Дневник наблюдений. ХXVII

Александр Родзянко(Продолжение. Начало в №№ 345-369). На сайте «Псковской губернии» есть раздел «Блоги», где я каждый день до 1 января 2017 года что-то писал. Без выходных.  Это стихотворные тексты, но каждый из них предварялся каким-то комментарием или наблюдением. В полном объёме записи лучше читать в блоге «ПГ», там и картинки есть (правда, многие из них уже исчезли). А здесь только комментарии, без моих стихов. 

 23 декабря, 2016 г.

О связанных с Псковом олимпийцах я первоначально писать не собирался. Но для Александра Родзянко сделал исключение - по той причине, что он вошёл в историю не только как участник Олимпиады, но и как белый генерал, участник Гражданской войны. Родзянко - один из тех, кто воевал в наших краях вместе с Булак-Балаховичем, а потом пытался его арестовать (о том, как это было, я писал здесь 17 декабря).

Александр Родзянко - племянник председателя предреволюционной Государственной думы, долго совмещал военную службу со спортивными соревнованиями, специализировался по конному спорту. Одно из самых известных его выступлений - на Олимпиаде в Стокгольме в 1912 году. Для России, отправившей в Швецию команду в 175 человек, это была одна из самых провальных олимпиад. Наша страна оказалась на предпоследнем 17-м месте в общем зачёте, не завоевав ни одной золотой медали. Сборная конников России, возглавляемая  великим князем Дмитрием Павловичем, в командных соревнованиях заняла 5-е место. Родзянко в Стокгольме, как и великий князь Дмитрий Павлович, выступал и в индивидуальных, и в командных соревнованиях.

На многих соревнованиях Александр Родзянко выступал вместе со своим братом Павлом, в начале 1910-х годов входившим в десятку лучших конников мира. Российская сборная с участием Родзянко в 1912, 1913 и 1914 годах выигрывала переходящий Золотой Кубок короля Эдуарда VII в выставочном комплексе Олимпия в Лондоне. Так что 5-е место в Стокгольме было расценено как неудача, хотя 5-е место конников - это было значительно лучше, чем выступление российских футболистов, проигравших в Швеции сборной Германии с неприличным счётом 0:16 (Готфрид Фукс тогда забил в наши ворота 6 мячей). Впрочем, сравнивать нам не с чем. Сборная России по футболу после распада СССР вообще на Олимпиаду ни разу попасть не смогла. Результаты олимпийцев в 1912 году так огорчили великого князя, что было принято решение проводить свои альтернативные ежегодные олимпиады и гарантировано побеждать в них, обходясь без иностранцев. Первую Всероссийскую спортивную олимпиаду провели в августе 1913 года в Киеве, вторую - в августе 1914 года в Риге.

Российским конникам на той олимпиаде в Киеве тоже не повезло. И не им одним. Когда настало время вручать награды, их не оказалось.

«Печально началась и не без позора для киевлян закончилась Первая русская олимпиада, - написал после окончания олимпиады журнал «Огонёк».  - Ни одна из арен к открытию не была пригодна для состязаний. Много у экспансивных южан размаха, кипения и доброго желания... но работать за них пришлось петербуржцам: они буквально выбивались из сил, что бы закончить брошенные хозяевами недоделки. Были курьёзы и некрасивого характера - требование платы за поле спортивными учреждениями, которые сами потеряли права за неуплатой аренды. Сами состязания прошли благополучно, доставив много лавров Петербургу и другим приезжим. Но когда лауреаты протянули руки за лаврами, таковых не оказалось... В момент раздачи призов, созванные на ипподром победители, которым были присуждены золотые и серебряные награды, ушли ни с чем: медали не были готовы!». Как показала практика, убивать ГригорияРаспутина у великого князя Дмитрия Павловича Романова получалось немного лучше, чем участвовать в олимпиадах или устраивать их. Правда, именно на той русской олимпиаде  Наталия Попова пробежала 100 метров за 13,1 секунду. Это был  мировой рекорд среди женщин, продержавшийся семь лет.

Во время Гражданской войны братья Родзянко воевали на стороне белых, а потом оказались в эмиграции (Павел Родзянко женился на двоюродной племяннице Уинстона Черчилля - писательнице Аните Лесли (Anita Theodosia Moira Rodzianko King). Александр долгое время жил в Нью-Йорке, дожив до преклонных годов и умерев в 1970 году в возрасте 91 год. Но наиболее заметные события его жизни - это спортивные соревнования накануне Первой мировой войны, сама война и то, что последовало сразу после её.

Несмотря на то, что в Белой армии Александр Родзянко был не последний человек, в советское время о нём в книгах писали мало. В отличие от КолчакаЮденича или Врангеля. Хотя всё-таки писали. В том числе и такие одиозные советские авторы как Всеволод Кочетов. Так Родзянко попал прямиком в один из самых нашумевших, а заодно и самых быстро забытых советских романов - «Чего же ты хочешь?» (как написал 11 ноября 1969 года нобелевский лауреат Михаил Шолохов Леониду Брежневу«Сейчас вокруг романа Вс. Кочетова «Чего же ты хочешь?» идут споры, разноголосица. Мне кажется, что не надо ударять по Кочетову. Он попытался сделать важное и нужное дело, приёмом памфлета разоблачая проникновение в наше общество идеологических диверсантов...». Этот роман противники называли «жутко баздарным», «тупым»... Основания так говорить были. Вот небольшой отрывок:

«Генералы не сразу поняли, чего от них хочет адъютант начальника штаба, появившийся в дверях.

- Что-что? - переспросил Родзянко.

- Прибыл его превосходительство генерал Краснов.

- Кто? - уже удивился и Крузенштерн.

- Генерал Краснов! - повторил адъютант.

Родзянко и начальник штаба переглянулись.

- Ну-ну, просите! - сообразил, наконец, Родзянко. - Нельзя же столь знаменитого полководца заставлять ждать в приёмной....Родзянко и Крузенштерн заёрзали в креслах. Им не нравилось, что этот фанфарон заглядывает в их сокровенное. Русским офицерам давно было известно по тому телеграфу, которые летит от губ к уху, от следующих губ к следующему уху, что донской атаман разошёлся с генералами белых армий юга из-за своей германской ориентации. Немцы его вооружали, немцы ему покровительствовали, поддерживали его. Кто знает, откуда он появился сейчас. Не из тех ли русских формирований Бермонта-Авалова, не из тех ли войск, в которых германские генштабисты скрывают от жёстких параграфов Версальского договора своего фон дер Гольца с его «Железной дивизией»? У той части русских белогвардейцев, накрепко спаявшихся с немцами, совсем другие планы. Генерал Юденич предпринял уже не одну попытку объединённых действий с Бермонтом, но каждый раз как бы наталкивался на стену. Кто их знает: может быть, они сами хотят пойти на Петроград со стороны Риги? И кто знает, не их ли агент этот кавалерийский вояка-сочинитель, по пути в Нарву из Новочеркасска обогнувший всю Европу?..

- Вы это можете сделать, генерал! - радостно воскликнул Родзянко. - Случай благоприятствует вам. В наших войсках, под чужим именем, правда, подвизается, кто бы вы думали? Господин Марков-второй! Один из тех самых, вам ненавистных. Вы с ним будете трудиться по одному ведомству. Он издаёт изумительную газетку «Белый крест».

...Краснов насупился. Невозможно было не почувствовать, что над ним смеются.

...Допив кофе, Краснов встал и попрощался. Проводив его до дверей, Родзянко вернулся к столу.

- А ведь хлыщ! - сказал он. - Чего удивляться, что он подвёл Керенского. Таких, знаете, в оперетках представляют. Вокруг них субреточки миловидненькие крутятся, а они индючками, индючками, хвост веером, по сцене фланируют и этакие-разэтакие куплетики распевают...».

Тот роман Кочетова перекликается с нынешними событиями. Кочетов был один из тех, кто почти сразу же после того, как Сталина вынесли из мавзолея и похоронили, принялся отрыто мечтать о возрождении сталинизма (после выхода в 1069 году романа «Чего же ты хочешь?») Александр Твардовский записал в дневнике: «Дементьев вычитывал мне некоторые места из новой штуки Кочетова. Устами положительного отца разъясняется положительному сыну, что едва ли не первым условием нашей победы была ликвидация пятой колонны, то есть 37 и 39-й годы... Намёки, «личности», подсказки, науськивания... Отчётливый призыв к смелым и решительным действиям по выявлению и искоренению «отдельных», то есть людей из интеллигенции, которые смеют чего-то там размышлять, мечтать о демократии и пр. Очень сходное всё с тем, что говорил Щербина («наш КГБ - богадельня», «поставить 1 миллион к стенке - и всё будет ясно и спокойно»).

Похоже, эта незатейливая мысль приходит на ум разным людям регулярно: «поставить миллион к стенке, и всё будет спокойно». Так думали в 1918 году. Так думали в 1937 году. Так думали в 1969 году. Так некоторые думают и в 2016 году. Будто бы могильное спокойствие это и есть наш общественный идеал.

В 1918 году Александр Родзянко был одним из тех, кто имел шанс изменить ход истории.

Василий Горн, о котором я писал здесь 19 декабря, рассказывал о событиях 1919 года в наших краях: «Почти с первых же дней вся занятая белыми территория распалась на два, если можно так выразиться, воеводства: Югом - Псковская губ. - завладел атаман Булак-Балахович, на севере - в Гдовском и Ямбургском уездах - царила власть ген. Родзянко. Короткое время, около двух недель, до отъезда своего во Псков, когда его взяли эстонцы, в Гдове хозяйничали Балахович и Иванов».

 В этот период Булак-Балахович положил начало своим знаменитым развешиваниям обывателей по фонарям...»

В Северо-западном правительстве,  располагавшемся в Ревеле, оказалось несколько связанных с Псковом людей. Министром земледелия стал бывший председатель псковской уездной земской управы Богданов,  государственным контролёром - бывший председатель финансовой комиссии псковской городской думы Горн. Юденич был в нём военным министром и главнокомандующим. А вот министром общественных работ - бывший владелец банковской конторы в Петрограде Николай Иванов, мечтавший создать «Псковскую республику», по всей видимости, под протекторатом Эстонии. Некоторое время Иванов будет редактировать левокадетскую газету «Новая Россия», а потом организует партию под названием «Практическая народная партия». Ничего из этой партии (как и из Псковской республики) не вышло. Остались немногочисленные упоминания, например в книге Василия Горна: «Виделся там с членами эстонского правительства и с главнокомандующим ген. Лайдонером. Может определенно заявить, что в ближайшее время, не позже августа месяца (разговор происходил в середине июля), эстонцы отойдут на свою границу (укрепленную линию Изборска). Отход вызывается желанием сохранит боеспособность армии и нежеланием помогать русской реакции во главе с Родзянко и Хомутовым. По мнению г. Иванова, выход из создавшегося положения один: должна быть образована Псковская Республика. Командование белыми вооруженными силами должно перейти к Булак-Балаховичу, главнокомандование - к генералу Лайдонеру...».

Да что там Псковская республика... Куда более организованное Северо-Западное правительство тоже оказалось недолговечным.

Декларация «К населению Северо-Западной Области России», опубликованная в псковской газете «Заря России»  (№ 19, 21 августа 1919 года), сулила отличные перспективы: «Неприкосновенность личности и жилища, свобода совести, слова, печати, союзов, собраний и стачек», «созыв нового Всероссийского Учредительного Собрания децентрализации при ближайшей связи с местным самоуправлением», Ну и, конечно, «решительную борьбу с большевизмом и со всеми попытками восстановить старый режим».

Однако уже 26 августа 1919 года Гдов, Ямбург и Псков белые сдали Красной армии, а новое наступление на большевиков не получило поддержки правительств Эстонии и Латвии (большевики пообещали признать их независимость).

В своих мемуарах Родзянко пишет не только о своих разногласиях с Булак-Балаховичем, но и о разногласиях с Николаем Юденичем. Родзянко планировал главный удар на Псковском направлении, но Юденич настоял на наступлении на Петроград.

Недоброжелатели Александра Родзянко предъявляли к нему много претензий, сомневаясь даже в правомерности того генеральского звания, которое он носил. Дело в том, что до Брестского мира Родзянко был полковником, находясь в Пскове в бывшем штабе Северного фронта в Пскове. После того как большевики сдали Псков немцам, он остался в Пскове, но вскоре  интернирован в Германию. Однако в августе 1918 года его отпустили, и он поселился в Риге - там, где жила его жена. Ему потом часто вспоминали «сотрудничество с немцами» и «подозрительное» возвращение.

В удостоверении, которое ему выдали в штабе 8-й германской армии 20 ноября 1918 года, Родзянко был ещё полковником, а 23 ноября 1918 года командировочное предписание штаба Псковского Добровольческого корпуса он уже генерал-майор, хотя приказа о присвоении звания издать не успели - немцы сдали Псков красным. Но это пустяки. О том, что в 1918-1919 году у белых на Северо-Западе появилось невиданное количество генералов (некоторые ими стали после полного разгрома)... К Родзянко предъявляли и более существенные претензии (в том числе, после прочтения его мемуаров).

В библиотеке-фонде «Русское Зарубежье», в архиве Зурова (о Леониде Зурове читайте здесь 12 декабря), есть много интересных материалов, связанных с Родзянко. Например «Рецензия на воспоминания Родзянко»  К. Леймана. Там, в частности,  говорится: «Большинство ближайших помощников ген. Родзянко были чистой воды авантюристы, далекие от идейного служения проблеме белого движения, шедшие напролом для удовлетворения личных нужд...»

Авантюристов в Гражданскую войну было множество и у красных, и у белых. И у зелёных. Северо-Западная армия не исключение. «Есаул Всеволод Пермикин (стр. 48) впоследствии был штаб-офицером для поручений при ген. Родзянко (неужели был взят в штаб для связи с Балаховичем?), - написал Лейман в рецензии. - Что касается нравственных качеств этого офицера, скажу слова его родного брата, командира Талабского полка полковника Бориса Пермикина: «Он пятнает нашу старую фамилию, и мне стыдно сознаться, что я его родной брат».

О своём участии в шайке «чёрных автомобилистов» в Петрограде рассказывает сам. Был ярый партизан и разбогател грабежом. Эти пять лиц были «одни из многих» и являлись более яркими сотрудниками генерала Родзянко. Заканчивая свои впечатления о воспоминаниях генерала Родзянко, не желая описывать его личность, замечу, что частые приезды генерала в штаб 1-го корпуса, заканчивавшиеся пьянством на виду у офицеров и солдат не только штаба, но и посторонних, вряд ли служили в пользу генерала, т. к. сильно подрывали уважение и доверие и часто вызывали грубую остроту и насмешку...»

Как бы то ни было, но не только насмешку вызывал генерал Родзянко. Капитан Александр Гершельман вспоминал наступление белых в октябре 1919 года под Петроградом: «В длиннополой кавалерийской шинели, в сапогах «танках» (солдаты так называли тяжеловесные английские сапоги), Родзянко, не обращая внимания на стрельбу, пёр вперёд...»

Но в итоге Родзянко оказался не в Петрограде, а там, где его команда на Олимпиаде заняла 5-е место, - в Стокгольме.

 24 декабря, 2016 г.

Французский поэт и романист Теофиль Готье приезжал в Россию как минимум дважды. Книг у него на эту тему вышло тоже как минимум две: комментированный альбом Tresors dart de la Russie («Художественные сокровища России», 1859 год) и книга очерков Voyage en Russie («Путешествие в Россию», 1867 год). «...но вот и ещё один французский писатель в Петербурге. Он явился тихо, скромно, без шума, не так, как пресловутый Дюма-отец», написали 16 ноября 1858 года «Санкт-Петербургские ведомости» (о том, как Александр Дюма приезжал в Псковскую губернию, читайте здесь 20 августа).

На первый взгляд кажется, что Дюма в России пришлось сложнее, чем Готье. Или он оказался более чувствительным. Автор «Трёх мушкетёров» жаловался на плохие дороги и «тряский экипаж». Великие Луки, Бежаницы, Порхов... Дюма был сильно озадачен («Вначале следующего дня я был в небольшой деревеньке, Бежанице, а в четвертом часу дня - в Порхове, старом городе, расположенном на реке Шелони. Это составляло половину моего пути. Меня искушало желание переночевать здесь, но комната для приезжих оказалась так грязна, что я предпочёл продолжать путь...»).

Дюма был «пресловутый», а Готье, видимо, нет. Русские газетчики прониклись к Теофилю Готье доверием. Если почитать российские издания того времени, то комплиментов Готье в них было отпущено немало. Чаще всего, Дюма и Готье противопоставлялись. Это было очень удобно.

«...для народов существуют общие характеристики; французов называют ветреными, англичан - себялюбивыми, русских - терпеливыми и т. д.; но, боже мой, сколько каждый из нас встречал глубокомысленных французов, самоотверженных англичан и крайне нетерпеливых русских, -  писали «Санкт- Петербургские новости» 11 января 1859 года. - Это вступление внушено нам двумя французскими писателями, из которых один недавно гостил в Петербурге, а другой и до сих пор еще живет среди нас, гг. Александр Дюма и Теофиль Готье. Оба они французы, оба писатели, оба, приехав к нам, не знали ни России, ни русских, оба пишут и о русских, и о России, а какая огромная между ними разница! Один нашумел, накричал, написал о нас чуть не целые тома, в которых исказил нашу историю, осмеял гостеприимство, наговорил на нас с три короба самых невероятных небылиц; другой приехал без шума, живет скромно, более, нежели скромно, знакомится с нами исподволь и пишет только о том, что успел изучить основательно... Мы могли бы, правда, описать наружность г. Готье, но кто же не знает этой умной, покрытой густыми волосами головы? Литография Лемерсье разнесла эту голову по всему свету...».

Готье прибыл в Петербург на пароходе «Нева», стартовав из немецкого порта Любек. Одно из первых российских наблюдений французского писателя касалось русских носильщиков: «У русских мужиков мягкие, умные лица, а вежливое их обращение должно бы устыдить наших грубиянов носильщиков». А русские таможенники сразу же заинтересовались художественной литературой, но не творчеством Готье (в чемодане Готье, среди белья, «были обнаружены «Бедные родственники» Бальзака  и «Крылья Икара» Шарля де Бернара. Книги взяли, предупредив, что нужно зайти в комнату цензора»).

Прямо из порта Готье доставили в Лувр, в смысле - в гостиницу «Россия». «Расположенная на углу Михайловской площади, рядом с Невским проспектом, гостиница «Россия» величиной с Лувр в Париже - её коридоры длиннее многих улиц, и, пока их пройдешь, можно порядком притомиться, - так описывал Готье своё первое знакомство с русским гостеприимством. - Нижний этаж занят обширным обеденным залом, украшенным комнатными растениями. В первом помещении на стойке были расставлены: икра, селедка, белый и черный хлеб, разного сорта сыры, бутылки горькой можжевеловой водки, кюмеля, простой водки. По русскому обычаю, эти кушанья подают для  аппетита до еды. Закуски здесь подаются до еды, а я в своей жизни достаточно попутешествовал и не нахожу странным подобный обычай. В каждой стране есть свои привычки - подают же в Швеции суп на десерт!»

Так что у Теофиля Готье с самого начала настроение было не испорчено. Он попал не в порховскую гостиницу с клопами, а сразу в столичную «Россию».

В Пскове Готье оказался, когда возвращался обратно во Францию - ранней весной, в распутицу. Его возвращение совпало с тем, что введена была в строй железнодорожная ветка Санкт-Петербург-Псков, которую открывал Александр II. Это был 1859 год. Так что Готье прибыл в Псков с комфортом - на поезде, в сопровождении новых русских молодых друзей-художников. Это были члены Пятничного общества молодых художников. Пятничного по той причине, что обычно они с пюпитрами, карандашами и акварелью собирались у кого-нибудь по пятницам, в том числе и в петербургской квартире Теофиля Готье на Морской. Среди них были известные художники  Иван Айвазовский, Михаил Клодт, Пётр Клодт, Иван Соколов, Фёдор Львов... Готье прожил в Петербурге около 7 месяцев. Кроме того, посетил Москву (жил в гостинице «Шеврие»; в свой второй приезд ходил на пароходе в Нижний Новгород). 

 Но дела требовали его возвращения в Париж. Большая компания художников вызвалась Теофиля Готье провожать до Пскова. («Очень скоро мы приехали на железнодорожную станцию, и там, находя, что расставание наступает слишком быстро, вся компания вошла в вагон и пожелала сопровождать меня до Пскова, где тогда прерывалась недавно начатая линия железной дороги. Этот обычай сопровождать отъезжающих родных и друзей мне нравится, он существует только в России, и я нахожу его трогательным. Горечь отъезда смягчается, и одиночество наступает не сразу же за объятиями и пожатиями рук.  В Пскове, однако, нужно уже было расстаться...»). Ближайшим поездом художники вернулись в Петербург.

Оказавшись в Пскове, Готье понял, что это «был окончательный отъезд, а настоящее путешествие только начиналось». Назад в Париж он ехал не один. Его попутчиком был ещё один француз, который, по-видимому, понимал в русских порядках чуть больше, чем французский писатель. Русский язык попутчик-француз тоже знал. Это сильно облегчило дальнейшие действия.

«В Пскове нашей первой заботой было нанять или купить карету, - вспоминал Теофиль Готье, - и после многих хождений то туда, то сюда мы нашли только подобие весьма разбитых дрожек, рессоры которых не внушали нам большого доверия. Мы купили их, но с условием, что, если они сломаются, не проехав и сорока верст, продавец возьмёт их обратно, взяв с нас небольшую мзду за ущерб. Это мой осторожный приятель подумал о такой оговорке, и, как увидим, хорошо сделал».

Если сравнивать описание псковских дорог Дюма и описание псковских дорог Готье, то принципиальной разницы нет. Разве что Дюма более лаконичен и называет названия населённых пунктов, а Готье обычно пишет просто «станция»...

Готье в дороге  пришлось тяжело. В воспоминаниях Готье сказано: «а задок ненадежной повозки мы привязали наши чемоданы, сами устроились на узких сиденьях, и извозчик пустил упряжку галопом. Для езды по дорогам это был самый отвратительный сезон года. Дорога представляла собою сплошную топь. Относительно чуть более твёрдая к середине, в остальной своей части она была залита широким болотом жидкой грязи. Справа, слева и спереди вид составляло выпачканное серой грязью небо, висящее над чёрной и мокрой до горизонта землей. Иногда вдалеке едва видны были растрёпанные и рыжеватые шевелюры полузатопленных берёз, отсветы луж и бревенчатые избы с мазками державшегося еще на крышах снега, походившего на обрывки плохо отодранной бумаги. Погода была фальшиво тёплой, так как к вечеру нас пронизывали порывы довольно резкого ветра, от которых я вздрагивал под моими мехами. Скользя над месивом из снега и льда, ветер не теплел. Стаи ворон чёрными запятыми усеивали небо и, каркая, направлялись к своему ночному приюту. Картина была не весёлой...»

Но не всё было так плохо. Кое-что радовало, хотя и не сразу. «По дороге ехали мужицкие телеги с дровами, их тащили покрытые грязью, совсем как грифоны, маленькие лошадки. Вокруг них летели во все стороны брызги жидкой грязи. Заслышав колокольчики нашей упряжки, они с уважением выстраивались вдоль дороги и пропускали нас. Один из мужиков самым честнейшим образом побежал за нами, неся в руке один из наших чемоданов, который в какой-то момент отвязался и упал, чего мы даже не услышали за шумом колёс».

Дорога была такая, что падали не только чемоданы. Лопнула рессора. Из-за глубокой грязи колёса не успевали прокрутиться. К тому же, Готье писал: «Попавшийся нам по дороге камень явился причиной такого сильного удара, что нас чуть не выбросило из кареты в самую грязь». Кучер не растерялся и при помощи верёвки кое-как починил рессору. Это позволило добраться до ближайшей почтовой станции. Псковская повозка не оправдала себя («Дрожки не протянули и сорока вёрст. Нечего было и думать продолжать путь на этой дрянной рухляди. Во дворе почтовой станции не было других свободных повозок, кроме телег, а нам нужно было ехать пятьсот вёрст только до границы...»).

Вариантов было два - либо пересаживаться в крестьянскую телегу, либо отправляться искать карету. Попутчик Готье предложил второе, но Готье запротестовал. И не только из-за потери времени. «Это не барское средство передвижения, - написал он, - но перед нами была раскисшая от таявшего снега адская дорога, а телега - это единственная повозка, способная её выдержать».

Несмотря на надежду, сам вид телеги Теофила Готье смутил: «Чтобы по-настоящему объяснить весь ужас нашего положения, необходимо небольшое описание телеги. Эта примитивнейшая повозка состоит из двух продольных досок, положенных на две оси, на которые надеты четыре колеса. Вдоль досок идут узкие бортики. Двойная верёвка, на которую накинута баранья шкура, по обе стороны прикреплена к бортам, образуя нечто вроде качелей, служащих сиденьем для путешественника. Возница стоит во весь рост на деревянной перекладине или садится на дощечку...»

Но всё оказалось не так страшно («Я не хотел бы развивать парадоксальную мысль, что телега - это самая приятная повозка. Между тем она показалась мне более переносимой, чем я подозревал. Я без особого труда держался на горизонтальной веревке, несколько смягчённой бараньей шкурой...»)

Тряска, конечно, сильно мешала, но не только она запомнилась французскому писателю: «Я почувствовал, что промёрз до мозга костей, так как влажный холод более неприятен, чем сухой, и я испытал это предрассветное недомогание, известное путешественникам и искателям ночных приключений...»

Из всех псковских населённых пунктов Готье кроме Пскова называет только Остров («Мы давно уже проехали Остров, Режицу и другие городки или города, которые, вы можете представить себе, я разглядывал не слишком подробно с высоты моей телеги...»). Путь двух французских путешественников лежал в Динабург (Даугавпилс). Частично Готье повторил маршрут приговорённого к 10 годам одиночного заключения Вильгельма Кюхельбекера, которого везли через Псковскую губернию из Петербурга в Динабургскую крепость (тогда на почтовой станции Залазы его случайно встретил Александр Пушкин). Читайте о той встрече здесь 23 августа.

Теофиль Готье связан с Псковом не только тем, что писатель через него проезжал. Самую известную книгу стихов  «Эмали и Камеи» Теофиля Готье перевёл на русский псковский писатель Никандр Алексеев (родившийся в деревне Пидели Синеникольской волости Опочецкого уезда Псковской губернии). Правда, наиболее известные переводы стихов Готье, конечно, сделал Николай Гумилёв. 

Как написал Николай Гумилёв в 1911 году в журнале «Аполлон»: «Шарль Бодлер, посвятив  Теофилю Готье свои «Цветы Зла», назвал его непогрешимым поэтом и совершеннейшим волшебником французской словесности, мнение о безусловной безупречности его произведений разделялось во всех кругах, не чуждых литературе».

В России самой известной книгой стала книга Теофиля Готье «Капитан Фракасс». Книгу многократно экранизировали (самая известная французская версия  - с Жаном Марэ, самая известная итальянская - с Венсаном Пересом, а советская - с Олегом Меншиковым).  Но многие вещи Теофиля Готье в России совершенно неизвестны (его первой книгой прозы, вышедшей в 1833 году, была единственная сатирическая книга - Les jeunes France). А славу во Франции он получил, прежде всего, благодаря еженедельным фельетонам о театре, литературе и искусстве, которые публиковал с 1836 по 1871 годы в La Presse, а позднее в Journal Officiel. Именно они, эти фельетоны, требовались французским читателям, когда Готье расслаблялся в Петербурге.

«В литературе нет других законов, кроме закона радостного и плодотворного усилия, - написал Николай Гумилёв, - вот о чём всегда должно нам напоминать имя Теофиля Готье».

Возвращение по российским дорогам контрастировало с тем, что  видел Готье в Петербурге и Москве. Это была другая сторона нашей действительности. «Меня лелеяли, чествовали, баловали, даже любили, во что я фатовски верю, - описывал своё более чем полугодовое пребывание в Петербурге французский писатель. - От всего этого не уедешь без сожаления. Меня обволокла сладкая, ласковая, льстивая русская жизнь, и мне жалко было снимать эту мягкую и уютную шубу...»

Рано или поздно надо сбрасывать «мягкую и уютную шубу». Пока не почувствуешь, «что промёрз до мозга костей», многое в жизни останется непонятым.

 25 декабря, 2016 г.

Это было что-то похожее на ГКЧП, но достигшее цели. Не совсем той, какой добивались, но всё-таки близкой к первоначальной цели. Если и был человек, который дал старт двум русским революциям 1917 года, так это был он. Не Ленин, не Троцкий, не Керенский... Те были далеко в стороне. Главным революционером оказался монархист Александр Гучков, решивший в 1916 году, что для блага России необходимо как можно быстрее отстранить от власти Николая II. Не династию Романовых, а именно Николая Александровича Романова. И передать власть кому-нибудь из его родственников. Хотя бы цесаревичу Алексею, приставив к нему регента - великого князя Михаила Александровича. Имелся и запасной вариант - великий князь Николай Николаевич.

Александр Гучков, конечно, был не один. Имелся целый «Прогрессивный блок», вернее - некоторые его депутаты-руководители - преимущественно из думской фракции октябристов и кадетов. Некоторые - такие как националист Василий Шульгин - примут активное участие в отстранении царя в феврале 1917 года. Шульгин вместе с Гучковым приедут в Псков, где будет в то время находиться Николай II. И всё же главной движущей силой был Гучков. 

На тайной встрече, прошедшей в сентябре 1916 года на квартире Михаила Федорова, заговорщики (Гучков, Родзянко, Некрасов, Милюков...), задумавшие дворцовый переворот, определились с тем, кто должен стать новым императором - 12-летний сын императора Алексей. Как написал позднее Александр Керенский (о нём читайте здесь 7 ноября): «Всю ответственность за разработку и выполнение этого плана Гучков взял на себя с тем, чтобы не подвергать риску других руководителей блока, присутствовавших на встрече...Однако... решение об осуществлении переворота Гучков принял не в одиночку, а вместе с другими руководителями блока».

«Я помню одно, - вспоминал Гучков, - мысль о том, что надо принять очень тщательные меры для того, чтобы обеспечить безопасность царской семьи, - это нас очень занимало». Николая предполагалось «отправить на пенсию» - в Крым. Обеспечить ему безопасность и безбедную жизнь. Оставить в его дворцах. Гучков надеялся (зная характер императора), что Николай на такие условия согласится. В сущности, так оно и произошло, хотя потом всё пошло не так, как задумывалось в сентябре 1916 года. 

Так что план, который разрабатывал Гучков вместе со своими единомышленниками «прогрессистами»,  появился примерно за полгода до «внезапной» революции. Судьба огромной империи была решена правнуком крепостного. Фёдор Гучков, прадед Александра Гучкова, был крепостным дворовым человеком. Этот крестьянин-старовер выкупил себя сам, а потом и семью.  В семье Гучковых была легенда: будто бы именно Фёдору Гучкову пришла мысль поджечь Москву в 1812 году. Не знаю как в случае с Наполеоном, но в случае с другим императором - Николаем  II - недооценивать роли Гучкова в отречении царя не стоит.

Впрочем, гучковский план не воспринимали всерьёз. Слишком он был невероятен. Проще было представить кровавый дворцовый переворот. Такие для России были характерны. А вот бескровный переворот казался чем-то фантастическим. Кадет Сергей Мельгунов говорил: «Мы знаем, что в планах Гучкова зрела идея дворцового переворота, но что, собственно, он сделал для осуществления этой идеи и в чём переворот будет состоять, никому не было известно».

Как писал Александр Солженицын в «Красном колесе», описывая одно из совещаний заговорщиков: 

«...Гучков больше на него и смотрел.

С сознанием своей славы и власти в этой стране.

И с огоньком того риска, той вечной потребности в риске, что вела его черезо всю жизнь.

- Я хотел бы обсудить с вами: что должны делать патриоты, если видят, как в тяжкий час родину направляет режим фаворитов и шутов? Что должны делать смелые люди с положением, влиянием и оружием? Люди, которым всё дано, но с которых и спросится историей?..»

У Солженицына есть о Гучкове такая фраза: «Без пенсне лицо его было безоружное». Как выяснилось, что в пенсне или без пенсне, но лидер партии  «Союз 17 октября» Гучков осенью 1916 года смотрел далеко и видел больше, чем остальные.

«Развитие событий требовало переворота, - напишет в эмиграции Александр Керенский. -  Ошибка, если можно так говорить об исторической ошибке русского общества, заключается в том, что это общество, представленное своими ведущими кругами, не осознало в полной мере необходимости такого переворота и не осуществило его, предоставив, тем самым, проведение этой болезненной операции слепым, стихийным силам».

И всё же силы были не такие уж и слепые. Всякая революция неизбежно представляет народную стихию. Но к царю в Псков отправился не весь русский народ. И над душой царя, торопя того на псковском железнодорожном вокзале, стояла не вооружённая толпа, а вполне конкретные люди, имеющие определённый статус и чёткие планы. 28 февраля 1917 года Гучков стал членом Военной комиссии Временного комитета Государственной Думы, немного позже преобразованного во Временное правительство.

Гучков был человеком решительным. Решительности многим тогда как раз и не хватало. Гучков с юности ввязывался в рискованные предприятия. Гимназистом готовился сбежать на русско-турецкую войну. Самое известное его приключение - поездка в качестве добровольца на войну в Южную Африку в 1899 году - в Трансвааль. Он участвовал в англо-бурской войне (на стороне буров). Был ранен, попал в плен... В 2016 году мы более-менее представляем кто эти люди - добровольцы, готовые отправиться с риском для жизни в чужую страну.

Первоначальный план Гучкова был таков: «...захватить по дороге между Ставкой и Царским Селом императорский поезд, вынудить отречение, затем... одновременно арестовать существующее правительство и затем уже объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят собой новое правительство»... Это слова кадета Павла Милюкова. По сути, так и произошло. Царь возвращался из находящейся в Могилёве в Царское Село, но был перехвачен по дороге на станции Дно и отправлен в своём вагоне в Псков.

Казалось бы, Гучков был - готовый диктатор. Уверенный в своих силах, рвущийся к власти... Но это совсем не так. Люди, знавшие его неплохо, рассказывали, что он действительно поступал в соответствии с планом, который сам разрабатывал, но какой-то особой надежды на происходящее не возлагал. Владимир Дмитриевич Набоков писал, что взгляд на произошедшее у Гучкова был пессимистический («Гучков с самого начала в глубине души считал дело проигранным... Ни у кого не звучала с такой силой, как у него, нота глубочайшего разочарования и скептицизма...»). Милюков с Набоковым в оценке Гучкова был согласен: «Кто ещё, кроме премьера и Керенского, мог претендовать на «сильную власть»? Я ожидал ее проявления от Гучкова. Но... во Временном правительстве Гучков не поддержал своей прежней репутации...он... держал себя в стороне, не часто участвовал в заседаниях кабинета и, очевидно, вел свою собственную линию... Со мной Гучков был менее откровенен - или потому, что вообще был замкнутым человеком, или потому, что я не был одержим тогда таким крайним пессимизмом. Я считал возможным бороться. Он меня в моей борьбе не поддержал... он без особого усилия  сдал те позиции, которые я считал возможным защищать в коренном вопросе о войне и мире». Но это было уже после отречения царя. А до и во время отречения Гучков вёл себя очень активно и не самоустранялся.

Есть разные мнения о том, когда же и на чём «сломался» Гучков. Из-за чего произошёл этот надлом? Проще поверить ему самому. На совещании членов Государственной Думы 4 мая 1917 года, сложив с себя полномочий военного министра, он постарался объясниться: «На началах непрекращающегося митинга управлять государством нельзя, а ещё менее можно командовать армией на началах митингов и коллегиальных совещаний. А мы ведь не только свергли носителей власти, мы свергли и упразднили самую идею власти, разрушили те необходимые устои, на которых строится всякая власть».

Итак, заговорщики строили хитроумные планы и к началу марта 1917 года, казалось бы, достигли своей цели. Устранили главное препятствие - с помощью командующих фронтами сместили верховного главнокомандующего и главу государства. Однако переоценили свои силы.  В сущности, это был дворцовый переворот, каких в России до этого было немало. Только в предыдущие разы к власти гарантировано приходил кто-то другой, хотя бы отчасти законный. А в этот раз желающих надеть на себя корону Российской империи не нашлось.  Тем более что продолжалась «Великая война». 

Гучков оказался способным разрушителем. Его ума и энергии хватило на то, чтобы устранить Николая II. Но, как оказалось, это было самое простое. Царь не проявил не только воли к власти. Даже банальное чувство самосохранения не сработало. За два последующих месяца Гучков понял, что изъяв из складывавшейся столетиями системы важное звено, он вместе со своими единомышленниками не смог быстро это звено заменить. Не предложить заменить, а именно заменить. Слов было сказано много, но дело застопорилось. Люди так долго мечтали о том, как устранят неподходящего правителя, что не смогли подобрать для него замену, понадеявшись на так называемый народ. В затянувшемся ожидании выборов в Учредительное собрание армией и флотом, ведущими боевые действия, действительно пытались управлять коллегиальных совещаний и митингов. А то и просто с помощью откровенных убийств, слабо замаскированных по «народный гнев», как это произошло 4 марта 1917 года, когда расправились с командующим Балтийским флотом Адрианом Непениным (об этом читайте здесь 27 августа). О том, как такого рода «стихийные» выступления происходили, рассказывали сами участники событий. Например, убийца адмирала Непенина матрос Пётр Грудачёв, позднее выпустивший книгу «Багряным путём гражданской», где описал, как надо правильно убивать русских адмиралов. Грудачёв Непенина не знал и под его началом не служил. В книге Грудачёва сказано, что 4 марта на Вокзальной площади к нему подошли трое пожилых матросов. Один из них сказал: «Считай, что революция даёт тебе первое серьёзное задание. Выполнишь?». Грудачёв поколебался, но выполнил.

В такой обстановке Гучков за два месяца понял, что его, казалось бы, такой стройный план сработал только наполовину. У него получилось опереться на командный состав, чтобы сместить главнокомандующего. Но у него совершенно не получилось опереться на общество. В этом смысле Гучков, конечно, никакой не революционер, а именно заговорщик. Общественные настроения он просчитал плохо.

Когда Гучков умер в эмиграции в 1936 году, сразу несколько заметных людей написали о нём статьи-портреты: Павел Милюков, Александр Керенский, Никанор Савич... Русский переводчик и поэт Иван Тхоржевский, подводя  промежуточный итог прочитанному, тогда написал: «Все три автора дают любопытнейший исторический материал. Но рисуют они - три совершенно несхожих между собою портрета». У художников тоже такое бывает. Все, кто Гучкова знал, были слишком пристрастны. И всё же имелись вещи, которые нельзя было отрицать. О них пишет Тхоржевский: «Страстная преданность родине, её военной мощи, быту старой и богатой Москвы... При столь же страстной ненависти к Государю. Вот основной узел в сердце А. И. Гучкова...»

Некоторые «портретисты» Гучкова - такие как Савич (член III и IV Государственных дум, член Особого совещания при главнокомандующем Вооружёнными силами Юга России) вообще предпочли о поездке Гучкова в Псков не вспоминать. А ведь это был важнейший эпизод его биографии. Но дело в том, что Савич поступил так, как поступил бы и сам Гучков. Он не любил вспоминать о том, как приезжал в Псков с Шульгиным - уговаривать царя подписать манифест об отречении. И когда ему пришлось проезжать тем же путём по железной дороге в Ригу, то Гучков предпочёл от вида псковского вокзала отгородиться занавеской. У Солженицына в «Красном колесе» этот эпизод описан так: «Во Пскове рано утром Гучков просил не раздёргивать занавесок, он даже видеть не хотел этого перрона, вокзала и башни водонапорной. Постояли - тронули, Гучков подумал, что всё обошлось, миновали...» (о Солженицыне читайте здесь.12 ноября).

«В рассказе Шульгина о поездке во Псков с Гучковым есть признание: как он, Шульгин, внутренне боялся: а вдруг Гучков скажет Государю что-нибудь тяжёлое, злое, обидное, - пишет Иван Тхоржевский. - Конечно, этого не случилось. Это было бы недостойно Гучкова. Но самый факт приезда именно А. И-ча за отречением - был уже излишней тягостью для Государя. Морально - как раз Гучкову ехать во Псков не следовало».

То есть, отречение царя - это, в каком-то смысле, личное дело двух людей: Николая Романова и Александра Гучкова. Понятно, что за всем этим стоят причины государственные. Одной неприязни мало, чтобы совершить революцию или хотя бы успешный переворот. И всё же прибытие в Псков в качестве переговорщика именно Гучкова имело сильную личную подоплеку.

Но как бы ни неприятно было Гучкову вспоминать свой роковой визит в Псков, он это вынужден был делать. В начале 30-х годов были сделаны стенограммы его воспоминаний, в том числе и о псковских событиях. Это было что-то вроде огромного интервью. Дипломат и банкир Николай Базили задаёт вопросы, а Гучков отвечает. В первой стенограмме имеются такие строки:

«Гучков: ...И вот в данном случае пришлось спасать монархический строй, надо было быть лояльными монархическому строю. Многие вполне патриотические люди не сумели вовремя изменить одной лояльности, чтобы осуществить вторую, высшую лояльность. Тем, собственно, и кончился заговор, разве только маленький эпизод.

Произошел переворот, я объезжал разные фронты; был во Пскове у генерала Рузского. Он задал некоторые вопросы, я отвечал - о тех мерах, которые мы предпринимали для того, чтобы предотвратить стихийную революцию. И он мне тогда сказал: ах, Александр Иванович, что же вы раньше мне этого не сказали, я бы стал на вашу сторону. Я Рузского ценил как умного генерала, одного из более способных, но я не верил в чистоту его характера и его жертвенный патриотизм. Я, может быть, не сказал, но подумал: голубчик, если бы я раскрыл план, то ты нажал бы кнопку, пришел бы адъютант и ты сказал бы - арестовать.

Базили: Ведь Рузский был совсем другого направления до революции. Он карьеру делал на дворцовых связях, не страшился даже таких отношений, как с Распутиным. В этом отношении он шел до крайнего уничижения.

Гучков: Во время самого отречения он вот какую роль играл. Он присутствовал при беседе Шульгина и моей с государем... вспыхнул бунт уличный, солдаты, тыл, рабочие, тут, казалось бы, надо подавить это движение, а потом выдвинуть те реформы и меры, которые диктует потребность. Я думаю, что нет сил, которыми можно это движение подавить сейчас. Я убежден, что на фронте есть очень много вполне, казалось бы, надежных и лояльных воинских частей - пока они на фронте, но если вы их двинете по направлению к Петербургу, если попадут в их среду агитаторы, они разложатся...».

Поинтересовался Базили у Гучкова и разрушительным Приказом № 1, который был направлен на «проведение максимальной демократизации армии». Приказ № 1 издал Петроградский совет - вопреки желанию Гучкова. На вопрос Базили Гучков в 1932 году ответил: В ночь, когда я возвращался в Петербург из Пскова после отречения государя, в эту ночь, по-видимому, и обсуждался Приказ № 1 в особой комиссии при Солдатском и Рабочем Совете в составе Нахамкиса-Стеклова (он был секретарем этой комиссии). Так как в этот момент телеграфные сообщения, и в частности беспроволочный телеграф, находились в руках Советов солдатских депутатов, то приказ сейчас же был разослан по всем фронтам. Узнал я о его существовании только на другой день. Первый день я был очень занят. На второй день после возвращения в Петербург я узнал, что там приказ состоялся, я тогда же видел. Я тотчас же протелеграфировал в Ставку об этом самовольном акте Совета, прося принять меры».

Меры Александр Гучков действительно постарался принять. Но очень скоро выяснилось, что его власть, несмотря на высокую военную должность в новом правительстве, на армию не распространяется. Уже 9 (22 марта) 1917 года это было ясно. «Врем. правительство не располагает какой-либо реальной властью, - сообщил Гучков в телеграмме генералу Михаилу Алексееву, - и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет раб. и солд. депутатов, который располагает важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках...».

Пока Гучков, Шульгин и Рузский решали в железнодорожном вагоне на псковском вокзале вопрос о власти, Петросовет, воспользовавшись временным безвластием, фактически отменил в действующей армии воинскую дисциплину.

Когда механизм разложения запущен (а он был запущен задолго до Приказа № 1), то остановить процесс почти невозможно.

 

 26 декабря, 2016 г.

После того как Горчаков и его лицейский товарищ Пушкин пообщались в 1825 году в селе Лямоны Псковской губернии в имении дяди Горчакова помещика Пещурова (о Пещуровых читайте здесь 29 сентября), Пушкин написал Петру Вяземскому: «Горчаков мне живо напомнил Лицей, кажется, он не переменился во многом - хоть и созрел и, следственно, подрос...». Ещё через несколько дней Пушкин написал тому же Вяземскому о Горчакове: «Мы встретились и расстались довольно холодно - по крайней мере, с моей стороны. Он ужасно высох - впрочем, так и должно; зрелости нет у нас на севере, мы или сохнем, или гниём: первое все-таки лучше. От нечего делать я прочел ему несколько сцен из моей комедии, попроси его не говорить об них, не то об ней заговорят, а она мне опротивит, как мои "Цыганы", которых я не могу докончить по сей причине...»

Сегодня я собирался писать совсем не об Александре Горчакове. В тексте должны были появиться цитаты из весёлых произведений одного небезызвестного автора. Но траур всё поменял. Поэтому пришлось откладывать приготовленные книги и искать кого-нибудь посерьёзнее. На ум пришёл Горчаков. Действительно, серьёзный человек. Министр иностранных дел. Канцлер.

Они и когда учились в лицее - не очень-то и дружили. Пушкин и Горчаков. Горчаков и Пушкин. Были всего лишь однокашниками.  Но это ведь был не простой лицей, а Царскосельский. И поэтому такие вот почти случайные встречи всё равно оказывались историческими, с чтением отрывков «Бориса Годунова», над которым тогда Пушкин работал, с воспоминаниями о днях не такой уж далёкой юности.

Язык дипломатов - часто мёртвый язык, почти как латынь. Но, как и латынь, он всё равно необходим. Даже когда дипломаты начинают на своём языке «ломать комедию» или в общественных местах ругаться, как извозчики (такое тоже случается), они всё равно изъясняются на своём дипломатическом языке, потому что они - посланники.  Если какие-то слова произносит журналист - это одно, а если то же самое вылетает из уст дипломата - это совсем другое.

Из всех русских дипломатов, кого не убили (как Грибоедова), Александр Горчаков - едва ли не самый известный. На дипломатическую службу отправился сразу же после окончания лицея - в 1817 году. В Псковскую губернию летом 1825 года в  гости к дяде прибыл из Англии. Из Лондона в Лямоны. Михайловское находилось в 69 верстах от имения Пещуровых. Когда Пушкин (лицейское прозвище - «Француз») узнал, что Горчаков (лицейское прозвище - «Франт») неподалёку, то приехал к нему, застав его больным. Так что отрывки из «Бориса Годунова» (сцену в келье Чудова монастыря и кое- что ещё) Пушкин читал не просто Горчакову, а больному Горчакову. Тот лежал в постели. Горчакову в тот раз не всё понравилось. «В этой сцене... было несколько стихов, - вспоминал Александр Горчаков, - в которых проглядывала какая-то изысканная грубость и говорилось что-то о "слюнях"... Такая искусственная тривиальность довольно неприятно отделяется от общего тона, которым писана сцена... "Вычеркни, братец, эти слюни. Ну к чему они тут?" - "А посмотри, у Шекспира и не такие еще выражения попадаются", - возразил Пушкин. "Да; но Шекспир жил не в XIX веке и говорил языком своего времени"... Пушкин подумал и переделал свою сцену». Так что благодаря Горчакову «Борис Годунов» обошёлся «без слюней».

Ещё один лицеист - Модест Корф (директор Императорской публичной библиотеки, главноуправляющий Вторым отделением, лицейское прозвище -  «Дьячок Мордан») считал, что Горчаков «в душе завидовал Пушкину за его гений и то и дело хвастался пред ним своей красотой и знатностью рода». Зависть - чувство сложное. Непонятно, мог ли Корф со стороны это в точности определить? К тому же, учебные успехи Горчакова были несравнимы с пушкинскими. Горчаков был успешнее. Да и государственную карьеру сделал именно Горчаков, а не Пушкин. В то же время, Пушкин про Горчакова не только в письмах Вяземскому писал. У него есть несколько стихотворений, с Горчаковым связанных или ему посвященных: «...Но я, любезный Горчаков, // Не просыпаюсь с петухами, // И напыщенными стихами, // Набором громозвучных слов, // Я петь пустого не умею // Высоко, тонко и хитро, // И в лиру превращать не смею // Мое - гусиное перо!..». Это пятнадцатилетний Пушкин. А вот ещё, написанное в том же 1814 году (сочинённое в лазарете): «Ужели трезвого найдём // За скатертью студента? На всякой случай изберём // Скорее президента... Дай руку, Дельвиг! что ты спишь? // Проснись, ленивец сонный // Ты не под кафедрой сидишь, // Латынью усыпленный...». С одной стороны у Пушкина мёртвые древние римляне: Катон, Сенека, Тацит... А с другой живые и пьяные Дельвиг, Горчаков, ПущинКюхельбекер... Горчаков в этом стихотворении прямо не назван, но описан: «А ты, красавец молодой, // Сиятельный повеса! // Ты будешь Вакха жрец лихой...».

Почти все упомянутые лицеисты снова появляются у Пушкина в знаменитом стихотворении «19 октября», написанном вскоре после встречи ссыльного поэта с русскими дипломатом: «Ты, Горчаков, счастливец с первых дней, //  Хвала тебе - фортуны блеск холодный //  Не изменил души твоей свободной: //  Всё тот же ты для чести и друзей. //  Нам разный путь судьбой назначен строгой; //  Ступая в жизнь, мы быстро разошлись: //  Но невзначай проселочной дорогой //  Мы встретились и братски обнялись...». Здесь Пушкин не просто описал псковскую встречу, но и обозначил разницу: «разный путь», «быстро разошлись»... Это не только разные профессии, но непохожие представления о жизни, о политике... Строгий карьерный дипломат и свободный опальный поэт. Что у них могло быть общего, кроме Царскосельского лицея и воспоминаний о хмельных пирушках?

И всё же общее было. И не только с Пушкиным.

Перед самым 14 декабря 1825 года Горчаков находился в Москве, но собирался в Петербург. Князь Голицын предложил Горчакову ехать туда в одном экипаже с Иваном Пущиным (служившим в «уголовной палате, и воевавшим против взяток», лицейское прозвище - «Большой Жанно», или «Иван Великий»). Горчаков, ничего не знавший о грядущем выступлении на Сенатской площади, согласился. Однако так получилось, что совместная поездка из Москвы в Петербург не состоялась (Горчаков поехал вместе с графом Бобринским, и у него же потом в ночь перед выступлением декабристов переночевал). Таким образом, карьера испорчена не была. В конце жизни (а она была долгая, он умер самым последним из лицеистов первого выпуска - в 1883 году) Горчаков вспоминал: «Совершенно случайно я выехал из Москвы не с Пущиным, а с графом Алексеем Бобринским. Поезжай я в одном экипаже с Иваном Ивановичем Пущиным, конечно, так либо иначе, но я оказался бы в числе прикосновенных; по крайней мере, меня бы, наверное, за знакомство в эти дни с Пущиным, одним из главнейших заговорщиков, привлекли бы к допросу. Но этого, как видите, не случилось». Зато случилось другое. Горчаков постарался вывести из-под удара лицейского товарища Пущина. Дипломат раздобыл тому загранпаспорт, но Пущин бежать отказался и в тот же день был арестован. Попытка помочь Пущину не означает, что Горчаков разделал взгляды Пущина. Он просто помогал товарищу.

А 14 декабря Горчаков неожиданно оказался почти в эпицентре событий, приехав в Зимний дворец для присяги новому государю Николаю Павловичу. Причём, явился в довольно вызывающем виде - в очках («Как теперь помню, приехал я в Зимний дворец в чулках, сильно напудренный, и один из всех собравшихся камер-юнкеров был в очках. Достойно внимания, что при дворе императора Александра Павловича ношение очков считалось таким важным отступлением от формы, что на ношение их понадобилось мне особенное высочайшее повеление, испрошенное гоф-маршалом Александром Львовичем Нарышкиным; при дворе было строго воспрещено ношение очков»).

На собиравшуюся поблизости толпу Горчаков даже внимания не обратил - думал, что так и должно быть в день присяги. Между тем, среди заговорщиков и близких к ним людей оказалось много старинных приятелей Горчакова («Я знал и даже был дружен с некоторыми из декабристов, каковы например братья Пущины, Кюхельбекер и другие. Но продолжительное мое отсутствие в России, служба моя вне пределов отечества на различных дипломатических постах оградила меня от участия в тайном обществе»).

Если смотреть со стороны, то дипломатическая карьера Горчакова складывалась без особых потрясений. Самая известная сложность - взаимоотношения с графом Карлом Нессельроде - многолетним министром иностранных дел, одним главных российских консерваторов. Его преемником в должности канцлера как раз и стал Горчаков. Но это случилось лишь в 1862 году. Но уже в самом начале карьеры Горчакова прозорливый  Нессельроде почувствовал в начинающем дипломате конкурента, всячески тормозя его продвижение по службе. «Однажды дядя мой, князь Андрей Иванович Горчаков, человек весьма храбрый, богатый, но весьма и весьма недальний,-  написал в воспоминаниях Александр Горчаков, - приезжает к Нессельроде, управлявшему тогда министерством иностранных дел, с ходатайством о производстве меня в камер-юнкеры. «Как! его, вашего племянника, Александра Горчакова? Да ни за что! - воскликнул Нессельроде. - Посмотрите, он уже теперь метит на моё место!».

Но было куда более серьёзное препятствие, о котором в мемуарах Горчаков тоже упомянул: «Мезенцев рассказывал мне, что в списках III отделения многие, многие годы значился я, князь Александр Михайлович Горчаков, с такою отметкою: «Князь Александр Горчаков не без способностей, но не любит России».

Звучит как плохой анекдот. «Горчаков... не любит России».

О том, каким он был министром, рассказывать слишком долго. Заметным был министром.

Горчаков не любит России... Зато его любили и любят писатели. В популярной приключенческой литературе князь Горчаков появляется или упоминается часто. Например, у Бориса Акунина в «Азазели» (там он фигурирует как «Корчаков»): «Следующей жертвой стал Ахтырцев, который интересовал заговорщиков ещё больше Кокорина,  потому что был внуком канцлера,  князя Корчакова. Видите  ли, мой юный  друг, замысел террористов был  безумен,  но  в то же  время дьявольски рассчётлив.  Они  вычислили, что до отпрысков важных  особ добраться гораздо проще, чем до самих  особ, а удар по государственной иерархии  получается не менее мощным. Князь Михаил  Александрович, например, так убит смертью внука, что  почти  отошёл  от  дел и всерьёз  подумывает об  отставке.  А  ведь это заслуженнейший человек,  который  во  многом  определил  облик  современной России.

     - Какое  злодейство!  -  возмутился  Эраст  Петрович и  даже  отложил

недоеденный марципан...»

Не говоря уж о романе Валентина Пикуля «Битва железных канцлеров» - о взаимоотношениях Горчакова и Бисмарка. Пикуль с историческими фактами поступал очень вольно. У Пикуля Горчакова спрашивают: «Говорят, вы были другом декабристов?», а бывший канцлер отвечает: «Нелюбовь ко мне Николая Первого тем и объясняется, что, зная о заговоре, я никого не выдал...».

Этот роман начинается с конца - со времён, когда Горчаков доживал свой долгий век в Ницце: «Заезжие в Ниццу русские считали своим долгом нанести визит канцлеру; они заставали его сидящим на диване в длиннополом халате, с ермолкой на голове; в руках у него, как правило, был очередной выпуск журнала «Русская старина» или «Русский архив».

- Подумать только, - говорил он, - люди, которых я знал ещё детьми, давно стали историей, и я читаю о них... истории. Я зажился на этом свете. Моя смерть уже не будет событием мира, а лишь новостью для петербургских салонов.

Его часто спрашивали - правда ли, что он занят работой над мемуарами? В таких случаях Горчаков сердился:

- Вздор! Всю жизнь я не мог терпеть процесса бумагомарания. Я лишь наговаривал тексты дипломатических бумаг, а секретари записывали... ноты, циркуляры, преамбулы, протесты...».

У Пикуля суть политики Горчакова в романе «Битва железных канцлеров» выражена довольно пафосно: «В основе всех политических концепций Горчакова лежало насущное и необходимое во все времена - борьба за мир!  Канцлер был, пожалуй, самым страстным и убежденным борцом за сохранение мира в Европе и этим резко выделялся среди своих зарубежных коллег. Однако Горчаков унёс в могилу не только сияние славы, но и горечь многих своих поражений...»

Основные удачи и неудачи связаны с тем, что он налаживал международные связи России после Крымской войны, в которой Россия потерпела чувствительное поражение. Это была тонкая работа.

Когда 85-летний Александр Горчаков умер в Баден-Бадене, в его бумагах нашли незавершённую поэму Пушкина «Монах» - с рифмами: «юбчонки /девчонки» и «штанами / жеребцами». 

«Что вижу я!.. иль это только сон? - // Вскричал Монах, остолбенев, бледнея. - // Как! это что?..» - и, продолжать не смея, // Как вкопанный, пред белой юбкой стал, // Молчал, краснел, смущался, трепетал. // Огню любви единственна преграда, // Любовника сладчайшая награда // И прелестей единственный покров, // О юбка! речь к тебе я обращаю, // Строки сии тебе я посвящаю, // Одушеви перо мое, любовь!..»

Одушеви моё перо, любовь.

27 декабря, 2016 г.

Не знаю, кто самый знаменитый псковский губернатор, но зато знаю, кто самый знаменитый вице-губернатор. Александр Жемчужников. Но известен он стал не благодаря выполнению своих прямых обязанностей чиновника, а стихами, баснями, пьесами, афоризмами... Жемчужников публикуется под двумя фамилиями - своей собственной и под коллективным псевдонимом «Козьма Прутков».

«Козьма Прутков» - это было такое успешное семейное предприятие, на котором работали родные братья Алексей, Владимир и Александр Жемчужниковы, и их двоюродный брат Алексей Толстой. Свой небольшой вклад внёс автор «Конька-горбунка»  Пётр Ершов, а особенно Александр Аммосов. Именно вокруг Аммосова (боевого офицера, автора слов песни «Хасбулат удалой») и велись раньше споры. Некоторые современники считали, что его, рано умершего - в возрасте 43 лет от ран, в связи с Козьмой Прутковым незаслуженно не упоминают.

Поэт-сатирик Пётр Шумахер (тот, кому приписывали авторство нецензурной (или срамной) поэмы «Между друзьями») считал, что «Братья Жемчужниковы нечестно поступили, умолчав об Александре Аммосове, который более Алексея Толстого участвовал в их кружке... Это знают многие, а будь жив граф Алексей, он, как человек честный, правдивый не допустил бы этой передержки».

Но, кажется, никто не спорит, что творческий путь вымышленного автора по имени «Козьма Прутков» начался с опубликованных в «Современнике» в 1853 году басен Александра Жемчужникова, будущего псковского вице-губернатора. Правда существует мнение, что литературная карьера Козьмы Пруткова началась 20 января 1851 года, когда в Александринском театре поставили комедию «Фантазия». Но имя «Кузьма Прутков» тогда в афишах не значилось. Там стояли загадочные буквы Y и Z.  Пьеса успеха не имела. Николай I , имевший неосторожность появиться на премьере, после просмотра озадаченно произнёс: «Много я видел на своем веку глупостей, но такой еще никогда не видел...». Считается, что именно Александр Жемчужников научил «неудачника» драматурга Пруткова (отставного гусара, а потом чиновника из Пробирной Палатки) сочинять стихи и басни, и заодно сделал его труды более лаконичными. А сам псевдоним «Козьма Прутков» появился в феврале 1854 года.

...Косвенно с Псковом Александра Жемчужникова связывает ещё и то, что после окончания университета он начинал служить под началом оренбургского генерал-губернатора Василия Перовского (о семействе Перовских - псковском вице-губернаторе Льве Перовском и его дочери Софье Перовской - читайте здесь 4 декабря).

Владимир Соллогуб полагал, что сюжет «Ревизора», подаренный Пушкиным Гоголю, был связан с поездкой Пушкина в Оренбург, где тогда управлял Василий Перовский. Пушкин приехал в Оренбург собирать материал о пугачёвском бунте, но Перовскому пришло письмо-предостережение - о том, что сбор материалов о бунте - только предлог, а на самом деле Пушкин - это ревизор. Таким образом, Перовский был отчасти прототипом городничего, а Пушкин - Хлестакова (который «с Пушкиным на дружеской ноге»). Всё остальное сделала безудержная фантазия Гоголя. Александр Жемчужников как молодой чиновник, если бы родился раньше, тоже мог попасть в литературные «герои», но в итоге сам без отрыва от государственной службы начал выдумывать литературных героев.

Александр Жемчужников служил псковским вице-губернатором в 1870 -1874 годах. Губернатором тогда в Пскове был Михаил Коханов, в честь которого потом ненадолго назовут бульвар, ведущий в центр Пскова. Вот какие строки вылетали в то время из-под  пера вице-губернатора. Эпиграмма «Нашей цензуре»: «Тебя уж нет!.. Рука твоя // Не подымается, чтоб херить,- // Но дух твой с нами, и нельзя // В его бессмертие не верить!..». Это 1871 год. Или тогда же - эпиграмма «Нашему прогрессу»: «Он рос так честен, так умён, // Он так радел о меньших братьях, // Что был Россией задушён // В её признательных объятиях».

Это не Прутков, это Жемчужников.

А начиналось всё почти за двадцать лет до того - с публикации басни «Трясясь Пахомыч на запятках, // Пук незабудок вёз с собой; // Мозоли натерев на пятках, // Лечил их дома камфарой....». Поначалу это были просто незатейливые пародии на ложно глубокомысленную словесность. Что-то похожее придумывали летом 1826 года в Тригорском совместно Александр Пушкин и Николай Языков, когда пародировали чересчур нравоучительные «Апологи» баснописца Ивана Дмитриева«Фиалка в воздухе свой аромат лила, // А волк злодействовал в пасущемся народе; // Он кровожаден был, фиалочка мила: // Всяк следует свой природе» (об этом читайте здесь 6 декабря). Это были «Нравоучительные четверостишия». Жемчужников пошёл этим же путём.

Действительно, первоначально тексты Козьмы Пруткова пародировали литературное эпигонство, банальность, политическую подобострастность. Но если бы это были только пародии, то произведения Козьмы Пруткова не имели бы самостоятельной ценности.

В Пскове Жемчужников стал действительным статским советником, занимался статистикой (был помощником председателя в губернском статистическом комитете). Разумеется, покровительствовал библиотекам (был членом Комитета Псковской публичной библиотеки). При нём в 1872 году основали Археологическую комиссию (он и здесь стал помощником председателя. В сферу комиссии входили «как разработка местных исторических памятников, так и заботы по устройству, собиранию и хранению древностей». Так что в Пскове Жемчужников не только стихи и эпиграммы сочинял, держа «фигу в кармане» (эпиграмма, сочинённая в 1871 году - «Нашему институту мировых посредников»: «Кто мог подумать!.. Наш успех // В нём выражался,- и давно ли?.. // А уж почил он в лоне тех, // Кто брали взятки и пороли!..»).

Однако, как мне кажется, намного примечательнее у Жемчужникова более серьёзные стихи, написанные в 1871 году. К примеру, «В Европе». Казалось бы, это не о нас, не о России. Обычная уловка. Написал «В Европе», и вроде бы уже не страшно кому-нибудь показывать. «...Кулачное право господствует вновь, // И, словно нет дела на свете, // Нам жизнь нипочем, и пролитая кровь // Нам видится в розовом цвете. // Того и гляди что еще будет взрыв, // И воины, злы без границы, // Могильные всюду кресты водрузив, // Крестами украсят петлицы....». Вещь получилась пацифистская. 

«Тем больше, что в наши мудреные дни // Забрали весь ум дипломаты, // И нужны для мира - с пером лишь они, // Да с новым оружьем солдаты. // Два дела в ходу: отрывать у людей // От туловищ руки и ноги // Да, будто во имя высоких идей, // Свершать без зазора подлоги...». 
Такое одинаково подходило что Великобритании, что Франции, что России. Более того, это и к нашему времени безоговорочно применимо. «Когда же подносят с любезностью в дар// Свободу, реформы, науку,- // Я, словно как в цирке, все жду, что фигляр// Пред публикой выкинет штуку.// Все речи болезненно режут мой слух, // Все мысли темны иль нечисты... // На мирную пальму, на доблестный дух // Мне кажут вотще оптимисты...». Александр Жемчужников и в этом стихотворении не избежал присущей ему язвительности, свойственной с тех времён, когда он сочинял под маской Козьмы Пруткова. Особенно это заметно в концовке: «Вид символа мира им сладок и мил, // По мне - это чуть ли не розга; //Где крепость им чудится нравственных сил, // Там мне - размягчение мозга...». У многих более известных поэтов сатирические стихи в то время получались намного хуже, чем у Жемчужникова.

Когда коллективный ум трудился над произведениями Козьмы Пруткова, то одними пародиями решили не обходиться. ... Но особую популярность приобрели афоризмы. Как у любого хорошего изречения, у них был правильный адрес: будущее. То есть если вы сегодня скажите: «И устрица имеет врагов!», то это будет столь же современно, как и в ХIХ веке. Или «Глядя на мир, нельзя не удивляться!». У литератора такая задача - глядеть на мир, удивляться, но быть при этом сдержанным. А то удивления может не хватить.

«Что о тебе скажут другие, коли ты сам о себе сказать не можешь?», - сказал когда-то Козьма Прутков. Авторы, притаившиеся под этой маской, о себе, а заодно и о нас сказали достаточно. Для этого не обязательно было эту маску часто снимать.

Козьма Прутков оказался крупнее того человека, которому придумали биографию.  Он получился умнее того самоуверенного и как бы видящего всех насквозь литератора. У него было достаточно здравого смысла и в то же время осознанного абсурдизма («Где начало того конца, которым оканчивается начало?»).

Когда Козьма Прутков умер (об этом было заявлено в 1863 году), то в портфеле покойного было найдено несколько неизданных  произведений. Кроме комедии «Опрометчивый турка или приятно ли быть внуком?» там была почти бомба: «Проект о введении единомыслия в России». («Вред различия во взглядах и убеждениях. Вред несогласия с властью во мнениях...») 

Не то чтобы Козьма Прутков и стоящие за ним люди всё это сочинили из ничего. Вокруг было полно людей, которые рассуждали в том же духе. И, несмотря на то, что эпоха-то была вроде бы начиналась реформаторская, желающих привести всё к одному знаменателю не убавлялось. Более того, реформы шли с переменным успехом. Так что появлялись быстро разочаровавшиеся в переменах. Таких введение единомыслия устраивало.

«Где подданному уразуметь все эти причины, поводы, соображения, разные виды с одной стороны и усмотрения с другой, на основании коих принимаются правительственные меры? - говорилось в проекте Козьмы Пруткова. - Не понять и не уразуметь ему их, если они не будут указаны самим благодетельным правительством! Этому мы видим доказательства ежедневно, ежечасно, скажу: ежеминутно!!». Словом, народу следует, как всегда, понадеяться на правительство. Ему виднее. Это ничем не отличается от современных опросов населения. «Мы люди маленькие», «начальству виднее...». Поэтому и не удалось завершить реформы, что слишком много людей в России рассуждали таким образом. Не хотели брать на себя ответственность. Козьма Прутков был уверен, что его проект придётся по сердцу большинству российских  подданных («Зная сердце человеческое и господствующие черты русской народности, нет повода сомневаться в достижении вышеизложенной цели»).

Александр Жемчужников доработал в Пскове до нового 1874 года, а потом отправился на повышение. Самая высокая должность, которую он занимал, - гражданский губернатор Виленской губернии.

Как говорил Козьма Прутков, «Кто мешает тебе выдумать порох непромокаемый?»

 28 декабря, 2016 г.

Ещё один случай, когда к рассказу о человеке можно подступиться с двух совершенно разных сторон. Одна сторона - привычная. Псковская мужская гимназия, воспоминания о знаменитых однокашниках и друзьях, предреволюционный Псков и далее по нарастающей. Длинная, полная событий жизнь. Открытия, учёные степени, признание, награды, всеобщее уважение, счастливая старость... Есть и другая сторона. Занятие опасным видом спорта, присвоение звания «заслуженный мастер спорта» и смерть (гибель) спустя два года. Какая из двух биографий лучше?

Это биография одного человека - Августа Летавета (лауреата Сталинской премии, обладателя трёх орденов Ленина, трёх орденов Трудового Красного Знамени, ордена Знак Почёта...). Он родился  в 1893 года в Латвии на хуторе Сенули, в 1907 году поступил в Псковскую мужскую гимназию и закончил её в золотой медалью в 1912 году. В те времена в псковской гимназии училось немало людей, ставших в будущем известными: ТыняновЗильбер, Брадис (о Брадисе читайте здесь 20 декабря). Правда, Владимир Брадис был из псковской гимназии исключён за революционную деятельность и аттестат не без труда в 1912 году получал в Сибири, в ссылке.

Август Летавет (Augusts Lietavietis) был одним из крупных советских специалистов в области гигиены, действительным членом, а потом  членом-корреспондентом Академии медицинских наук СССР, много лет возглавлял НИИ гигиены труда и профзаболеваний. И одновременно занимался альпинизмом. Альпинистом он был советским, но членом Национального географического общества США тоже являлся. На сайте  клуба альпинистов «Санкт-Петербург» (под эгидой Русского географического общества) Август Летавет - на почётном месте. В третьем томе «Альпинисты Северной столицы» в оглавлении (в главе «Первопроходцы») всего шесть фамилий. В том числе и другой заслуженный мастер спорта по альпинизму Николай Крыленко - тот самый, что был государственным обвинителем по  делу «вредителей» в угольной промышленности («Шахтинское дело»), а потом расстрелянный «за измену Родине». В этой книге об альпинисте Летавете написано: «Летавет Август Андреевич (1893-1948)». Информация неточна. Переставлены последние цифры. Летавет ещё в 1966 году приезжал в Псков на юбилей Псковской мужской гимназии (она же школа № 1). Умер он не в 1948 году, а в 1984 году.

Из всех открытий Августа Летавета я бы выделил одно, к медицине отношения не имеющее. В 1934 году во время экспедиции на Тянь-Шань он открыл ледник, названный именем океанолога и многолетнего председателя Русского географического общества академика Юлия Шокальского (внука Анны Петровны Керн, о котором читайте здесь 22 сентября).

В 1951 году была издана книга Ивана Черепова «Загадки Тянь-Шаня» с подзаголовком: «(Из  истории  открытия и  покорения пика Победы. Экспедиции  А.Летавета)». Черепов был одним из участников экспедиции Летавета. В предисловии он написал: «Открытие в 1943 году пика  Победы главной  вершины Тянь-Шаня высотой в 7439 м. явилось одним  из  крупнейших  географических  открытий последнего двадцатилетия. В  этой книге автор, участник тянь-шаньских экспедиций профессора А. А. Летавета, рассказывает  о том,  как  группа советских  ученых и альпинистов, проникнув  в  неисследованные  высокогорные  области  советского  Тянь-Шаня, разгадала  его географические загадки   и этим помогла, советским исследователям открыть пик Победы. Книга состоит из  двух частей  Часть  I. Пик  Сталинской  Конституции и Часть II. Пик Победы...».

Это вообще очень интересная часть нашей истории середины ХХ века. Предвоенные экспедиции и экспедиции во время войны. В самом разгаре Вторая мировая война. Сталинградская битва и многое другое. А в это время советские альпинисты-исследователи штурмуют пик, позднее получивший название пика Победы. Приближают победу. Во всех смыслах. Та экспедиция имела не только научное, но и символическое значение. Экспедицию 1943 года возглавлял военный топограф Павел Рупасов.

Тянь-Шань вообще был для отечественных исследователей важнейшим местом. Не зря же предшественник Шокальского на посту председателя Русского географического общества был Пётр Семёнов, более известный как Семёнов-Тянь-Шанский (об участие Семёнова-Тянь-Шанского в «деле Петрашевского» читайте здесь 8 декабря). Одна из вершин Тянь-Шаня была названа в честь Летавета.

Иван Черепов рассказывает в книге, посвящённой нескольким экспедициям Летавета, начиная с 1932 года, написал: «В  1932 г. продолжалась работа экспедиции  Погребецкого  в  Тенгри-таг. Одновременно на Тянь-Шане впервые появилась альпинистская группа Московского дома учёных под  руководством  профессора  А.  А.  Летавета.  Эта  небольшая группа, состоявшая  всего из  4  человек, посетила истоки  одной из  главных водных  артерий Средней  Азии  - реки  Сырдарьи, совершила  восхождение  на Сары-тор (5100 м) - главную вершину хребта Ак-шийряк, затем прошла к  югу, к истокам реки Джангарт... "Сухой туман"  - пыль  пустыни Такла-макан -  висел над горами и не дал возможности осмотреть издали вершины  хребта  Кок-шаал-тау,  и группа  А. А.Летавета двинулась дальше к перевалу Кубергенты...». 

Следующее восхождение группа Летавета совершила в 1934 году... Об экспедиции 1936 года сам Август Летавет рассказывал: «Мы  решили попытаться  найти  проход прямо в  верховья  реки  Большой Талды-су, непосредственно к питающим её ледникам...». В этих записях рассказ не только о географических открытиях и описания природы. Там полно примет времени. Что пришло на ум Летавету, когда он увидел красивую вершину (одну из самых красивых, какие он видел)?  «Несмотря на сильный мороз, долго не застегиваем палатку и все любуемся вершиной, в свете луны она ещё более прекрасна. Действительно,  это  одна  из наиболее красивых вершин, когда-либо  мною  виденных.  Решаем  дать вершине  название  пик  Сталинской Конституции», - делился своими впечатлениями Летавет. 

Глядя на карту этих гор, можно было подумать, что вы находитесь на заседании политбюро ЦК ВКП (б). Пик Сталина, Пик Молотова...

Следующая экспедиция отправилась на Тянь-Шань в 1937 году. У подножия гор это, по словам Ивана Черепова, выглядела так: «Летавет требовал, чтобы кошки плотно подгонялись  на неокованную обувь, а оковка занимала свободнее от кошек пространство на рантах и подошве. Обувь подбирали  с расчётом  на  стельку и  три  шерстяных  носка. Мы готовились к ледовым  маршрутам,  к  глубокому  снегу,  морозам  и  ветрам  высокогорного Тянь-Шаня. Посетителям дома декханина странно было видеть людей в трусиках и шляпах на  солнечном  припеке, посреди  двора сушивших  зимние тёплые носки, рукавицы и пуховые спальные мешки».

В тот раз в самом начале экспедиции случилось происшествие на переправе. Участники экспедиции двигались с грузом на лошадях. Всадники впереди, навьюченные лошади чуть сзади. Так было до переправы через бурную реку. Первые два потока пересекли успешно, а самый узкий проток оказался с подвохом. Он был самый глубокий, и вода  сразу  опрокинула  двух вьючных  лошадей, шедших впереди каравана. Их едва спасли, а всех остальных лошадей переправляли с помощью  альпинистской  веревки («потеря лошадей  в самом  начале  пути могла поставить под  угрозу всю дальнейшую работу экспедиции...»). Таких историй во время разных экспедиций случалось не одна и не две. («Как только вьюк коснулся седла, лошадь взметнулась на дыбы, разбросав  в  стороны  всех  альпинистов. Летавет и  Асан Чайбеков,  получив сильный толчок, покатились по лугу, Асан попал на открытое место, а Летавет - в самую гущу навьюченных лошадей. Гутман бросился за ним и задержал его под третьей лошадью. На голове у  Летавета  была  кровь,  но  серьёзных повреждений  он, к счастью, не  получил...».

В книге Ивана Черепова приводятся слова нескольких песен, которые пели участники экспедиции Летавета на Тянь-Шань во время привалов. Вот одна строфа: «С рюкзаком за спиной, с ледорубом в руках, // Там, где нет ни дорог, ни тропинок, // Мы проложим наш путь, не страшны нам в горах // Камнепад, непогода, лавины...».

Особенность экспедиций, в которые раз за разом отправлялся Летавет, заключалась в том, что он обращал внимание не только на собственно горы. «Профессор Летавет, - рассказывал Иван Черепов, -  при  осмотре  участников подходил к  ним не как  их начальник, а  как  искушённый врач, охраняющий людей от напряжения, опасного для их здоровья». В той экспедиции один из участников - Мухин - сорвался с большой высоты, но, судя по стонам внизу, был жив. Ему в расщелину сбросили верёвку длиной 20 метров. Её не хватило... Раненого удалось вытащить  («Профессор  Летавет приступил к осмотру  пострадавшего. На  поверхности  ледника  больной  опять потерял сознание,  и  мы поняли, что положение  серьёзно...»). Раненого, прервав на время восхождение,  как можно быстрее доставили в Ташкент.

Профессор Летавет в 1938 году предпринял очередную экспедицию на Тянь-Шянь, на пограничный с Китаем хребет Кокшаал-Тоо. Штурмовую группу из трёх человек (ИвановСидоренко) возглавлял Леонид Гутман. В некоторых публикациях об экспедициях на Тянь-Шань под одной и той же фотографией стоят разные фамилии - или «Август Летавет», или «Леонид Гутман». Это разные люди, хотя и участники одной экспедиции. Гутман погиб в Великую Отечественную войну в 1942 году.

Долгое время с открытием и с определением высоты пика Победы было много неясностей. Считалось, что самая высокая точка Тянь-Шаня - ниже 7 тысяч метров. Только осенью 1943 года, во время экспедиции военного топографа Павла Рапасова, окончательно выяснилось, что высота этого пика - 7439 метра, то есть на полкилометра выше, чем думали раньше. В тот раз эту вершину навали не пик Победы, а пик Военных топографов. В пик Победы она была окончательно переименована в 1946 году, хотя идея родилась раньше, ещё до победы над фашисткой Германией. Но существовало и ещё одно название. И оно связано с экспедицией Августа Летавета. Три участника его штурмовой группы во главе с Леонидом Гутманом 19 сентября 1938 года поднялись на неизвестную вершину и назвали её пиком 20-летия ВЛКСМ  (исконные названия этой горной вершины - «Хан-Тенгри» и «Томур»). Но из-за неточности приборов и особенностей рельефа, это восхождение не считалось восхождением на вершину, позднее названную пиком Победы. Только двадцать лет спустя, при сравнении фотографий 1938 и 1958 года, сделанных участниками разных экспедиций, стало понятно, что штурмовая группа экспедиции Летавета побывала на высоте 7439 метров и даже не узнала об этом. Леонид Гутман не дожил до того времени, когда это было установлено.

Особенность пика Победы в том, что наивысшую точку определить очень сложно. Поэтому разные экспедиции устанавливали  вершинный тур там, где считали правильным. Получилось, что вершин как бы несколько. Даже в более поздние времена альпинисты оказывались на вершине и не замечали вершинного тура, установленного участниками предшествующих экспедиций.

На юбилейном вечере в 1966 году, посвящённом 180-летию Псковской мужской  гимназии, Август Летавет сказал: «Псковский период моей жизни оказал глубокое влияние на формирование моей личности... многое для этого было заложено здесь, в этих стенах, - в те далёкие, дорогие сердцу годы...»

Летавет имел в виду не только свои научные и спортивные достижения. Об этом подробно написала краевед Тамара Вересова. В апреле 1988 года она прочитала в воспоминаниях академика Августа Летавета: «...я довольно часто стал бывать у Юрия с Мишей в комнате, которую они снимали в радикальной интеллигентной семье старых псковичей Кузнецовых».  Юрий - это Юрий Тынянов, товарищ Летавета, тоже учившийся в псковской гимназии. Таким образом, стало понятно, что Тынянов жил неподалёку от реки Псковы на нынешней улице Воровского, 9 в двухэтажном «Доме Кузнецовых», теперь памятнике регионального значения. Об этом здании с той поры столько написано, в том числе и мной. Оно много лет подряд разрушается. Первоначально там хотели сделать музей Тынянова (идею Тамары Вересовой поддержал ещё один выпускник псковской гимназии Вениамин Каверин), потом там жили бездомные... Теперь там уже вообще никто не может жить.

Во время приезда Августа Летавета в Псков на 180-летний юбилей псковской гимназии академик прочёл юношеские стихи Юрия Тынянова. Только у него они сохранились. Когда Вениамин Каверин писал свою автобиографическую книгу о детстве и юности «Освещённые окна», то воспоминания Летавета ему тоже пригодились.

Как написала Тамара Вересова, «дружба Августа Летавета с Юрием Тыняновым - они учились в параллельных классах - началась с осени 1909 года и продолжалась до последних дней... Дружба была крепкой, сердечной. Очень организованный, сосредоточенный, терпеливый, прилежный Летавет; вспыльчивый, непримиримый, начитанный Тынянов...»

Тем не менее, с биографией Летавета то и дело в публикациях происходит какая-то путаница. Тамары Вересовой это, конечно, не касается, но другие, например, пишут, что вундеркинд-Летавет закончил псковскую гимназию с золотой медалью в 12 лет. Но Летавет родился в 1893 году, так что в 1912 году, когда ему эту медаль вручали (сразу после успешной сдачи экзаменов) ему никак не могло быть 12 лет. Одним из его однокашников иногда называют будущего академика Кикоина. С Исааком Кикоиным, родившимся в 1908 году, он в Псковской мужской гимназии никак не мог учиться (о Кикоине читайте здесь 3 сентября).

У Августа Летавета было много секретных исследований, связанных с радиацией и её воздействием на человека. Самые известные его труды по этой теме: «Гигиена труда при работе с радиоактивными веществами и излучениями», «Гигиенические проблемы радиологии», «Радиационный теплообмен человека с окружающей средой». Но есть и публикации совершенно другого рода: «Центральный Тянь-Шань», «На суше и на море», «По Центральному Тянь-Шаню», «На суше и на море», «Ледники хребта Кок-шаал-тау», «Путешествия и исследования альпинистов в Центральном Тянь-Шане», «Ледники СССР»... Но Летавет, начинавший с любительских экспедиций на Кавказе, был исследователем не только Тянь-Шаня, но и Памира (на Памире его именем назван горный перевал). 

Летавет любил высоту.

Август Летавет вспоминал, что во время одной из экспедиций на одном из участков полуобвалившейся тропы он на скалах разглядел такую надпись на арабском языке: «Путник, от тебя до могильной земли один шаг, будь осторожен, как слезинка на веке».

 

29 декабря, 2016 г.

Цензура - это всегда неприятности. Но только для кого они самые большие? Вот что написал об этом в статье «О цензуре» в 1858 году Пётр Вяземский: «На наших глазах граф Уваров, оскорблённый и измученный под бременем этих затруднений, оставил министерство. Князь Ширинский-Шихматов, можно сказать, изнемог и умер в борьбе, которую вызвали на него дела, неприятности и столкновения цензурные...». Платон Ширинский-Шахматов «изнемог и умер» не потому, что был помимо всего прочего ещё и писатель. Прославился он не своими книгами, а такими вот изречениями:«Польза философии не доказана, а вред от неё возможен». Как министр народного просвещения Российской империи, Ширинский-Шахматов считал цензуру одним из самых важных своих инструментов. Философию действительно тогда в России в университетах изучать запретили. На всякий случай. «Запретить на всякий случай» - это главный инструмент цензора.

Пётр Вяземский разбирался в цензуре не хуже графа Уварова или его последователя Ширинского-Шахматова. Он сам с декабря 1856 года по март 1858 года возглавлял Главное управление цензуры.

Вяземский объяснял трудности цензоров тем, что «дела цензуры - дела гласности». В других ведомствах решение начальства остаётся, чаще всего, без широкой огласки, а с литературой, журналистикой, преподаванием такого не получается. Почти каждый запрет становится обществу известен. Многие из немногих образованных реагируют на очередной запрет болезненно. А страдает, прежде всего, бедный цензор, у которого, конечно же, благие побуждения. Но его не понимают, не любят, не ценят... Тому, чей труд подвергся запрету, сочувствуют, а на запретителя обрушивается общественная критика. Так кто же на самом деле жертва цензуры? Кто «на благо Родины» жертвует своей репутацией, а то и самой жизнью?

В 1858 году князь Вяземский жаловался и одновременно недоумевал: «Те же лица, которые за несколько лет пред сим разносили по городу анекдоты, часто с преувеличением и искажением истины, о неблагоразумных строгостях цензуры, ныне также охотно и усердно, и с тою же часто необдуманною ревностью, разглашают о неблагоразумных упущениях, снисхождениях и вредных послаблениях цензуры. Таково общее затруднительное и едва ли не безысходное положение министерства народного просвещения в деле цензурном...».

Биография Петра Вяземского - примечательная во многих отношениях. С ранних лет он вращался в среде литераторов. Сестра Вяземского Екатерина была второй женой Николая Карамзина, а сам Карамзин стал опекуном 12-летнему Петру Вяземскому (это было в 1804 году). В историю он вошёл, разумеется, не как цензор и даже не как поэт, литературный критик и переводчик, а как «старший товарищ Пушкина». Старший товарищ на 41 год пережил младшего товарища, стихи писал на протяжении 70 лет, а первую книгу своих стихов выпустил, когда ему исполнилось 70 лет (это в утешение тем, кому сейчас 69 лет, а первую книгу стихов они ещё не выпустили). Единственная прижизненная книга его стихов, вышедшая в октябре 1862 года, называлась «В дороге и дома» и включала 289 стихотворений.

Биография Вяземского хороша ещё и потому, что в ней несколько резких и по-настоящему драматургических поворотов. Взгляды человека на протяжении жизни сильно менялись. Это благодатный материал для тех, кто о нём пишет. Но не стоит забывать и то, что именно Вяземский был тем первым русским автором, выпустившим первую биографию русского писателя - Дениса Фонвизина (он написал её в 1830 году, а напечатал 1848 году). О Фонвизине читайте здесь 2 октября.

И до, и после, и во время своей цензурной государственной службы князь Вяземский продолжал заниматься сочинительством, а значит - рефлексировать. Он даже в той статье о своей основной работе - службе на должности главы цензурного комитета, рассуждал не столько как бессердечный чиновник, сколько как чувствительный литератор: «...ошибка цензора получает всеобщую гласность, и требуют от него не только, чтобы он не был явным и злонамеренным нарушителем закона, но требуют, чтобы он во всем, везде и всегда был непогрешителен. Цензор не может иногда не просмотреть и не провиниться». «Пожалейте цензора», - словно бы говорил он. Но почему-то жалеть цензоров всё равно не хочется.

С Пушкиным Вяземский виделся, в основном, в столице или в Царском Селе. А главное их общение происходило в письмах. В Псковскую губернию, в Михайловское, Вяземский приехал уже после смерти Пушкина - в гости к вдове Наталье Николаевне Пушкиной. В декабре того же года он написал Нащокину: «Я провёл нынешней осенью несколько приятных и сладко-грустных дней в Михайловском, где всё так исполнено «Онегиным» и Пушкиным. Память о нём свежа и жива в той стороне. Я два раза был на могиле его, и каждый раз встречал при ней мужиков и простолюдинов с женами и детьми, толкующих о Пушкине».

Переписку Пушкина и Вяземского (ту её часть, когда Пушкин находился в ссылке в Михайловском) я упоминал, когда писал о Горчакове, то есть 26 декабря. Это Вяземскому Пушкин, после встречи с Горчаковым, написал: «Мы встретились и расстались довольно холодно...». То письмо, написанное в сентябре 1825 года, начиналось словами: «Горчаков доставит тебе моё письмо...».

В ноябре Пушкин из Михайловского написал Вяземскому в рифму: «В глуши, измучась жизнью постной, //  Изнемогая животом, // Я не парю - сижу орлом // И болен праздностью поносной...». Наверное, съел что-то. Это перекликалось с письмом, которое в октябре Вяземский отправил Пушкину: «Ты сам Хвостова подражатель, // Красот его любостяжатель, // Вот мой, его, твой, наш навоз! // Ум хорошо, а два так лучше, // Зад хорошо, а три так гуще, // И к славе тянется наш воз». И далее Вяземский переходил на прозаический язык: «На меня коляска имеет действие настоящего судна сухопутного и морского: в дороге меня рвет и слабит Хвостовым.- Это уже так заведено. Вот испражнение моей последней поездки...».(Имелся в виду поэт граф Дмитрий Хвостов, автор бессмертных строк: «Ползя, // Упасть нельзя»).

Взаимоотношения у Вяземского, судя по тому письму, тогда с Пушкиным были такие: он обращался к своему младшему товарищу: «Улыбнись, моя красотка...», «моя капризная рожица!»... Пушкин отвечал в том же духе: «Милый мой Вяземский, ты молчишь, и я молчу...».

Вяземский не всегда молчал, особенно тогда, когда было о чём писать: «Горчакова видел только мельком. На днях еду в костромскую деревню дней на 15-ть. А ты что сделаешь с жилой и жильём? Только не жилься, чтобы не лопнуть. "Телеграф" получил от тебя письмо, уполномочивающее его взять у меня твоих стихов мелких. Я всё боюсь, потому что ты превздорный на этот счёт. Того и смотри, что рассердишься после, моя капризная рожица! - Не дашь ли мне прочесть своего "Бориса"? Брюхом хочется!..»

Семейная жизнь Вяземского была полна несчастий. В разные годы он потерял семерых детей - и маленьких, и больших (например, 35-летнюю дочь). Большинство умерли в детстве. 1826 году Вяземский написал Пушкину: «Ты жалуешься на моё молчание: я на твоё. Кто прав? Кто виноват? Оба. Было время не до писем. Потом мы опять имели несчастие лишиться сына 3-х летнего. Из 5 сыновей остаётся один. Тут замолчишь поневоле. Теперь я был болен недели с две. Вот тебе бюджет моего времени не завидный. Скучно, грустно, душно, тяжко...». Несчастья преследовали его всю жизнь. Статью 1840 года «Крушение царскосельского поезда» Вяземский начинает со слов: «Нечего и спрашивать: разумеется и я был в несчастном Царскосельском поезд на железной дороге в ночи с 11-го на 12-е августа,- я непременный член всех крушений на воде и на суше. Горит ли пароход? я на нём. Сшибаются ли паровозы? я тут. Люди меня губят, но Бог милует...».

Считается, что критиком Вяземский, особенно под конец жизни, был консервативным. Это было не просто ворчание немолодого литератора, пересмотревшего свои либеральные взгляды. Здесь не только в идеологии дело. Ему была чужда новая эстетика. В свою очередь, он сам воспринимался новым поколением литераторов как представитель ушедшей эпохи. На дворе - вторая половина XIX века, а Вяземский родился ещё при Екатерине II. Он казался персонажем из устаревшего романа. Уже установлена (в 1858 году) трансатлантическая телеграфная связь, уже проложена через Африку (в 1870 году) прямая телеграфная связь Лондон - Бомбей, а Вяземский всё о своём... Островский, видите ли, ему не нравится, Некрасов, Тургенев... Лев Толстой с его странным романом «Война и мир» ему кажется литератором не самого высокого полёта. Как участник Отечественной войны 1812 года, сражавшийся на Бородинском поле, Вяземский действительно смотрел на «Войну и мир» с недоумением, не узнавая событий. Он и Пушкина гением не считал, но здесь всё было понятно: слишком хорошо Вяземский Пушкина знал - ещё с тех лет, когда тот был несовершеннолетним. Поверить в то, что прямо на глаза вырос гений, у которого то живот болел, то политические взгляды не соответствовали представления Вяземского, было трудно. У Вяземского и Лермонтов с Гоголем тоже были всего лишь «писатели с дарованием».

Споры с Пушкиным у Вяземского действительно возникали, в том числе и ожесточённые - о литературе, о политике... Как вспоминал вяземский: «...до упаду, до охриплости». Например, по «польскому вопросу». 

Пушкин оказался здесь более консервативен и всячески желал подавления восстания, написав Вяземскому в августе 1831 года: «... скажу тебе, что наши дела польские идут, слава богу: Варшава окружена...». В середине августа 1831 года Пушкин действительно был настроен решительно и язвил («У Жуковского понос поэтический хотя и прекратился, однако ж...»). 

Во время следующего польского восстания 1863-64 года Пётр Вяземский будет уже настроен столь же воинственно, как и Пушкин за тридцать лет до того. А осенью 1831 года, после выхода в середине сентября брошюры «На взятие Варшавы» со стихотворением Жуковского «Старая песня на новый лад» и двух стихотворений Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина», Вяземский сказал, что Пушкин «кажет им  (иностранцам, французским депутатам - Авт.) шиш из кармана». Недаром же Вяземский - автор устойчивого выражения «квасной патриотизм». Но к концу жизни он и сам, кажется, превратился в «квасного патриота». Но это было в 60-70-е годы, а в 1827 году в сочинении «Письма из Парижа» Вяземский, скрывшись за псевдонимом «Г. Р.-К. », написал: «Многие признают за патриотизм безусловную похвалу всему, что своё. Тюрго называл это лакейским патриотизмом, du patriotisme dantichambre (буквально «патриотизм прихожей»). У нас можно бы его назвать квасным патриотизмом. Я полагаю, что любовь к отечеству должна быть слепа в пожертвованиях ему, но не в тщеславном самодовольстве; в эту любовь может входить и ненависть. Какой патриот, какому народу ни принадлежал бы он, не хотел бы выдрать несколько страниц из истории отечественной и не кипел негодованием, видя предрассудки и пороки, свойственные его согражданам? Истинная любовь ревнива и взыскательна».

Эту мысль Вяземский развил в «Записных книжках»: «Выражение квасной патриотизм шутя было пущено в вход и удержалось. В этом патриотизме нет большой беды. Но есть и сивушный патриотизм; этот пагубен: упаси Боже от него! Он помрачает рассудок, ожесточает сердце, ведёт к запою, а запой ведёт к белой горячке. Есть сивуха политическая и литературная, есть и белая горячка политическая и литературная».

Эту мысль Вяземский развил в записных книжках: "Выражение квасной патриотизм было шутя пущено в ход и удержалось. В этом патриотизме нет большой беды. Но есть и сивушный патриотизм: этот пагубен. Упаси боже от него! Он помрачает рассудок, ожесточает сердце, ведёт к запою, а запой ведёт к белой горячке. Есть сивуха политическая и литературная, есть и белая горчка политическая и литературная". Но к концу жизни он и сам, кажется, превратился в "квасного патриота".

В его записных книжках вообще много интересного. Часто интересней, чем в статьях, письмах и стихах. Хотя некоторые его стихи звучат и поныне - в кино. Самое, наверно, известное, - в фильме Эльдара Рязанова «О бедном гусаре замолвите слово». Андрей Миронов поёт романс «Друзьям» на стихи, написанные Петром Вяземским в 1861 году  (музыка Андрея Петрова): «Я пью за здоровье не многих, // Не многих, но верных друзей, // Друзей неуклончиво строгих // В соблазнах изменчивых дней...» . 

В записных книжках Вяземского многое звучит современно: «NN говорит, что главная беда литературы нашей заключается в том, что, за редкими исключениями, грамотные люди наши мало умны, а умные мало грамотны», «Ум и талант не всегда близнецы, не всегда сросшиеся братья-сиамцы. Напротив, они нередко разрозненные члены. Ум сам по себе, талант сам по себе....».

Начиная с 40-х годов Вяземского уже считали «устаревшим» - особенно на фоне таких критиков как Белинский. Вяземский Белинского, конечно же, не переносил, называл его: «Полевой, объевшийся белены». Скаламбурил.

...Если открыть первую главу «Евгения Онегина», то ещё до всякого дяди с его «честными правилами» там будет эпиграф, взятый Пушкиным из стихотворения «Первый снег» князя Вяземского: «И жить торопится и чувствовать спешит».

Жизнерадостный «Первый снег» написан Вяземским еще до большинства несчастий и потерь: «...Волшебницей зимой весь мир преобразован; // Цепями льдистыми покорный пруд окован // И синим зеркалом сравнялся в берегах. // Забавы ожили; пренебрегая страх, // Сбежались смельчаки с брегов толпой игривой // И, празднуя зимы ожиданный возврат, // По льду свистящему кружатся и скользят».

В пятой главе «Евгения Онегина» Пушкин снова вернётся к этому стихотворению, упомянув его в этой строфе: «Согретый вдохновенья богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег...».

Он и вправду другой поэт.

Окончание следует

Алексей СЕМЁНОВ

 

 


Имя
E-mail (опционально)
Комментарий

hUdRQm1We | i20zrlbgc@outlook.com | 03:09 - 12.02.2017
Until I found this I thuhogt I'd have to spend the day inside. http://zfqdkjbha.com [url=http://vxltcprtbzj.com]vxltcprtbzj[/url] [link=http://kvpihub.com]kvpihub[/link]
xI95ere6 | 16ittoxhpi6@hotmail.com | 10:49 - 09.02.2017
Finndig this post. It's just a big piece of luck for me.
ig4l6RQxv1 | txpqhl1c4@outlook.com | 14:16 - 08.02.2017
I agree – our votes are the only thing that can help us. I like that vote new people in who are not part of the gang network. No more career public servants. March 3 is the next election. We need to know who is running so we can help get their names out to our friends and families. Otherwise, confusion will reign.And union members should vote with their personal interests in mind, not the union leadsrehip. There is no way to find out who you voted for – that is a very old ploy using fear and innuendo.