Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Карманный Запад. Часть вторая

Нарова(Продолжение. Начало в № 491). Мы продолжаем публикацию статьи Эдуарда Зибницкого об Эстонии - о её культуре и восприятии Эстонии русскими. Почему, в отличие от индоевропейцев люди, думающие на финно-угорских языках, склонны рассматривать природу не как объект, а скорее как своего партнера?

Редакция.

 

ОБА БЕРЕГА НАРВЫ.* Часть вторая

Очерк сравнительной культурологии Эстонии и России

2.​

Один голландский филолог, специализирующийся на русской литературе, а именно Кейс Верхейль, предложил различать культуры по принципу преобладания двух начал. Есть культуры, основанные на идее слова - логоса, и культуры, основанные на идее вещи, дела, действительности - всего того, что на латыни называется res. Вероятно, считает ученый, возможность такого разделения связана с разделением Европы на ее византийскую и римскую половины. Далее он добавляет: «Русская идея, мне кажется, такая, что логос порождает действительность, а не наоборот»5. Свою голландскую культуру он относит к ярко выраженным res-культурам. Именно поэтому Нидерланды для него - это преимущественно страна великой живописи, «при относительном отсутствии интересной литературы»... Понятно, что это лишь одна из возможных методологических условностей, но если ее принять, то Эстония, несомненно, тоже относится к res-кульурам.

При бесспорных достижениях эстонской литературы, своеобразие Эстонии - в таинственном гении организации, восприятия и осознания пространства и расположенных в нем объектов, вообще в тонкой вещественности мировосприятия, в какой-то ландшафтной мистике, если угодно. Это гений дизайна и особого рода изобразительного искусства, в котором господствует почти физически ощущаемый, тактильный, плотный образ.

Res-принцип, наверное, действует и в литературе тоже, проявляясь в камерности и созерцательности, в оптике частного взгляда. Когда сам Верхейль в своей статье говорит о «тишине русской лирики», он имеет в виду культурологические исключения - элементы res-принципа в русской литературе, выраженные в мотивах тишины, молчания.

Характерная эстонская черта - молчаливость, в то время как Россия не только говорит, спорит, призывает, но и профанирует слово через многократное злоупотребление им, о чем Верхейль тоже упоминает, - и что мы знаем, конечно, и без него. У Гениса в той же книге «Довлатов и окрестности» замечено: «В Эстонии советскую власть не простили и не забыли, а замолчали. "Молчание, - насмотревшись на эстонцев, писал Довлатов, - огромная сила. Надо его запретить, как бактериологическое оружие"»6.​

Изобразительное искусство Эстонии русскому глазу может показаться каким-то удушливо-камерным, мрачным, с характерным обилием плотных теней или контуров. В нем есть какая-то близорукость, пристальное разглядывание стереоскопической формы вещей, их фактуры, но этим-то оно и завораживает. Вещи и образы обладают величайшим внутренним напряжением. Это не живая, подвижная ткань мира, как в импрессионизме, а объекты-эйдосы. Скажем так: это скорее экспрессионизм, с характерным для него аналитическим подходом к самим объектам. Или, пользуясь компьютерной терминологией: это не пиксельная, а векторная графика. Эта напряженность, концентрация энергии в вещах, обыденных предметах даже деформирует мир в эстонском искусстве, многое в нем нам кажется сухо-схематичным, сдавленным, даже патологически гротескным. Во всяком случае, эти лаконичные композиции, эти плотные и отчетливые объекты и что-то еще неуловимое, минорно-эстонское, создают у зрителя какое-то щемящее, непередаваемое чувство. Именно в силу этого так национально своеобразны Эдуард Вийралд или Юло Соостер. В Эстонии есть и русские художники, но их обычно отличаешь по первому взгляду, - отличаешь по более сочному колориту, например, по преобладанию живописного начала над графическим. Хотя и они часто испытывают автохтонное влияние. Таким образом, эстонское видение мира - это скорее гравюра или контурный рисунок, может быть, с тонкой штриховой тонировкой, которая так трогает у Вийралда...

В советский период также получила известность эстонкая школа каллиграфии. Самое прославленное имя в этом ряду - Виллу Тоотс. Вообще целый клуб мастеров камышового пера, сложившийся в этой маленькой стране, - какая-то очень идущая Эстонии черта. Это очень по-эстонски, когда, скажем, в наше время автор пишет книгу о какой-то битве, случившейся в Эстонии в средние века, а каллиграф переписывает ее от руки, как старинный манускрипт, снабжая миниатюрами. В современном искусстве (понятие не временное, а нарративно-методологическое), в частности, в видео-арте, Эстонию часто представляет Яан Тоомик. Не мог не запомниться его ролик 2001 года, представленный на Московской биеннале: голый человек посреди распаханного поля плетется по кругу вокруг вбитого в землю кола, натягивая привязанную к мошонке веревку. Тут, видимо, возвращение к каким-то крестьянско-хуторским архетипам, интимное восприятие земли, природы, всего традиционного земледельческого уклада, его цикличности... Хочется думать, что это так. Что это не банальная постмодернистская тема телесности вообще. Что вспаханная земля и круг здесь не случайны. Возможно, здесь также обыгрывается созвучие эстонских слов ma (я) и maa (земля)...​

Да и сам эстонский язык, родственный которому из государственных языков только финский и венгерский, говорит о многом сам по себе. Четырнадцать падежей - зачем и откуда эта избыточность? Существительное (субъект, вещь) в нем вступает в различные взаимоотношения с окружающим миром, - и эстонский язык с особой тщательностью описывает эти отношения, предполагая для каждого случая свои флексии. Возьмем некоторые примеры со словом maja (дом), - замечательно, кстати, что одна и таже архаичная, первичная фонетическая вибрация лежит в словах ma (полная форма mina), maa, maja, ema (мать); у нганасанов maja (это все тот же уральский корень) означает селение, становище - социальный микрокосмос охотника и оленевода... Так вот, по-русски мы говорим «в доме» и «на доме» (окончания одинаковые), а по-эстонски - majas и majal. Далее: «на дом» и «в дом» (окончания одинаковые, а предлоги используются те же, что и выше) по-эстонски будет уже majale и majja. Наконец, «из дома» - majast, «с дома» - majalt. Во всех случаях окончания разные (представляю, как хороша будет сказка «Три поросенка» на эстонском!), и то, здесь приведены только так называемые локальные падежи, а есть еще восемь. Специальный падеж для выражения «без кого-то, чего-то», например: (без) девушки - tüdrukuta, но (платок) девушки - tüdruku. Или, скажем, эстонский язык особо фиксирует становление, превращение, употребляя специальный падеж для «стать кем-то» в отличие от «быть кем-то»: например, (стать) девушкой: tüdrukuks и (быть) девушкой - tüdrukuna. Падежным изменениям, как и в русском, подвергаются также местоимения, числительные и прилагательные. К четырнадцати падежам добавим множественное число - и получим двадцать восемь разных форм. Это же настоящий лабиринт, какая-то витиеватая, пещеристая структура!.. Зато отсутствует такое индоевропейское излишество, как категория рода, - излишество потому, что русский не всегда поймет логику немца (и наоборот) в присвоении «половых» признаков неодушевленным предметам, хотя даже англичане «помнят», что ship и town - это «she». В эстонском же все объекты называются местоимением ta (tema), зато вещи вступают в разнообразные пространственные или оперативные отношения друг с другом, и это фиксируется в богатстве прихотливых грамматических форм. В общем, начинаешь понимать, почему эстонцы так и не онемечились. Они спрятались в лабиринтах своего языка!​

Для эстонского самосознания финно-угорское родство, уральское лингвистическое братство очень значимо, - это один из аспектов национальной идентичности. Это, можно сказать, почти элемент государственной идеологии. На сайте посольства Эстонии в Москве можно прочесть, что «языковое родство финно-угров прослеживается прежде всего в сходстве языковых конструкций, что в свою очередь влияет на формирование образа мышления и мировоззрения народов. Это обстоятельство способствует взаимопониманию между финно-угорскими народами, несмотря на различия культур. В то же время своеобычная психология уральских народов, обусловленная строением их языков, обогащает мировую культуру уникальным миропониманием, возможным лишь при мыслительном процессе на этих языках. Например, в отличие от индоевропейцев люди, думающие на финно-угорских языках, склонны рассматривать природу не как объект, а скорее как своего партнера. У большинства финно-угорских народов культура не наложила печати агрессивности на их историю. Они всегда стремились приспосабливаться к своим новым соседям - вплоть до того, что предпочитали мигрировать, дабы сохранить свою самобытность»7.

Венгр Кадар Дьёрдь, известный музыковед и философ, считает, что «индоевропейские языки предпочитают мыслить в абстракциях, в то время как финно-угорские языки - в сопоставлениях, в соотношении вещей». Он ссылается на лингвиста Габора Люкё, который «заметил, что "математическое мышление" и "арифметика" у уральских и индоевропейских народов не совпадают». Например, «в соответствии с этой арифметикой, человек в одиночку является только "половинкой" (fél), он может стать целым человеком, только объединившись с товарищем, например, с женой (feleség). По индоевропейским представлениям, человек уже сам по себе целостное самостоятельное существо».8 Это замечание относится, возможно, только к венгерскому материалу, но вообще само понятие «уральской философии», как некой альтеративы индоевропейскому мышлению, если таковое признать существующим, в последнее время довольно популярно среди финно-угров, даже русскоязычных.

Переход на русский язык, конечно, ставит под вопрос саму тему лингво-когнитивной самобытности уральских народов России, но если уж существует такая расовая, генетическая черта, - о которой неудобно и страшно говорить, - как склонность финно-угров к суициду, - ведь финно-угорские страны и регионы, независимо от культуры и государственности, неизменно лидируют по числу самоубийств, - то... кто знает, кто знает... Возможно, какие-то другие черты просто не поддаются статистическим замерам - из тех, что являются исконно финно-угорскими, но бытуют в том числе среди носителей индоевропейских или тюркских языков, то есть среди ассимилированных финно-угров. Поэтому идеология финно-угорской идентичности может включать в себя не только филологическое измерение, - и здесь, конечно, открывается простор для мифов, не обязательно архаичных... Как бы то ни было, интерес к народам уральской семьи для Эстонии характерен - это поиск корней, своего места в мировой истории, попытка осознать свое этническое «Я» на уровне каких-то более глубоких архетипов.

Леннарт Мери, писатель, кинематографист, первый президент постсоветской Эстонии, во время своего пребывания в Сибири (куда была сослана его семья) встретил там близких по языку туземцев, - и это впоследствии стало одной из тем его творчества. Кажется, сейчас эстонцы даже более склонны подчеркивать свою принадлежность к таинственному миру уральских народов, чем к Европе. Их европейская ориентация, принадлежность Западу, была главным мотивом национального движения во время советской диктатуры, - и это понятно. Но теперь, преодолевая все тот же экзистенциальный страх, чувство уязвимости и заброшенности в мировой истории, Эстония все больше осознает себя частью почти затонувшей Атлантиды автохтонов северо-западной Евразии, в глубокой древности наладивших свои особые отношения с природой и внутри социума.

Окончание следует.

Альманах «Эон», выпуск XII (М.: Изд-во ИНИОН РАН, 2017 г.)

*Река между Россией и Эстонией чаще всего называется Нарова (Naroova).

5 Верхейль Кейс. Тишина русской лирики // Иностранная литература. - M., 1991. - № 3.

6 Генис // Там же.

7Цит. по: Режим доступа: 

8 Дьёрдь Кадар. Контуры уральской философии. - М.: Academia, 2006. - С.19-20.

 

 

 

Эдуард ЗИБНИЦКИЙ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий