Эффект солнца. Часть I

Художник долго смотрел на яблоко и нарисовал его. Вместо одного яблока стало два. Художник перевел глаза на часы и нарисовал их. Вместо одних часов стало двое. Когда художник нарисовал всё, что было в доме, он вышел на улицу. Там он нарисовал улицу, и вместо одной улицы стало две. Художник прожил долгую жизнь и успел нарисовать всё, что было в мире. Так вместо одного мира стало два. Люди не знали, что делать с этим вторым миром, и назвали его Искусство.
 Е.В. Клюев

Александр ОболенскийВ детстве я, как все дети, любил рисовать. Высунув язык, старательно выводил пауков, Буратино, военный крейсер с густым малиновым огнём из боевых орудий и цветных бабочек.

Детский рисунок не имеет авторства. Детское и наивное искусство -  это первозданная основа понятий о мире и красоте, заложенная в человеке Богом, первобытная, сложная и верная. К сожалению, с возрастом мы зачастую теряем этот непорочный взгляд, «замыливая» свои хрустальные глаза и остужая сердце.

Моя добрая мама в детстве тоже любила рисовать, собирала открытки и репродукции любимых русских художников. Уже подросшему, она показывала их мне: бледно-прозрачную, заплаканную девушку - невесту Пукирева, измождённых детей Перова, волшебные сумерки Левитана, дремучие леса Шишкина, галдящих грачей Саврасова. Чувства странной грудной тоски, чужие, но почему-то до боли знакомые воспоминания потихоньку овладевали моим распухшим от волнения детским сердцем. Наверное, я привыкал быть русским, привыкал любить родную землю и её историю, которую пока не видел и не знал.

В десять лет в мою жизнь ворвалось искусство. Мой учитель ДХШ в городе Невинномысске, заслуженный художник России, известный на Ставрополье мастер пастельного реалистического пейзажа Евгений Семёнович Плетнёв был для нас богом. Он привозил с Академической дачи этюды, картины и раскладывал их перед нами. Мы, притихшие, восторженно их разглядывали. С упоением рассказывал о любимой живописи, как о какой-то сказочной всемогущей волшебнице, способной обычную грязь окружить цветом и заставить сверкать бриллиантом. Как может грязь сверкать бриллиантом? У меня ничего не получалось.

Мой добрый учитель ставил мне по живописи «четыре с минусом» («двоек» и «троек» он никогда не ставил трудолюбивым детям). Так я промучился и промусолил бумагу первый и второй класс. В итоге мама повела меня к доктору-окулисту проверить моё цветовидение. Я оказался вполне здоров. Но алмазы по-прежнему блистали не на моём планшете. Девочки писали разноцветные натюрморты и, нахваленные моим учителем, посмеивались надо мною. По дороге домой я комкал мутные акварели и бросал их в мусорный контейнер.

Меня спас пионерский галстук и флаг какой-то союзной советской республики из красного ацетатного  шёлка с голубыми полосами, невесть откуда оказавшийся под рукой. Я написал на этом фоне синий стеклянный графин, жёлтую конопатую грушу и ещё что-то. Мой учитель был в восторге и радовался сильнее меня. В журнале он нарисовал напротив моей фамилии две жирные «пятёрки» с ещё более жирными «плюсами». Это была полная победа! Теперь уж бриллианты от меня никуда не денутся!

В художественном училище я открыл для себя многие миры. Могучего Стожарова, плотного, как горсть глинистой земли в кулаке; наполненного соком цвета, страстью и нежностью Пластова; тонкого Зверькова; бархатную поэзию Грицая. В мои глаза ворвались прекрасные импрессионисты: Дега, Ренуар, Писсарро. Спустя много лет я думал, почему я не могу писать, как они, ведь они мне так нравятся. И вдруг нашёл простое объяснение: они были французами, а я русский, и начинка сердца у меня иная. Может, попробовать писать, как русские художники? Я смотрю на Кустодиева, Серова, Врубеля...

Пан играет на свирели для прекрасной мёртвой княжны с бледным, печальным лицом, он безнадёжно влюблён в неё.

...Я тонконогий Пан.
Ты юная княжна.
Развеселить тебя нельзя
Моя печальная княжна...

...Он из белых цветов
Сплёл седую метель,
Бросил в травы свирель
И печально побрёл
В позабытую тень...

Русалка Серова всплывает к поверхности воды из омута, попав в полосу света и растворив в своих глазах волшебство солнца.

...И, улыбаясь, ты плывёшь ко мне
По чёрной и дымящейся воде,
Печальных глаз блистающие свечи
И жемчугом усыпанные плечи...

...Увлекут меня солёные ветра
К солнечному мысу золотого сна,
Где к рыбацким лодкам на горячие песка
Мёртвую русалку вынесла волна...
Я всё это где-то видел, я вспомню... А может, я когда-нибудь её встречу...

Золотистые, томные красавицы Кустодиева на атласе роз. Что-то такое я знаю!.. Да! Душистые и румяные, усыпанные зажаристыми конопушками сдобные булочки в хлебном магазине, когда идёшь из школы домой и кусаешь ароматную свежую мякоть...

Необыкновенное, смутно-явственное ощущение Родины вдруг зажило в моём сердце собственной жизнью.

…Я живу на ставропольской земле, иду по берегу Кубани, по родному Невинному Мысу, гляжу на зеленоватые звонкие воды и тонкие ветви, ступая на жидкую глинистую землю и островки свежевыпавшего снега. На плече этюдник с запрессованными в свинцовые контейнеры-тубы самоцветами красок. Журчат перекаты речки, тихо качаются старые тополя, и очень, очень красиво... Идёт снег, я пишу, он падает мне на палитру, прилипает к кисти, я неистово, торопливо тру холст смесью красок и снега, на поверхности остаются незакрашенные  маленькие крупинки. С удивлением рассматривая свежий этюд, я обнаруживаю в нём нерукотворный эффект снега. Это осадки звёздной алмазной пыли, обещанные моим учителем, упали с небес на мою палитру. Я сижу на стуле в мастерской, пью обжигающий чай, гляжу на этюд и вижу под высоким потолком прозрачнокрылую музу. Я улыбаюсь, я счастлив.

Каждый день, возвращаясь поздно вечером из мастерской домой, я хожу через железнодорожную насыпь. Светятся рельсы дороги на Москву, на север, зелёный глаз светофора, яркая звезда на чёрном южном небе. Я с тоской гляжу на дорогу, и мне хочется туда... Там мне грезится моя чудесная Земля Санникова. Каждый раз, когда я переступаю железные рельсы, во мне щёлкает магнитная стрелка компаса, спружиненная непреодолимым желанием южнорусского художника увидеть и узнать свою неизвестную Родину.

…Я ехал на пленэр в среднюю Россию. Полон впечатлений, с пачками этюдов я возвращался в пыльные стены мастерской. Через год снова ехал и вновь возвращался. Остывший от путешествий, я взволнованно вспоминал кистью свой восторг перед прекрасной землёй России.

Когда-то Константин Коровин сказал: «Пейзаж... В нём должна быть история души. Это должен быть звук, отвечающий сердечным чувствам. Это невозможно выразить словом, это так похоже на музыку».

Сохраняя смысл пейзажа как «истории души» и «звука, отвечающего сердечным чувствам», я писал свои работы, с удивлением  вспоминая и переживая не испытанные и не прожитые мною события, которые мелкими зеркальными осколками впились в сердце. Всплывали в памяти русские песни и сказки, удивительные встречи с картинами в тишине музеев, прочитанные когда-то книги…

Одна за другой появлялись работы: плыли облака над переславльскими огородами, полоскала бельё прачка на Трубеже, садилось солнце в тучах над мокрой осенней распутицей в Суздале, бежала собачка, и цвела черёмуха на холодной, сырой улице в Ростове Великом, зажигалась в смятенном вечернем небе первая звезда, старый дом скрипел покосившейся дверью и красовался геранью в окне, свежевыпавший снег превращался в кефир, играла золотыми бликами весёлая река…

Появлялись и другие работы, за которыми никуда не надо было ехать, накладываясь паутиной переживаний на состояния природы. Я вдруг увидел с балкона: огромное вечернее треугольное облако-туча загородило полнеба, прижало между своим резким низом и краем горизонта зеленоватую маленькую звезду, отрезав от неё вторую, яркую и высокую. Две звезды на одном небе не могут встретиться. Грустная, банальная история. И личная... Моя невозможность  быть с любимым человеком, довольствуясь лишь короткими встречами, растянувшимися на долгие годы...

Иногда недостаточность средств красок заставляет меня взять авторучку.

...Я сижу за столом, конец мая, приближение душной грозы, блестящий столовый нож алкоголя мягко входит в мою голову. Я сочиняю стихотворение «Бумажный ангел», тщетно соскребая с разрозненных строф на мятых бумажках рассыпающуюся тему. А он, «Ангел», вырезанный недавно из куска голубоватого ватмана, подарен ей. Она кажется мне Галой и Маргаритой, и мне хочется стать Мастером...

Я читаю стихи моему доброму другу Александру Николаевичу Ноздрачёву, он в ответ читает свои, я наслаждаюсь прекрасной горечью и нестерпимо-гармоничной музыкой его строф:

Умирает зима... В изголовье
Я стою в окружении стен
И смотрю, как подтаявшей кровью
Набухают сплетения вен.

Неужели конец? Неужели
Эта пляска взбесившейся мглы
Унесется при звуках капели
На запятках волшебной метлы;

А на блеклых шершавых обоях,
Наступив на потертый узор,
С недоверчивым видом изгоя
Остановится солнечный взор,

И, все больше и больше смелея,
Со стены перепрыгнет в ладонь,
И, от воздуха воли хмелея,
Полыхнет, как мятежный огонь?..

Как тревожны последние вздохи
Пораженной недугом зимы,
Словно вопли ушедшей эпохи
В лабиринтах бетонной тюрьмы.

Как ужасны предсмертные корчи!
Еще миг, и с молитвой богам
Я зеркальную холодность ночи
Понесу к посиневшим губам.

Он читает, а я чувствую необъяснимую связь с этим стихотворением, как будто часть моего сердца заключена в решётках этих жемчужно-холодных строк. Саша говорит, что посвящает его мне...

Весенний кубанско-зеленчукский разлив 2001 года появился на моём холсте замысловатым ожерельем перламутровых бликов среди тонких, оживших после стылой зимы веток абрикосовых деревьев, ничем не предвосхищая трагедии грядущего года.

«Бешеный поток» кубанской воды лета 2002 года захлестнул многие жизни. Деревья и дома на моих пейзажах в мгновенье ока стали вечно живыми призраками «смытых берегов». Ледяная вода захлестнула и мою жизнь, смыв прошлое и образовав будущее… Отступившая вода потопа осталась в тихих топких омутах, новое русло заиграло в перекатах совсем другой реки - псковская вода засияла жемчужными бликами.

Когда военным летним утром двадцать второго июня 2002 года взбесившаяся стихия волочила осколки горя и смерти по свежим ранам траншей, я, не ведая обо всём этом, жил без связи с большой землёй в деревянной времянке с русоволосой псковской девушкой Светланой на маленьком острове Белов, одном из трёх Талабских островов Псково-Чудского озера, словно спасаясь от наводнения. Стояла ясная погода, огромное жаркое солнце, перевёрнутое в воду небо, цвёл чабрец и росли сосны на крутом песчаном берегу. В огородиках местных рыбаков, огороженных старыми сетями, цвёл укроп и вялилась рыба, летали мохнаторылые зелёные некусачие комары, пахло свежескошенным сеном. И была "ненаглядная певунья", вдруг материализовавшаяся из самой  сокровенной мечты. Псковская земля уже расстелила под моими ступнями своё разноцветное одеяло. Это самая главная история, но началась она как, сказка под пером другого художника.

Мой друг, замечательный художник-акварелист Анатолий Павлович Енник, написал первый из своей будущей повести «Синий конь приходит под утро, или Жили-были художники» рассказ «Человек с чёрным этюдником» о том, как главный герой, художник Александр (меня он выбрал прототипом) уехал на этюды в далёкие глухие места, где нет лампочек Ильича, а сплошные леса и болота, встретил в лесу русалку, привёл её домой, стал писать, женился на ней и с пленэра уже не вернулся. Рассказ он посвятил мне, прочитав его Александр Оболенскийнакануне моего отъезда во Псков. Вскоре сочинённая им история случилась со мной, стала моей собственной жизнью. Русалка и «ненаглядная певунья» стала моей женой, а тема русалок стала главной темой...

Из мутно-разноцветной и сверкающе прозрачной воды моих пейзажей вдруг начали выходить русалки. Сначала по чёрному маслу поверхности поплыли белые лилии и жёлтые кубышки, затем замерцали глаза и растворились прозрачные тени…

Оставаясь пейзажистом в плане мышления и восприятия и сохраняя понимание  пленэрно-валёрной живописи как впечатления и настроения, в новом своём качестве я добавил к чувствам чувственность.

Я старался сохранять в работах настроение пейзажа, разбавляя или приукрашая его неким чувственным экстрактом, этаким «сердечным перцем», в некоторых случаях пронизывая и «вышивая» дополнительными ассоциациями. В картинах, родившихся, кстати говоря, совершенно  неожиданно для меня  и в то же время естественно и логично, я постарался выразить своё представление о женской красоте, своё понимание живописи, своё ощущение Псковщины как какого-то разноцветного нитчатого коврика или деревенского лоскутного одеяла.

Заканчивая работу, я вывожу определённую поверхность, соответствующую моему замыслу, изображая модель, а думая о войлочной поверхности валенка или тканой - коврика. Обнажённая модель - лишь повод сказать о другом, чём-то более важном, чем просто банальное изображение физической женской привлекательности. Поэтому я опускал в изображении индивидуальные особенности человека, делая целью и сутью изображённого нечто другое - то, чего нет, что не изображено, но за тонкой натянутой кожей картины должно просвечиваться, дышать и жить. Сделать некий слоёный пирог, поставить впечатление, ощущение и настроение за изображением, некоторым образом намекнув на это названием работы.

Мои картины объединяются в серии или соответствуют друг другу  как варианты. Это следствие углублённой работы над темой, поиски одной, самой лучшей композиции и наиболее выразительного решения. По большому счёту художник пишет всю жизнь одну картину, создавая бесконечные её вариации, вынужденный переживать снова и снова однажды взволновавшую его сердце тему.

Продолжение следует

 

Александр ОБОЛЕНСКИЙ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий