноопределяющийся 1-го Ливенского полка СЗА), написал в дневнике осенью 1919 года: «Убивали, чтобы не быть убитым... На фланге налево вплотную подошли, хватали за штыки. Командир батальона пал с застывшей улыбкой и пробитой головой - он не ложился. Дырявым мешком вздувалось тело впереди. Тот солдат не добежал пяти шагов от красных к белым, волоча пулемёт. В лужу под мостом забился раненый и поросёнком визжал. Штыком его достали, он был комиссар. Как туман, упала тишина и завязла в ушах, снопами лежали убитые».

Самое оживлённое время при таких обстоятельствах - когда одни уходят, а другие ещё не пришли. «Высунувшись немного погодя осторожно из окна на улицу, я увидел каких то баб, спешно тащивших на тележках и за спиной мешки с мукой, с картофелем и прочей снедью - очевидно грабились где-то оставленные большевиками продовольственные склады, - рассказывал Горн. - Поравнявшись с моим окном, бабы весело закричали мне: «не бойтесь, барин, теперь ничего, бежали дьяволы, беленьние пришли!» Невольно всплыла в памяти другая, аналогичная картина. Ровно полгода назад, 25 ноября 1918 г. Псков брали у немцев большевики. Пользуясь промежутком между уходом одних и приходом других, вот такие же бабы спешно грабили оставшиеся после немцев склады, весело ободряя себя восторженными восклицаниями: «Слава Богу, красненькие пришли!»

Около 9 час. вечера в город появились цепями эстонские патрули. Псков пал в гражданской войне третий раз...».

К книге Василия Горна прилагались всевозможные прокламации, выпущенные Северо-Западным правительством. Это были обычные агитки наподобие тех, что выпускали в то же самое время большевики: «Спешите же и вы сбросить с себя иго коммунистов и свои силы направить для строительства новой светлой лучезарной жизни, которая уже не за горами и яркая звезда которой разгорается все ярче и ярче (Отдел Агитации и Пропаганды при Совете Министров Правительства Северо-Западной Области России)». Контраст между такими заявлениями о строительстве новой светлой лучезарной жизни и реальной жизнью с похождениями Булак-Балаховича, бедностью и коррупцией был так велик, что, в конце концов, обещанная «яркая звезда» совсем потухла.

Если же вернуться к началу жизни Василия Горн в Пскове, то здесь он появился, как и многие другие критики царского режима, - потому что его сюда сослали. Вначале в 1899 году исключили из Ярославского юридического лицея за антигосударственную деятельность, а потом отправили в Псков под надзор полиции. Таких как он в разные годы в Пскове было довольно много, но редко кто потом здесь оставался надолго. Возвращались к себе домой, отправлялись в столицы или эмигрировали. Но Горн мало того что остался на несколько лет, но постепенно стал заметной фигурой. Первоначально революционной деятельностью продолжал заниматься, входя в социал-демократическую партию. С 1901 года входил в состав Псковской группы содействия газете «Искра». Среди тех, кто имел отношение к созданию в Пскове газеты «Искра», впоследствии оказалось много тех, кто был противником Советской власти и лично Ульянова (Ленина) (о Потресове читайте здесь 31 августа, о Струве 25 октября, а о Мартове 24 ноября). Горн, разумеется, не был такой заметной фигурой, как Мартов, но меньшевиком после II съезда РСДРП тоже стал. И всё же главное его достижение - редактирование газеты «Псковская жизнь». К ней он имел отношение с 1907 по 1918 годы. 

«Псковская жизнь» была, наверное, одной из самых передовых газет губернии. Именно там появились публикации об  истязаниях в псковской каторжной тюрьме (читайте об этом здесь 27 июля - в тексте о Короленко). Именно в редакцию «Псковской жизни» в январе 1910 года пришёл за помощью Куприн, когда его обобрали в поезде по пути в Ригу. После этого прямо в редакции Куприн написал рассказ «В трамвае», опубликованный в «Псковской жизни» 21 января 1910 года. Свои первые стихи в «Псковской жизни» Наталья Павлович (читайте о ней 26 ноября). И так далее... 

Сосланный в Псков Василий Горн здесь прижился. Одно время был гласным Псковской городской думы, председателем финансовой комиссии (это позднее помогло ему в его ревизорской деятельности в правительстве Юденича). Правда, в Пскове он жил не всегда. С 1909 он был присяжным поверенным Петербургской судебной палаты, юрисконсультом... Но жизнь его всё равно снова привела в Псков. Ему выпала задача описать трагические месяцы Гражданской войны. Вернее, трагикомические. Например, такие: «Погоня за чинами имела впоследствии просто комические результаты. Благодаря системе взаимно-дружеского награждения к концу северо-западной эпопеи в армии (без преувеличения) появились полковники почти юношеского возраста, а генералов на всю армию в 17 тысяч штыков насчитывалось 34, не считая дюжины тех, которых умудрились испечь уже после ликвидации  армии». Тот же Булак-Балахович в Псковской губернии за короткий срок превратился в генерала.

В эмиграции Василий Горн жил в Эстонии, Германии, Чехословакии... Входил в Берлинский и Пражский союз писателей. Публиковался в газетах «Руль», «Свобода России», «Дни», «Эхо», «Голос минувшего»... Работал в газетном отделе Русского заграничного исторического архива в Праге.

...У Горна в книге «Гражданская война на северо-западе России» есть такой эпизод. Эстонцы отбивают штурм Пскова Красной армией. Но настроение в городе по-прежнему подавленное. До города доносится канонада. Перспективы неясные. И в это время отдел пропаганды белых выпускает очередное бодрое воззвание, начинающееся со слова: « «Генералиссимус» Троцкий отдал приказ: не позже вечера покончить с Псковом. Первоначально немногочисленная, выдвинувшаяся, изолированная кучка белых, казалось, была обречена на гибель. Но великая волна, несущая освобождение и свободное устроение России, недаром поднялась в древнем Пскове. Недаром на гребне волны этой гремит на всю северо-западную Россию легендарное имя народного героя «батьки» атамана Балаховича...». А заканчивается словами: «Партизаны, вперёд! Дальше и дальше, по дороге на Москву!..».

Чем ближе поражение, тем громче партизаны.

20 декабря, 2016 г.

О нём в шутку говорили: самый издаваемый автор после Ленина. Но это была не шутка. У каждого советского школьника имелись таблицы Брадиса. У меня тоже было несколько таких брошюр. Купленные только что и оставшиеся от родителей. Синусы, косинусы, тангенсы, котангенсы, значения от 181 до 360 градусов... Но самому автору этих таблиц Владимиру Брадису получить среднее образование удалось не сразу. Прежде чем закончить псковскую гимназию, он угодил в псковскую тюрьму.

Понятно, что он рано или поздно должен был попасть за решётку. В советское время об этом не любили говорить. Брадис был революционером, но не социал-демократ-большевиком, а эсером. Эсеры в начале прошлого века отличались своей приверженностью к индивидуальному террору, считая себя наследниками народовольцев (о Софье Перовской читайте здесь 4 декабря). Некоторые эсеры, как Каляев (читайте о нём здесь 2 декабря) перед покушением на Плеве, ненадолго приезжали в Псков. Многие революционеры родились в дворянских семьях или в семьях священников и стремились вести свою жизнь вопреки убеждениям своих родителям. У Владимира Брадиса другая судьба. Он шёл по стопам своего отца-учителя Модеста Брадиса. Так что в Сибирь они из Пскова отправились примерно в одно время - отбывать наказание. Сын вернулся, а отец нет.

Не совсем понятно, какой именно революционной деятельностью занимались члены партии социал-революционеров Брадисы до своего ареста. Сведений об их деятельности немного. Но, судя по сроку наказания, это были не слишком тяжкие преступления.

Псков в то время притягивал революционеров разных партий. Сказывалась близость Петербурга, Риги... Сюда многих революционеров ссылали, но даже в таком случае часто это был их осознанный выбор. Между несколькими предложенными городами они выбирали Псков - город в географическом смысле очень удобный. Но будущий учёный, педагог, математик, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР, член корреспондент Академии педагогических наук Владимир Брадис в Пскове родился - 23 декабря 1890 года.

Историю семьи Брадисов описывают по-разному. Одна из самых известных - это рассказ о том, как эстонцы Брадисы усыновили четырёхлетнего беспризорного мальчика Васю, найденного на улице после того, как его родители умерли от чумы. Мальчиком Васей был дед Владимира Брадиса. В семье Модеста Васильевича и Елизаветы Васильевны родилось шестеро детей, старший - Владимир, учившийся в Псковской мужской гимназии. Некоторое время Модест Брадис работал в Торошинском земском начальном училище, а потом он и Елизавета Брадис преподавали в расположенном в Пскове в Петровском посаде Александровском Петрово-Посадском училище. Это училище открылось на 25-летие с начала царствования Александра II. Через год царя убили народовольцы. Через шесть лет псковские купцы скинулись и установили в центре Пскова памятник царю-освободителю (по проекту Александра Опекушина). Через 39 лет - в январе 1919 года - большевики памятник Александру II разрушили, а то, что от него осталось, отправили «на производственные нужды».

Революционной деятельностью Владимир Брадис занялся, когда учился в Псковской мужской гимназии (он туда поступил в 1901 году), то есть во время Первой русской революции. В ноябре 1907 года его арестовали за участие в конспиративном кружке. Он распространял нелегальную литературу. За это он был исключён из гимназии, на здании которой теперь висит его мемориальная доска. В печально известном Псковском каторжном централе, где находились политические, Брадис сидел дважды. Когда он достиг 18-летнего возраста, его сослали в Сибирь в Тобольскую губернию под гласный надзор полиции - в Берёзов (самым известным ссыльным туда был Александр Меншиков, о котором читайте здесь 16 ноября). В отличие от сподвижника Петра I Меншикова, Брадис находился в менее благоприятных условиях - занимался сплавкой леса, подрабатывал репетиторством, отсылая часть денег в Псков матери, братьям и сёстрам. И всё же положение сосланных в Сибирь под полицейский надзор не было слишком тяжёлым. Условия позволяли заниматься самообразованием. Воспользовавшись этим, Владимир Брадис изучал в Сибири английский язык, математику...

Через некоторое время в Сибирь сошлют и его отца Модеста Брадиса. Он попадёт в Туринск. Однако в Сибири отец и сын всё-таки встретятся. Осталась даже их совместная фотография того времени. Это будет после того, как станет известно о тяжёлой болезни Модеста Брадиса. Сын попросит власти разрешить отбывать ссылку в Туринске, ухаживая за больным отцом. Когда Модест Брадис умрёт в Сибири, «Псковская жизнь» за 2 ноября 1910 года опубликует некролог.

27 июля 1909 года Владимир Брадис в письме рассказал о своём распорядке дня в ссылке: «Несмотря на то, что в моем распоряжении весь день - дни работы можно не считать, так как их бывает штук 7 в месяц - мне по-прежнему не хватает 24 часов, и я не прочь бы был, чтобы сутки увеличились. День у меня распределен приблизительно так. Встаю я, чтобы воспользоваться тишиной, пока сожители спят, в 4 или в 5 часов утра (ложусь в 8-9) и принимаюсь на свежую голову за самое утомительное, но и самое интересное - математику. Продвигается она у меня хорошо - кончаю первый том дифференциального исчисления (стр. 300) и проштудировал уже добрую четверть (150 стр.) курса аналитической геометрии. Когда утомлюсь - берусь, после отдыха, за чтение, преимущественно журналов. Прочитываю здесь «Вестник Европы», «Образование», «Русское богатство», «Современный мир». Часов в 10 утра поднимается наша публика и происходит чаепитие - я же в 6 часов пью молоко. Потом, если позволяет погода, отправляюсь на часок в лес: если не позволяет, то час-другой проболтаешься так, за разговорами и разными обыденными делишками. Затем сажусь за английский. Я уже писал вам, что самоучитель кончил... Теперь перевожу Милля, и идет это хоть и не особенно быстро - за все лето прочел стр. 60, но зато основательно: прочитываю, записываю перевод и проверяю себя по готовому. Исправлять приходится все меньше и меньше, а таких мест, чтобы я самостоятельно совсем не мог понять что-то, давно уже не попадалось. На это у меня каждый день уходит часа так четыре, с перерывом для обеда, который в 2-3 часа. Потом опять прогулка, чтение серьезное, конспектирование, записываю разные соображения и, конец всего, легкое чтение, которым служат романы Золя. Хочу с ним познакомиться. В библиотеке он нашелся. Нравится мне не особенно, хотя нового дает немало. Неделю тому назад добыл учебник стенографии (Битнеровское издание) и усердно зубрю его. Теоретическую часть уже прошел, остается только практика. Вещь довольно любопытная, не говоря уже о ее полезности»...

Гимназический курс Владимир Брадис закончил уже после ссылки, поступив в 1912 году поступить в Петербургский университет на отделение математики физико-математического факультета. А после окончания университета начал преподавать математику в Коммерческом училище при Путиловском заводе. Самостоятельное образование Брадиса оказалось настолько успешным, что он в 1914 году петербургское издательство П.И.Певина выпустила книгу  Э. Ф Найта «Революционный переворот в Турции» на 237 страницах. Книга была переведена студентом Владимиром Брадисом. И всё же он больше тяготел к математике. Впервые вышли его «Таблицы четырехзначных логарифмов и натуральных тригонометрических величин», известные как «Таблицы Брадиса», вышли в 1921 году. Потом они издавались названием «Четырехзначные математические таблицы». Труды его в СССР издавались регулярно: «Теория и практика вычислений», «Аналитическая геометрия», «Теоретическая арифметика» «Ошибки в математических рассуждениях», «Средства и способы элементарных вычислений» «Методика преподавания математики в средней школе»...

Когда Владимир Брадис вернулся из ссылки в Псков, его младший брат Николай как раз заканчивал учёбу в Псковской мужской гимназии, из которой исключили Владимира. Николай учился вместе со ставшими потом знаменитыми выпускниками: Юрием Тыняновым, Августом Летаветом, Львом Зильбером... Николай Брадис уйдёт добровольцем на фронт и погибнет в 1915 году. О нём мало что известно. Разве что можно прочитать отрывки из его фронтовым писем («Какая нелепая бессмысленная война, солдаты мира ждут с громадным интересом»).

В Псков Владимир Брадис с тех пор приезжал не часто, обосновавшись в Твери (Калинине). В основном, его приезды были связаны с юбилеями гимназии, из которой его исключили. Самые известные его приезды были в 60-е годы, когда Брадис выступал перед старшеклассниками, подарил музею школы № 1 (бывшей гимназии) свои работы и работы своего отца (по садоводству и огородничеству).

Кроме педагогической и научной деятельности Брадис занимался общественной деятельностью, был членом комиссии по расследованию зверств фашистов. В 1969 году в 79 лет женился в третий раз - на своей бывшей 65-летней аспирантке (второй раз после смерти жены женился после войны, когда ему было уже за 50).

За 85 лет он сделал многое, но ему, как когда-то он писал из ссылки, «по-прежнему не хватает 24 часов». А некоторые до сих пор думают, что Брадис - древнегреческий математик.

Евклид, Архимед, Пифагор, Брадис...

21 декабря, 2016 г.

Иностранцы в Пскове - это отдельная тема. Неиссякаемая. Немцы, поляки, англичане, шотландцы, французы (об Александре Дюма я писал здесь 20 августа)... Взять хотя бы писателя Гектора Хью Манро, более известного как Саки. Почти в каждом российском книжном магазине продавался или ещё продаётся его сборник рассказов «Омлет по-византийски», изданный в серии «Азбука-классика». Шотландца Гектора Хью Манро называют предшественником Ивлина Во и Вудхауса. Но он интересен и сам по себе, а не как предшественник этих мастеров английского чёрного юмора.

Издавался Саки (Hector Hugh Munro) до Первой мировой войны и в её начале: «Хроники Кловиса», «Звери и суперзвери», «Алиса в Вестминстере», «Реджинальд», «Невыносимый Бассингтон», «Когда  пришёл Уильям»... Не всё до сих пор переведено на русский, но и того, что переведено, достаточно, чтобы получить представление о том, что это за автор. К него остроумная динамичная проза. Кажется, что она написана несколько позднее, чем на самом деле. Но позднее эти рассказы и романы он написать не мог - отправился, несмотря на то что вышел из призывного возраста, добровольцем на войну и погиб в битве на Сомме. В той битве важнейшую роль играли наступающие на немцев части британского экспедиционного корпуса. Тогда было убито или ранено более 1 миллиона человек.

Очерк Гектора Хью Манро «Старинный город Псков» опубликовали спустя восемь лет после его гибели - в 1924 году.

«...В европейской части России, наверное, мало мест, где с такой полнотой ощущается переход в новую и незнакомую атмосферу, как старинный город Псков, который некогда был важным центром российской жизни, - писал Гектор Хью Манро. -  Среднему современному россиянину желание иностранца посетить Псков кажется необъяснимой причудой, меж тем как приезжий хочет посмотреть страну, в которой он живёт; Петербург, Москва, Киев, быть может, Нижний Новгород или финский озерный край, если хотите провести отпуск вдали от городов, но почему Псков?»

Для России Манро был человеком неслучайным. И Россия для него - тоже. Он всерьёз её изучал. После войны, с которой он не вернулся, собирался переселиться Сибирь. Три года писал книгу «Становление Российской империи» и издал её в 1900 году. В 1910 году был издан его сборник рассказов «Реджинальд в России». Первые его публикации были подписаны настоящим именем. Как Saki Манро первоначально публиковал только пародии на Омара Хайяма, но потом стал подписывать «Саки» (на языке фарси - «виночерпий» и «кравчий») и свои книги.

Но действительно, почему Псков? Гектору Хью Манро было с чем сравнивать. Свой очерк он начинает со слов о России. «В нынешний переломный момент своей истории Россия отнюдь не без оснований представляется иностранцу страной, где царят недовольство и беспорядок. Она охвачена депрессией, и весьма трудно указать на ту часть владений империи, откуда не поступали бы вести о тех или иных бедах. В «Новом времени» и в других газетах для рассказов о недовольствах нынче отводятся целые колонки, притом с такой же регулярностью, с какой английские газеты печатают сообщения о спортивных событиях...» Манро видел Россию в годы Первой революции. И это не был взгляд иностранца через оконное стекло железнодорожного вагона. Манро приехал в Россию как журналист, выучил русский язык и стремился увидеть не только то, что принято было показывать иностранным гостям. Его интересовало не только то, что на виду и находится в центре. Манро сам был выходцем с окраины. С окраины Британской империи. Родился в Бирме в семье главного инспектора британской военной полиции. Но мать его умерла, и двухлетнего ребёнка отправили в Британию к тётушкам (многие тётушки в его книгах - отрицательные персонажи). В 22 года он вернулся в Бирму, но состояние здоровья не позволило ему служить в военной полиции. Тогда он стал журналистом и писателем. В Россию Манро прибыл как корреспондент «Морнинг пост» - в Варшаву, а потом в Петербург. Провёл здесь около трёх лет, застав самые трагические события того времени. Его статья о Кровавом воскресеньи называлась «Вчера был чёрный день России».

В текстах Манро - не только путевые наблюдения, но и анализ. «В этой стране хулиган и задира пользуется огромной свободой, - сделал он вывод, - ибо общественное мнение, сколь бы сильно оно ему ни противилось, редко перерастает в общественное противодействие... Чрезвычайные обстоятельства потому и происходят так часто в этой стране, что на них смотрят как на проделки испорченного ребёнка».

В сборнике «Реджинальд в России» описывается беседа главного героя Реджинальда с некоей княгиней Ольгой Лориковой («одной из придворных дам старой русской школы»):

«- В школе я ни за что не хотел учить русскую географию, - заметил Реджинальд. - Я был уверен, что некоторые названия неправильны.

- При нашей системе правления всё неправильно, - невозмутимо продолжала княгиня. - Бюрократы думают только о своих карманах, людей повсюду эксплуатируют и грабят, а управляют повсеместно плохо...». А чуть ниже княгиня произносит то, что обычно цитируется, когда в России вспоминают о Манро: «У нас же репрессии чередуются с насилием, - продолжала княгиня. - А всего огорчительнее, что люди не расположены ни к чему иному, как к тому, чтобы творить добро. Нигде вы не встретите более доброжелательных, любвеобильных людей».

Манро как писатель формировался как раз в те годы, когда жил в России. Так что у него часто появляются какие-то русские приметы: фамилии, названия улиц и петербургских ресторанов, тамбовская деревня...  Ну и, конечно, Псков, который он выделил особо, дав название очерку.

Один из переводчиков Саки на русский язык Александр Сорочан  так описывает своё первое знакомство с его прозой: «Как и большинство из  тех, кто читает  эти строки, я жадно ухватил с прилавка книжку Саки, вышедшую в издательстве "Азбука" - "Омлет по-византийски". Спору нет, 65  рассказов в прекрасном переводе И. Богданова вызывают восторг, восхищение, упоение и  много чего ещё... Но и  озлобление вызывают.  Почему великий писатель до сих пор удостаивается только "избранного"? Почему не переиздан ни один сборник его рассказов? А раз никто на вопросы отвечать не брался, пришлось отвечать самому. И я перевёл все рассказы из "Игрушек мира",  доселе  не представленные на русском...»

Некоторые псковские строки Саки точно описывают город, который существует и сейчас. Колокольни, пояс стен, купола церквей (хотя за прошедший век с лишним многое повзрывали)... Однако есть вещи, которые утрачены, по-видимому, навсегда. Такой Псков, каким мы видим у Саки, был на картинах Юона (читайте о нём здесь 2 сентября): «На реках стоят баржи с высокими мачтами, окрашенными в красивые ярко-красные, зелёные, белые и голубые полосы и увенчанными похожими на детские погремушки золочёными деревянными вымпелами с развевающимися ленточками на концах. В городе повсюду видишь дверные проёмы необычной формы, длинные сводчатые проходы, деревянные фронтоны, лестницы с перилами и в завершение приятные для глаза серовато-зелёные или тёмно-красные крыши. Но самое удивительное, что городские жители вполне вписываются в живописную гармонию богатого окружения, принадлежащего старому миру. Алые или голубые рубахи, которые носят рабочие во всех русских городах, здесь уступают место разнообразным одеяниям ярких расцветок; наряды женщин столь же пестрые, так что улицы, набережные и торговые площади переливаются всевозможными сочетаниями красок. Багровые, оранжевые, пунцовые, бледно-розовые, пурпурно-красные, зеленые, лиловые и сочно-голубые цвета перемешаны со своими оттенками, в которые выкрашены рубашки и шали, юбки, брюки и пояса. На ум невольно приходят разного рода легкомысленные сравнения; средневековую толпу, без сомнения, невозможно представить в столь впечатляющем виде...»

Судя по всему, Саки искупался в реке Великой вблизи от Псковского кремля: «В весёлых водах реки Великой, самой большой из двух рек, плещутся юноши и мужчины, а более степенные прачки полощут и стегают горы разноцветных одежд. Приятно заплыть на середину реки и, подставив подбородок против течения, взглянуть «рыбьим глазом» на этот небольшой город, вздымающийся ярусами вверх - набережная, деревья, серые бастионы, опять деревья, ряды крыш и, наконец, древний собор во имя Святой Троицы, как бы парящий над рушащимися стенами Кремля...» Однако в Троицком соборе он не разобрался. Он показался Саки «чудесным образцом подлинной древнерусской архитектуры». Собор действительно чудесен, но древнерусского в нём мало. Всё-таки нынешний Троицкий собор - четвёртый по счёту и сооружён в конце XVII века. Однако это пустяки. После шумных и необъятных столиц Псков показался приезжему шотландцу тихим, уютным, красивым, гармоничным. 

Саки писал памфлеты, ироническое фэнтези, антиутопии, фантастику, хоррор, политическую сатиру, смешивал юмор и ужасы... Тексты его кинематографичны, хотя фильмов по его книгам снято немного (дважды был экранизирован рассказ «Средни Ваштар»). И, как ни странно, один из выпусков киножурнала «Ералаш» тоже наводит на мысль о Саки. 

В выпуске киножурнала «Ералаш» под названием «Сумасшедший дом» (тот, в котором актёр Булдаков рубит дрова и топором невольно пугает нового учителя) можно обнаружить сильное сходство с приёмами и сюжетом Саки в рассказе «Открытая дверь». В «Ералаше» сын-школьник готовит мать к приходу домой нового учителя, который, видимо, должен сообщить что-то неприятное. Сын наносит упреждающий удар - сообщает, что учитель «с прибабахом». Мать отправляется в магазин за тортом, бабушка по совету внука усаживается у открытого окна - «караулить бельё», ничего не подозревающий отец рубит во дворе дрова. Такова исходная позиция. А потом появляется учитель, которому ученик рассказывает, как у него пять лет назад ушла из дома и не вернулась мама и как после этого сошла с ума бабушка, сидящая возле окна, в котором ей периодически видится возвращающаяся дочь с неизменным тортом. Ну и, разумеется, школьник не забывает и об отце, который якобы тоже после этого сошёл с ума и бросается на незнакомых людей с топором. Учитель, мягко говоря, озадачен. Но тут бабушка возле окна восклицает: «Мама с тортом возвращается!» В это время в дом входит отец с топором... Учитель в ужасе выбегает из дома и натыкается на женщину с тортом... У Саки вместо мальчика - девочка, вместо учителя - мистер Натл, вместо мамы - тётя, вместо «исчезнувшей» мамы - «исчезнувшие в трясине три брата», вместо открытого окна - открытая дверь. Но финал такой же. Одураченный персонаж убегает в ужасе по-английски, не попрощавшись: «Очень странный человек, некий мистер Натл, - ответила миссис Сэплтон. - Без конца говорил о своих болезнях, а тут вскочил и убежал не прощаясь, даже не извинился. Можно подумать, увидел привидение». Это стиль Саки. Абсурд, ужас, чёрный юмор, взращённые в головах привидения и запоминающиеся метафоры вроде «она была такой же бледной, как свёкла в обмороке».

Определённо Саки в своей лаконичной прозе умел излагать истории. Он знал, какими они должны быть: «Достаточно правдивыми, чтобы быть интересными, и недостаточно правдивыми, чтобы быть скучными», - как выразилась одна из его героинь.

О Саки писали, что в его последних рассказах было слишком много политики, предчувствия надвигающейся войны... Но что такое «слишком»? Если бы его предчувствия не оправдались, тогда другое дело. Саки видел разные войны: и как журналист - на Балканах, и как военный. Так что его рассказы о грядущей войне не кажутся чем-то неактуальным. Вот как начинается рассказа «Чулан», который перевёл Александр Сорочан:

     «- Война - ужасно  разрушительное  явление, - сказал Странник, бросая газету на пол и задумчиво устремляя взор куда-то в пространство.

    - Да, в самом деле, - сказал Торговец, с готовностью откликаясь на то, что казалось безопасной банальностью, - когда подумаешь о смертях и увечьях, опустошенных фермах, разрушенных...

    - Я не думал ни о чём подобном, - ответил Странник, - я думал о другой тенденции:  современная война должна уничтожать и  затушевывать  те  самые живописные детали и треволнения, которые составляют её главное оправдание и обаяние. Она подобна огню, который ярко вспыхивает  на некоторое время, а затем оставляет все ещё более тёмным и холодным, чем  прежде. После всех важных войн в Юго-Восточной Европе в последнее время  заметно сокращение вечно воюющих регионов, уменьшение линий фронта, вторжение цивилизованной монотонности. И представьте, что может случиться после окончания этой войны, если турок действительно прогонят из Европы.

   - Что  ж, это будет великой заслугой нашего доброго правительства, полагаю, - сказал Торговец.

    - Но помните ли вы о потерях? - спросил его собеседник...»

Мы помним о потерях. Гектора Хью Манро застрелил немецкий снайпер. За секунду до того, как в 45-летнего сержанта Манро попала пуля, писатель крикнул своему напарнику: «Да погаси же ты эту чёртову сигарету!»

 22 декабря, 2016 г.

Этот текст - продолжение вчерашнего. 21 декабря речь шла о шотландском писателе Саки (Гекторе Хью Манро), сто лет назад написавшем очерк «Старинный город Псков». А в 2006 году выпускнику псковского исторического факультета Филиппу Бахтину, в то время работавшему главным редактором русской версии журнала Esquire, пришла мысль пригласить в Псковскую область - в Михайловское - известных писателей, музыкантов, кинорежиссёров, телеведущих. В августе в музее-заповеднике Михайловское" работала редакция журнала Esquire. К ним подключились Алексей Герман-младший, Александр Митта, Ираклий Квирикадзе, Леонид Фёдоров,  Владимир Волков, Александр Генис и многие другие, приехавшие в Михайловское на неделю. Это была подготовка к выпуску специального ноябрьского номера, в котором соединилось всё что можно - рассказы жителей псковских деревень Зимари и Дедовицы, и рассказы жителей Петербурга, Москвы, Лондона...

Лондон представлял один из самых известных современных английских писателей Питер Акройд (Peter Ackroyd) - автор романов «Большой лондонский пожар», «Завещание Оскара Уайльда», «Падение Трои», «Дом доктора Ди», «Письма Платона» и, конечно же, книги «Лондон: биография».

Приезду Акройда в Псковскую область предшествовала московская пресс-конференция, на которой он объяснил, что же его заставило приехать в Россию. Если говорить коротко, то русская классическая литература. Пушкин, Достоевский, Толстой, Гоголь...«Я хочу найти отголоски прошлого и очертания настоящего», - говорил Питер Акройд перед тем, как отправиться в Псковскую область.

«Я не слишком заинтересован в постиндустриальной капиталистической Москве с её ай-подами и мобильными телефонами, - объяснил Акройд, прежде чем пуститься в автомобильное путешествие по маршруту Москва - Тверь - Торжок - Вышний Волочек - Старая Русса - Псков - Михайловское. - Гораздо больше мне интересно, сохранился ли в России дух старины. Я верю, что, несмотря ни на что, он выжил. Моё путешествие в эти края, наверное, похоже на поездку вдохновлённого Диккенсом москвича в Лондон».

Питер Акройд - это не Гектор Хью Манро, у него не было времени приезжать надолго (Манро жил и работал в России три года, выучил русский язык). Акройд приехал в Михайловское 21 августа 2006 года, а на следующий день отправился на машине обратно в Москву. Жил в гостевом домике. От экскурсии отказался и достопримечательности обходил самостоятельно.

Позднее появились несколько эссе Акройда на заданную тему: Undercover in Mother Russia («Тайное России-матери»), Ruissias Icy Heart («Ледяное сердце России»)...

Каких-то восторгов по поводу российской действительности от Акройда ждать бесполезно. Он даже о своём любимом Лондоне, который он обожает и о котором без конца пишет, отзывается так: «Безобразный, грязный, большой. Это далеко не красивый город...». А когда его спрашивают: если он так безобразен, то зачем вы решили написать его биографию (биографию города как биографию человека), то он отвечает: «А я не возражаю, что он такой. Мне это как раз нравится. Я люблю его тёмные стороны, его древность. На этом месте люди живут с бронзового века...». 

Так что высказывания Акройда о псковской действительности не стоит воспринимать как нечто безоговорочно плохое. Тем более что о своих недостатках мы знаем намного больше, чем это известно Акройду. Он приехал и уехал. Многое - и хорошее, и плохое - он просто не успел заметить. К тому же, он, в каком-то смысле, не от мира сего. Живёт прошлым. Он ехал в Россию не знакомиться с современниками. Он прибыл навестить тех, кого знал заочно, - Пушкина, Достоевского... Поэтому и маршрут выбрал соответствующий.

«Я всегда мечтал приехать в Россию, о которой знал только по литературе и фильмам. Можете считать нынешнюю поездку литературным паломничеством, - объяснил он свой интерес к России. - Буду искать остатки той России, которую знаю по литературе XIX века. С точки зрения атмосферы и людей выяснять соотношение прошлого и настоящего. Буду искать дух Гоголя, Достоевского и Пушкина. Этими писателями восхищаюсь и ставлю в один ряд с Диккенсом и Шекспиром. В Старой Руссе увижу места, где происходит действие романа Достоевского «Братья Карамазовы», поброжу по даче Достоевского, где он писал своих «Карамазовых» и, конечно, я мечтал посетить места, где жил Пушкин, и еду в Михайловское...».

Ехал он в Михайловское по шоссе, поэтому Акройду особенно запомнились инспекторы ГИБДД. «Есть нечто комичное в том, как дорожная полиция прячется в кустах, подкарауливая водителей, превышающих скорость», - написал он после возвращения из путешествия в Псковскую область.

На Россию Акройд смотрел теми же глазами, что и на Англию. О своём любимом Лондоне он написал: «Грязь и смрад там соседствуют с красотой... В основание Лондона - тьма». Когда он писал о России, то тоже старался держать в поле зрения сразу две стороны, сравнивая увиденное с тем, что он вычитал в «Мёртвых душах» и в романах Достоевского. Акройд, ссылаясь на Достоевского, стремился заглянуть в глубины «русского характера», но так как по Достоевскому таких глубин две (о Достоевском читайте здесь 3 декабря), то Акройд обращает внимание на обе: на «глубину благородных идеалов» и на глубину «отчаяния и вырождения». И это перекликается с тем, о чём писал век назад Манро. С одной стороны, казнокрадство, «репрессии», «насилие», а с другой: «Нигде вы не встретите более доброжелательных, любвеобильных людей». Однако ни Манро, ни Акройд не противопоставляют тёмное и светлое, что говорит об их проницательности. Один и тот же человек может сочетать в себе разные качества. Он может быть, например, гостеприимным насильником. Не в том смысле, что он притворяется и хитро заманивает свою жертву, а в том, что он же не со всеми насильник. Человек может быть доброжелателен и приятен во всех отношениях, но только не на службе, где ему приходится выполнять «грязную работу», допустим, - пытать людей. Он может после такой работы даже страдать, но ведь кому-то и такую работу делать необходимо... Разве не так?

Проехавшись из Москвы в Пушкинские Горы и обратно, Акройд написал: «Почти во всех городах, где мы побывали, есть статуи Пушкина и скульптуры любимых его персонажей. Ни одного писателя в Англии так не славят».

Это верно. Но почему Пушкина в России славят? По многим причинам, но, на мой взгляд, не совсем не по той причине, на которую указывал сам Пушкин: «И долго буду тем любезен я народу, // Что чувства добрые я лирой пробуждал, // Что в мой жестокий век восславил я свободу // И милость к падшим призывал». Милость к падшим и добрые чувства, пробуждённые лирой, в России не в почёте. Про свободу и говорить нечего. Зато памятники Пушкина - во многих местах. Формальность соблюдена.

Зато поездка Акройда в Россию позволила ему достичь главной цели, которую он обозначил, как только прилетел в Москву: «Я хочу ощутить эхо прошлого». В современной России ощутить «эхо прошлого» проще простого. Прошлое, благодаря этому эху, ещё не прошло. Более того, оно наступает. И в конце 2016 года масштабнее, чем в середине 2006 года.

Однажды Акройд заметил: «Я не верю, что прошлое непременно находится в прошлом. Оно вечно, оно - всегда вокруг нас».

Акройд написал огромное количество книг, и почти все они - о прошлом. Одна из них - об английском воображении: «Я написал книгу о происхождении «английского воображения», для чего мне пришлось прочитать произведения, написанные в VI-VII веках. В книге я постарался проанализировать, откуда в английской литературе появилась эта черта, а также исследовал особенности английского воображения. Смешивать реальные ситуации с выдумкой было частью английской литературной традиции ещё со времён Даниэля Дефо. Как, например, в «Дневнике чумного года», где он притворяется, что речь идет о реальных людях, а на самом деле пишет о вымышленных.

Я каким-то образом перенял эту традицию сам - сочетать реальное с нереальным, иллюзорное с таинственным. В английской литературе, в отличие от французской с её нормами и законами, никогда не было жёстких границ между формами. Я это объясняю историей Англии и английского языка, который является смесью диалектов, латыни, англосаксонского, германского. Такая «разношёрстность» языка определяет и свободу литературных форм...».

Думаю, что путешествие Акройда через Тверь, Торжок, Вышний Волочок, Старую Руссу, Псков в Михайловское - это тоже скорее было путешествием по воображаемой стране. Литературной России. «Для меня несравненно легче, к примеру, написать диалог, происходящий сто лет назад, чем диалог, происходящий сегодня, - объясняет особенности своего литературного метода Питер Акройд. - Скажу больше, для меня это куда более естественно. К тому же для любого писателя писать о сегодняшнем дне - значит писать о себе самом. А я совершенно не хочу писать о себе самом». Так что Акройд обречён писать о тех временах, в которых он не жил.

Когда Акройд отправлялся в это не самое трудное путешествие по России, он сказал: «Я хочу узнать, осталось ли в России что-то от того времени, старого духа, когда жил Пушкин, той России, которую я знаю по книгам и кино. Я убеждён, что люди продолжают жить благодаря духу истории, тому старинному духу, когда жили русские писатели-классики. Прошлое существует в настоящем, современности не может быть без истории. Я надеюсь найти в России эти знаки прошлого. Например, если вы просто приезжаете в Лондон, вы можете и не обнаружить никакого духа Диккенса. Но нужно смотреть повнимательнее, и можно увидеть то, что осталось со времен Диккенса, - я не имею в виду социальные типы и конкретную городскую географию, скорее, человеческое поведение и общую атмосферу». Если иметь в виду это, то человеческое поведение и общая атмосфера в России не так сильно изменилась со времён Пушкина и Достоевского. А там, где наблюдаются провалы, можно подключить воображение - английское или русское, у кого какое есть.

Акройду показалось, что в Пскове «грязно, неухоженно, убого...». Английский писатель решил, что это была особенность не конкретного месяца августа (одного из самых чистых в Пскове) или конкретного города или эпохи. По его мнению, это вытекает из огромных пространств России, которые сложно освоить и которые поглощают. Как поглотило  когда-то пространство и время стоявшую в Пскове на Сергиевской улице гостиницу «Лондон» - вместе с лучшим городским рестораном

Впрочем, если бы Акройд написал то же самое о городе Лондоне, а не о Пскове - никто бы не удивился. По той причине, что он о Лондоне и не такое писал. И не только он. «Для Даниэля Дефо город был огромным телом: «В нём всё обращается, всё извергает и под конец за всё расплачивается», - говорит в своей биографии о Лондоне Питер Акройд. -  Вот почему этот город часто изображали чудовищем - жирным и отёчным великаном, который губит больше, чем порождает». Акройд с этим согласен. Он относится к городу не как к чему-то неодушевленному, каменному, деревянному, железному... «Переулки города подобны капиллярам, парки его - лёгким, - написал он об английской столице. - В дождь и туман городской осени блестящие камни и булыжник старых улиц словно кровоточат. Уильям Гарвей, ходя по улицам в бытность свою хирургом больницы Сент-Бартоломью, заметил, что шланги пожарных насосов выбрасывают воду такими же толчками, как вскрытая артерия выбрасывает кровь».

Акройд, когда готовил читателей к своей ставшей сверхпопулярной книге «Лондон: биография», предупреждал: «Читателям этой книги придётся блуждать в пространстве и воображении».

 По большому счёту, это касается любой книги.

Продолжение следует

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий