Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Уличное освещение

Уличное освещениеЧто общего у Пушкина с Муйжелем? У Райниса с Горьким? У Толстого с Черемновым?

Все эти писательские фамилии объединяют улицы Пскова. Летом 2018 года в «Городской среде» и в «Псковской губернии» начали публиковаться статьи-главы о Чехове, Гоголе, Герцене, Белинском, Некрасове, Лермонтове, Шевченко, Княжнине, Грибоедове, А.Алтаеве... За год мы добрались и до Толстого с Пушкиным. Получилась целая книга под названием «Уличное освещение». Книга не об улицах, а о писателях, о литературе, об истории...

1.

СТЫД ПЕРЕД СОБАКОЙ
(«Псковская губерния», 2018 г.)

Чехов: «Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм!»

2 (15) июля 1904 года умер Чехов. Улица Чехова появилась в Пскове в 1958 году. На Завеличье строились новые дома. Возникали новые улицы. Одну из них решением исполкома Псковского городского Совета депутатов трудящихся от 29 января 1958 года назвали именем Антона Чехова.

«Острый интерес, который Чехов проявил к общественным и политическим вопросам»

Иван Бунин вспоминал, как Чехов ему говорил: «По-моему, написав рассказ, следует вычёркивать его начало и конец. Тут мы, беллетристы, больше всего врём... И короче, как можно короче надо писать».

Существуют многокилометровые улицы и проспекты с множеством улочек-ответвлений. Они, словно романы-эпопеи с переплетающимися сюжетными линиями. Есть улицы, похожие на повести. Псковская улица Чехова напоминает короткий рассказ. Но вряд ли этот рассказ написал Чехов. Она слишком непримечательна.

Во времена перестройки любили порассуждать: чтобы стало с Чеховым при большевиках? Умер бы, как Блок? Эмигрировал, как Бунин? А может быть, его бы расстреляли, как Гумилёва? Представить доктора Чехова заседающим рядом с Горьким в президиуме Союза писателей СССР было труднее всего. Фантазии не хватало. Чехов, посещающий Беломорканал и напутствующий заключённых... Это было бы слишком дико.

Считается, что Чехов был аполитичен. Действительно, с Горьким его не сравнить. Но он не был эстетом, отгородившимся от общественной жизни.

В 1899 году Николай II пожаловал его в дворянство и в кавалеры ордена Станислава 3-й степени. Но Чехов сделал вид, что ничего не произошло. И совсем не потому, что этот орден был самый распространённый в Российской империи, он был низший по старшинству. Орденом Станислава наградили «за государственную службу и общественно-полезную деятельность» более 752 тысяч человек. Но Чехов награду не принял. Демаршей устраивать не стал, гневных писем не писал. Благодарностей от него тем более не дождались. Он просто награду проигнорировал. У него в том году были другие причины для высказываний. В 1899 году он отправлял свои деньги голодающим детям.

Сегодня появляются статьи о том, что никакого голода тогда в России не было. Будто бы это всё выдумка революционеров. Чехов - совсем не революционер. Он был скептиком. Верил своим глазам и своим близким знакомым. Деньги бы кому попало рассылать не стал.

Опубликованы письма, где Чехову сообщают - кому и сколько отправлено денег. Например, пожертвования в пользу детей крестьян Самарской губернии, Казанской губернии...

2 мая 1899 года П.В. Троицкая (жена земского врача из Чистополя, получившая от Чехова деньги) писала Чехову: «Считаю своим долгом сообщить Вам, куда я истратила полученные от Вас 100 руб. Многие безлошадные крестьяне, по крайней бедности, не могут засеять яровых полей, поэтому в будущем останутся опять без хлеба. Некоторым из них, а именно 21-у семейству, я раздала Ваши деньги. Не знаю, найдете ли Вы это целесообразным - по-моему же, это самая необходимая помощь в настоящее время. Деньги розданы 5-и семействам в селе Арбузовом-Баран Спасского уезда и 16-и семействам в деревне Солдатском-Баран Чистопольского уезда».

Дворянство и орден - это было для Чехова совсем не искушение. Задобрить его таким образом было невозможно.

«Для меня очень был неожидан острый интерес, который Чехов проявил к общественным и политическим вопросам, - вспоминал Викентий Вересаев. - Говорили, да это чувствовалось и по его произведениям, что он человек глубоко аполитический, общественными вопросами совершенно не интересуется, при разговоре на общественные темы начинает зевать. Чего стоила одна его дружба с таким человеком, как А.С. Суворин, издатель газеты "Новое время". Теперь это был совсем другой человек: видимо, революционное электричество, которым в то время был перезаряжен воздух, встряхнуло и душу Чехова. Глаза его загорались суровым негодованием, когда он говорил о неистовствах Плеве, о жестокости и глупости Николая II...» Это наблюдения весны 1903 года.

Так что Чехову не было дела до наград и званий. А к тем, кто гонялся за наградами и прикрывался ими, он относился с насмешкой. В его рассказе «Орден» гимназический учитель Лев Пустяков отправляется на обед к знакомому купцу, нацепив на себя чужой орден Станислава - для солидности и потому что купец «страшно любит ордена». «Маленькая штучка, рублей пять, не больше стоит, а какой фурор производит!», - рассуждает учитель. Но фурора не вышло. Другой гость оказался пронырливее - надел орден посерьёзнее - св. Анны, тоже чужой. «Знай я такую штуку, - с завистью думает учитель, - я бы Владимира нацепил. Эх, не догадался!»

А вот другая история: короткий «Рассказ, которому трудно подобрать название». Чехов высмеивает чинопочитание и угодливость, а заодно ещё и умение начать за здравие, а закончить за упокой. Чиновник произносит застольную речь. «Мы видим, - продолжал оратор, оглянувшись на дверь, - муки, страдания... Кругом кражи, хищения, воровства, грабительства, лихоимства... Круговое пьянство... Притеснения на каждом шагу... Сколько слёз! Сколько страдальцев! Пожалеем их, за... заплачем... (Оратор начинает слезоточить.) Заплачем и выпьем за...»

В это время в комнату входит начальник, и оратор моментально преображается: ...заплачем и выпьем, - продолжал оратор, возвысив голос, - за здоровье нашего начальника, покровителя и благодетеля, Ивана Прохорыча Халчадаева! Урраааа!»

«Бесшабашный клеветник на идеалы своего времени»

Когда я два года назад при подготовке записи в блоге «ПГ» читал записные книжки Чехова (там, где «голодная собака верует только в мясо» и «каждый русский в Биаррице жалуется, что здесь много русских»), то подумал, что из «Записных книжек» могла бы получиться пьеса. Или две. А потом вспомнил, что в студии Сергея Женовача лет пять-шесть назад уже была премьера чеховских «Записных книжек». Не видел, но читал рецензии.

 «Записные книжки» - доказательство избитого чеховского афоризма про краткость и талант: «В русских трактирах воняет чистыми скатертями», «Был только раз счастлив! под зонтиком», «Ехать с женой в Париж всё равно, что ехать в Тулу со своим самоваром»... Но одно из самых актуальных: «В людской Роман, развратный, в сущности, мужик, считает долгом смотреть за нравственностью других». Здесь не просто жизненный парадокс. Ведь ханжа и должен быть развратным. Это его способ самозащиты. Развратник усвоил, что лучшая защита - нападение.

Были времена, когда из Чехова, к тому времени - покойного, слепили образ рафинированного русского интеллигента. Недавно, в попытке опровергнуть это заблуждение, стали делать упор на его любовные похождения и какие-то грубые высказывания. Нерафинированный. Неинтеллигентный. Но всё ещё Чехов.

Чехову и при жизни, и сразу же после смерти давали совершенно противоположные оценки: «Раздутая величина», «таинственное воплощение и красоты, и изящества, и чудесной народной печали», «создание услужливых друзей», «духовный сын Тургенева и внук Пушкина по красоте и блеску языка», «бесшабашный клеветник на идеалы своего времени»... Это всё о нём.

Противоречия сохранились до сих пор. То ли Чехов занимался «пустым словотолчением», являясь «нуднейшим бытописателем конца XIX», то ли создавал «бессмертные произведения» (что же касается «духовного внука Пушкина», то сам Чехов говорил, что учился у Лермонтова). Среди наших литераторов достаточно людей, которых Чехов категорически не устраивает своим «унынием», негероическими героями...

Действительно, нельзя начитаться Чеховым и безоглядно ринуться в кровавый бой. Ещё Чехова упрекают в том, что у него не слишком яркие сюжеты. Правда, непонятно тогда, почему чеховские произведения входят в тройку самых экранизируемых в мире. Здесь он опережает даже Конан Дойла, Дюма и Агату Кристи, уступая только Шекспиру и Диккенсу.

Внешне эффектных сюжетов у Чехова и вправду почти нет. С погонями, загадочными смертями и батальными сценами. Более того, он не написал ни одного романа. Но литературные сюжеты бывают внешними (эффектными) и внутренними. У Чехова внутренние сюжеты хорошо превращаются в сценарии. Романами у Чехова иногда называют «Драму на охоте», «Ионыч»... Чехова, разумеется, тоже иногда беспокоило, что в графе «роман» у него стоит жирный прочерк («пока не решусь на серьёзный шаг, то есть не напишу роман...»)

Чехов мог бы, конечно, написать какой-нибудь роман, но зачем? Роман в представлении многих - это нечто крупнокалиберное, если не сказать неподъёмное. Я это называю «Кинг Книг», что-то среднее между Кинг-Конгом и Книгой Книг. Но переводить слова попусту Чехов не хотел. Ему было достаточно тех форм, в которых работал он. Многословие его не устраивало не меньше, чем пошлость. Чехов намеренно избегал каких-то крайностей и человеком был ускользающим. Не революционер, не контрреволюционер. В записных книжках Чехова имеется такая запись: «Учитель: Не следует праздновать столетие Пушкина, он ничего не сделал для церкви».

Если уж Пушкин не сделал, то Чехов - тем более. Титул потомственного дворянина Чехов от императора не принял. О патриотизме, в том виде, в каком его многие понимали, отзывался с недоумением, а то и со злостью («Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чём выражается эта любовь? Вместо знаний - нахальство и самомнение паче меры, вместо труда - лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше „чести мундира", мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых. Работать надо, а всё остальное к чёрту. Главное - надо быть справедливым, а остальное всё приложится»).

Патриотом в России до сих пор считается тот, у кого «самомнения паче меры».

«И для этой сволочи он жил, и для неё работал, учил, упрекал»

В шестом классе мы решили поставить спектакль. Выбор был небольшой. Я без раздумий предложил инсценировать рассказы Чехова. Мотив для шестиклассника был простой: потому что смешно. Это первый спектакль, в котором я участвовал. Я бы тогда очень удивился, если бы нам сказали, что репутация у Чехова была как автора скорее мрачного. Впрочем, разница между весёлым и мрачным бывает не так уж и велика. Всё определяет только угол зрения. Можно отделаться медицинской чеховской шуткой: «Отчего умер ваш дядя? - Он вместо 15 капель Боткина, как прописал доктор, принимал 16». Но в литературе, в отличие от жизни, достаточно одной лишней капли, чтобы убить текст.

В июле 1904 года русские газеты сообщали о двух значимых событиях - о русско-японской войне и смерти в Германии Антона Чехова (он умер в ночь на 15 июля 1904 года). Многие некрологи в газетах были написаны словами, свидетельствовавшими о том, что авторы не слишком внимательно читали Чехова. Стиль был такой: «На литературном небосклоне померкла звезда первой величины. Стало темнее, стало сиротливее» или «Певец хмурых людей, сумеречных настроений, больного волей человечества, Чехов сошёл в могилу...»

Стиль Чехова - это совсем другое. Например, такое: «Он ревновал не к студентам, которые возили жену в театр и симфоническое, а к артистам и певцам, которые не могли не нравиться его молодой жене». По-моему, эта фраза по насыщенности стОит сотен страниц какого-нибудь Кинг Книг - пухлого романа.

Русских, умиравших заграницей и завещавших похоронить себя в России, часто привозили через Псков. Так случилось в 1883 году с телом Тургенева, когда по этому случаю в Пскове провели целый митинг. Тело Чехова доставили на Варшавский вокзал Петербурга без митингов по дороге. Но потом стали происходить вещи, которые бы лучше всего мог описать сам Чехов. Журналисты примчались встречать траурный вагон с телом «звезды первой величины». Начальник Варшавского вокзала, услышав от журналистов, ответил: «Чехов? Да, кажется, есть такой покойник. Впрочем, точно не знаю, ибо их у меня в поезде два».

В Москве вообще случилась путаница. Траурный вагон встретили военным оркестром, завалили цветами, толпа пошла за гробом. Но вскоре выяснилось, что в гробу лежит генерал-лейтенант Фёдор Келлер, погибший в Ляонине - на юге Манчжурии. Стало понятно, почему гремели военные марши. Донеслись смешки. Наконец, вынесли гроб Чехова.

Максим Горький вспоминал, что ему запомнились два адвоката, шедшие за гробом. Они вполголоса переговаривались. Один адвокат говорил об уме своих собак, второй расхваливал удобства своей дачи и красоту дачного пейзажа... Адвокатов туда никто насильно не гнал, но так как они тоже в своём деле были первые величины, то могли ли пропустить столь статусное мероприятие - встречу гроба «звезды первой величины»?

На самих похоронах тоже получилось нехорошо. После них Горький написал: «Я так подавлен этими похоронами... на душе - гадко, кажется мне, что я весь вымазан какой-то липкой, скверно пахнувшей грязью... Антон Павлович, которого коробило всё пошлое и вульгарное, был привезён в вагоне для «перевозки свежих устриц»... Что это за публика была? Я не знаю. Влезали на деревья и - смеялись, ломали кресты и ругались из-за мест, громко спрашивали: «Которая жена? А сестра? Посмотрите - плачут! - А вы знаете - ведь после него ни гроша не осталось, всё идет Марксу. - Бедная Книппер! - Ну, что же её жалеть, ведь она получает в театре десять тысяч». Шаляпин заплакал и стал ругаться: «И для этой сволочи он жил, и для неё работал, учил, упрекал».

«Доброму человеку бывает стыдно даже перед собакой»

Антона Павловича похоронили рядом с могилой отца - Павла Егоровича - на территории Новодевичьего монастыря. В 1933 году, из-за того, что большевики монастырское кладбище упразднили, могилу Чехова вскрыли, и гроб писателя перенесли на новое место неподалёку. Могилу его отца не тронули. На новое место доставили только оба надгробия. Во всяком случае, так рассказывали участники тех событий.

Отец Чехова - отдельная тема для разговора. Брат Чехова художник Николай Чехов рассказывал: «Наш отец с нами жестоко расправлялся. Розгами драл всех, и Александра, и Антона, и меня - нещадно! К писаньям Антона и к моему рисованию он относился с досадой или с глумлением». Одно из главных слов и понятий в жизни Чехова - это стыд. Доктор Бенджамин Килборнн в предисловии к русскому изданию книги «Исчезающие люди. Стыд и внешний облик» написал: «... у Чехова особое ощущение стыда. Этот стыд гуманный, потому что Чехов, в отличие от других писателей, никого не обвиняет...» Килборнн пишет о героях Чехова как о «скованных стыдом своего человеческого несовершенства».

В записной книжке Чехов оставил такую запись: «Доброму человеку бывает стыдно даже перед собакой». Этот стыд не обращён вовне. Это не призыв и не приказ. Нельзя исполнить приказ и несовершенному стать совершенным. Но зато можно испытать стыд - за себя и за других.

«Шёл по улице такс, и ему было стыдно, что у него кривые лапы». Это и есть Чехов в чистом виде. В тринадцати словах изложено то, что другие и в тысячах слов не уместят.

В собаках Чехов разбирался не хуже, чем в людях. У Чехова были две таксы - Бром Исаевич и Хина Михайловна.

И так удививший Вересаева чеховский интерес к политике и общественной жизни - это тоже скорее стыд за то, что многое происходит не так. Горький приводит такие слова Чехова о положении в России учителей: «Учитель должен быть артист, художник, горячо влюблённый в своё дело, а у нас - это чернорабочий, плохо образованный человек, который идёт учить ребят в деревню с такой же охотой, с какой пошёл бы в ссылку. Он голоден, забит, запуган возможностью потерять кусок хлеба... Нелепо же платить гроши человеку, который призван воспитывать народ, - вы понимаете? - воспитывать народ! Нельзя же допускать, чтоб этот человек ходил в лохмотьях, дрожал от холода в сырых, дырявых школах, угорал, простужался, наживал себе к тридцати годам ларингит, ревматизм, туберкулёз... ведь это же стыдно нам!»

В том, что Чехов не любил автобиографических подробностей, тоже ощущается стыд. О чём писать? О своих амурных похождениях? (поклонниц Антона Чехова называли антоновками). «Автобиография?- удивлялся Чехов. - У меня болезнь: автобиографофобия. Читать про себя какие-либо подробности, а тем паче писать для печати - для меня это истинное мучение...»

В следующий раз, преодолев стыд, надо написать о какой-нибудь другой псковской улице. Их немало: улицы Пушкина, Гоголя, Некрасова, Толстого, Герцена... Целый учебник русской литературы. Выйдешь на улицу, а ноги сами вынесут куда надо.

***

Более ста лет назад доктор Чехов, описывая состояние России, поставил диагноз: переутомление. Точнее, он написал так: «Мы переутомились от раболепства и лицемерия».

2.

«ПОЭТ НЕНАВИСТЕН, А ЧЕЛОВЕК ЕЩЁ НЕНАВИСТНЕЕ»
(«Городская среда», 2018 г.)

Розанов в «Новом времени» о Некрасове написал: «Он не был первым по размеру литературного дарования в царствование Александра II, но его дарование было самым нужным и вместе самым, так сказать, законнорожденным за это царствование». 

Каково это - быть не самым даровитым, но самым нужным? Понимал ли сам Некрасов, что его литературное дарование - скромное? И то, что тот же Розанов называл его «первым поэтом эпохи» - не слишком большой комплимент. Просто эпоха была не поэтическая. Набирало силу новое поколение прозаиков, а поэты «проснутся» спустя лет тридцать-сорок. Таким образом, на фоне прочих поэтов Некрасов действительно выделялся. Но главное его дарование было - издательское, как в ХХ веке у Твардовского (Твардовского-поэта тоже записали в наследники Некрасову-поэту).  Но именно его позиции в издательском мире сделали из известного русского поэта одиозную фигуру./.../

3.

ДЕМОНЫ НЕКРАСОВА
(«Псковская губерния», 2018 г.)

Цензор: «Жаль, что муза г. Некрасова одна из самых мрачных и что он всё видит в чёрном цвете... как будто уже нет более светлой стороны?»

Во время похорон Николая Некрасова (по старому стилю это было 27 декабря 1877 года) Фёдор Достоевский произнёс речь, в которой неосторожно сказал, что Некрасов «должен прямо стоять вслед за Пушкиным и Лермонтовым». Молодёжь, провожавшая в последний путь издателя и поэта Некрасова, зароптала. Раздались крики: «Он был выше их, да, выше!» Так описывает произошедшее один из первых российских марксистов и создателей РСДРП Георгий Плеханов. Позднее он рассказывал: «Я сам принадлежал к числу кричавших». «Что касается взгляда на Некрасова как на величайшего из русских поэтов, то его разделяла в то время вся наша радикальная интеллигенция», - объяснял Плеханов.

«Поэт ненавистен, а человек ещё ненавистнее»

Николай Некрасов был тем человеком, прощаться с которым пришли монархист Достоевский и член народнической организации «Земля и воля» Плеханов. И каждый считал его своим единомышленником.

В Пскове улица Некрасова и улица Плехановский посад находятся не так далеко друг от друга. Но в этом тексте речь только о Некрасове, потому что цикл статей посвящён писателям, чьими именами названы улицы Пскова. Их в Пскове больше десятка: от улицы Пушкина до улицы Муйжеля, от улицы Гоголя до улицы Райниса.

Начали мы с Чехова и псковской улицы его имени. Сегодня точка отсчёта - улица Некрасова, на которой уже несколько лет находится редакция «Псковской губернии».

В русской литературе Некрасов числится в категории «революционный демократ». Но в Пскове его имя давно и прочно связано с властью. Дореволюционное название улицы - Губернаторская. Недолгое время - с 1919 по 1921 год - она называлась Комиссариатской, но к столетию Некрасова в декабре 1921 года улицу снова переименовали. На улице Некрасова располагаются здания Псковской городской думы, администрации города Пскова, администрации Псковской области. Депутаты Псковского областного собрания тоже заседают на улице Некрасова. Хотя всем этим зданиям многие псковичи предпочитают здание Псковской областной филармонии, находящееся на улице Некрасова.

Сейчас кажется, что Некрасов - безоговорочный классик. Но при жизни оговорок было полно. У Николая Некрасова имелась отличительная особенность: он умел вызывать ненависть. Не всякому на кладбище в могилу кол будут вбивать. Некрасов этого удостоился.

Дмитрий Мережковский в статье, посвящённой Некрасову и Тютчеву, написал: «На колыбели - кабак, а на могиле - осиновый кол. Такова благодарность России Некрасову».

Мережковский постарался разобраться, почему Некрасов вызывал столь сильные чувства. Его ответ таков: «Поэт ненавистен, а человек ещё ненавистнее. И причина ненависти к его поэзии именно здесь, в его человеческой личности».

То есть поэзию ещё терпели, но как человека терпеть не находилось сил. Некрасов жил на виду. Как издатель и общественный деятель общался с огромным числом людей. Другой бы на его месте всё же смог сохранить в стороне от праздно любопытствующих свою личную жизнь, но не Некрасов. И страсти свои он словно нарочно выпячивал наружу. Мог покаяться и в жизни, и в стихах. Он будто нарочно фокусировал общественный взгляд на своих недостатках. Временами он напоминал неуравновешенных героев Достоевского, которым словно доставляло удовольствие публично размахивать своим «грязным бельём».

Кроме того, Некрасов не любил оправдываться. Это означало, что он, случалось, принимал на себя грехи других. «Вы думаете, что это я сделал? Ну что ж, пусть буду я...»

«Некрасов приезжал, - писал историк Тимофей Грановский осенью 1853 года. - ...Раз стал он нам читать стихи свои, и я был поражён непонятным противоречием между мелким торгашом и глубоко и горько чувствующим поэтом».

В общем, разговор книгопродавца с поэтом Некрасов мог вести, не выходя из дома: разговаривать сам с собой.

Мережковский цитирует разных людей, знавших Некрасова. Цитаты словно на подбор, одна другую дополняют.

«Некрасов до понятия о праве высшем ещё не дорос, а приобрести его не мог по причине того, что вырос в грязной положительности и никогда не был ни идеалистом, ни романтиком на наш манер». Это Белинский написал Тургеневу.

В письмах Тургенева найдёшь и не такое. Например, «не валандайся ты с этим архимерзавцем Некрасовым!»

Далее Мережковский упоминает «почти чичиковскую способность обходиться с людьми» и приводит предсказание Белинского. Оно тоже не о поэзии, а о деньгах («Наживёт себе капиталец!»).

С «почти чичиковской способностью» не согласился Лев Толстой. Он отметил в Некрасове другое: «В нём не было лицемерия. Этого в нём никогда не было. Напротив, в нём был скорее цинизм, чем притворство».

Действительно, если бы Некрасов без конца лицемерил, то не написал бы о себе столько гадостей, в том числе и в рифму.

Промежуточный вывод у Мережковского делается такой: «Да и все согласны, что он - "человек прожжённый и отлично умеет устраивать свои делишки"».

Белинский, Герцен, Тургенев... С ними всё ясно. Там была многолетняя вражда. Но даже Достоевский вынужден был написать: «Миллион - вот демон Некрасова! Что ж, он любил так золото, роскошь, наслаждения и, чтобы иметь их, пускался в "практичности"? Нет, скорее это был другого характера демон; это был самый мрачный и унизительный бес. Это был демон гордости, жажды самообеспечения, потребности оградиться от людей твёрдой стеной и независимо, спокойно смотреть на их злость, на их угрозы...»

В чём в чём, а таких вещах Достоевский разбирался. «Я думаю, этот демон присосался ещё к сердцу ребёнка, ребёнка пятнадцати лет, очутившегося на петербургской мостовой, почти бежавшего от отца, - анализировал жизнь Некрасова автор «Преступления и наказания». - Робкая и гордая молодая душа была поражена и уязвлена, покровителей искать не хотела, войти в соглашение с этой чуждой толпою людей не желала. Не то, чтобы неверие в людей закралось в сердце его так рано, но скорее скептическое и слишком раннее (а стало быть, и ошибочное) чувство к ним. Пусть они не злы, пусть они не так страшны, как об них говорят (наверно думалось ему), но они, все, всё-таки слабая и робкая дрянь, а потому и без злости погубят, чуть лишь дойдёт до их интереса. Вот тогда-то и начались, может быть, мечтания Некрасова, может быть, и сложились тогда же на улице стихи: "В кармане моём миллион"».

По мнению Достоевского, некрасовская тяга к деньгам не связана была с желанием жить роскошно. Он просто стремился к независимости («это была жажда мрачного, угрюмого, отъединённого самообеспечения, чтобы уже не зависеть ни от кого»). Хотя одно другому не мешало. Самобичевание Некрасова как раз и связано было с тем, что он и писал о страданиях народа, и любил красивую сытную жизнь. Это неизбежно сказывалось на творчестве. Ведь сколько сказано о том, что больше всего слабых стихов, если брать русских поэтов-классиков, именно у Некрасова. И не только стихов. Пьес, заметок... Был бы Некрасов чуть менее плодовит, и насмешек и проклятий было бы меньше.

Но дело не только в его водевилях и проходных стишках, которые он не сумел вовремя сжечь.

Оставались его стихи, быстро ставшие хрестоматийными. Они смущали не меньше - и формой, и содержанием.

«Сами-то мы каковы, каждый-то из нас? - писал Достоевский о Некрасове. - Мы только не говорим лишь о себе вслух и прячем нашу мерзость, с которою вполне миримся, внутри себя. Поэт плакал, может быть, о таких делах своих, от которых мы бы и не поморщились, если б совершили их. Ведь мы знаем о падениях его, о демоне его из его же стихов».

Вообще-то довольно странно судить о качествах человека по его стихотворным строкам. Лирический герой не обязательно должен быть равен автору. Но Некрасов не спорил. Наоборот, давал повод.

«Тут отступают, как сравнительно иностранные, Пушкин, Лермонтов, да даже и Гоголь»

Чехов был слишком молод, когда Некрасов редактировал литературные журналы. Некрасов умер за три года до первой чеховской публикации. Так что личных отношений у Чехова с Некрасовым быть не могло. Возможно, по этой причине он отзывался о Николае Некрасове хорошо: «Я очень люблю Некрасова, уважаю его, ставлю высоко...»

В другой раз Чехов отметил статью Василия Розанова «25-летие кончины Некрасова». Розанов был мастером выступать на одну тему с противоположных точек зрения, втаптывать в грязь и превозносить. Это он называл «теорией познания», то есть влезал в «чужую шкуру». В тот раз Розанов влез в шкуру любителя Некрасова и написал в преувеличенно восторженном стиле: «Некрасов запел в глубоко русском духе. По «русизму» нет поэта ещё такого, как он: тут отступают, как сравнительно иностранные, Пушкин, Лермонтов, да даже и Гоголь. У Некрасова всё было ежедневно, улично, точно позвано сейчас с улицы к столу поэта-журналиста; и вместе каждое у него стихотворение светилось смыслом целостной своей эпохи». Чехову статья Розанова понравилась («давно, давно уж не читал ничего подобного, ничего такого талантливого, широкого и благодушного, и умного».

Хотя некоторые розановские строки наводят на мысль, что он издевается. Особенно тогда, когда пишет про высокий некрасовский тенор: «Он был голосом страны в самую могучую, своеобразную эпоху её истории, и голосом отнюдь не подпевающим, а любовно шедшим впереди. Идёт толпа и поёт; но впереди её, в кусточках, в перелеске (представим толпу, идущую в лесу) идёт один певец, высокий тенор, и заливается - поёт одну песню со всеми...»

Как бы то ни было, но Некрасова ценили за «русизмы», за узнаваемый голос, сильно отличающийся от пушкинского и лермонтовского. Для революционной молодёжи семидесятых Пушкин и Лермонтов казались уже старомодными, а Гоголь был для них ещё и мракобесом. Кого же любить? Не Тютчева же. Пореформенные годы стали годами народничества. Студенты верили и в народное просвещение, и в народное сострадание. Жалостливые стихи Некрасова здесь подходили как никакие другие: «На столбовой дороженьке // Сошлись семь мужиков: // Семь временнообязанных, // Подтянутой губернии, // Уезда Терпигорева, // Пустопорожней волости, // Из смежных деревень: // Заплатова, Дыряева, // Разутова, Знобишина, // Горелова, Неелова - // Неурожайка тож, // Сошлися - и заспорили: // Кому живётся весело, // Вольготно на Руси?».

«В их соки и ткани всосался патриотический сифилис»

Дмитрий Быков однажды написал: «Я никогда не прощу Герцену (которому, слава Богу, и дела нет до моего прощения-непрощения), - это травля Некрасова, которую он устроил у себя в "Колоколе", это его инвективы в адрес моего любимого поэта». Если бы поэта Николая Некрасова «травил» только Герцен и только в «Колоколе», это было бы что-то исключительно личное. Но ведь «двойным человеком» Некрасова считали многие, а не только Герцен, писавший о Некрасове: «Растоптать ногами этого негодяя!»

Когда рассуждают о Некрасове, то часто разговор сводится к тому, на что может и должен пойти человек, за которым стоит коллектив. Может ли, например, издатель либерального журнала славословить в адрес людей, запятнавших себя убийствами? Но делать это не из-за патологической любви к убийцам, а ради сохранения журнала? В общем, обсуждается, где компромисс допустИм, а где нет.

Есть хрестоматийная история о Некрасове, который публично прочитал свою оду, посвящённую Михаилу Муравьёву-Виленскому - руководителю подавления восстаний в Северо-Западном крае (всего при «Муравьёве-вешателе» было казнено 128 человек и примерно 12,5 тысячи человек отправлено в ссылку, в арестантские роты или на каторгу).

Одно дело, когда Муравьёва прославляли «государственники» вроде Тютчева («А Муравьёв хват! - искренне радовался поэт и дипломат Фёдор Тютчев. - Вешает да расстреливает! Дай бог ему здоровья!»). От таких как Тютчев ничего другого и ожидать было нельзя. Тютчев тоже посвящал Муравьёву стихи. Но Некрасов? Однако Николай Некрасов прочитал Муравьёву свою оду: «Бокал заздравный поднимая, // Ещё раз выпить нам пора // Здоровье миротворца края... // Так много ж лет ему... Ура!». Некрасов надеялся, что это ему зачтётся и его журнал не закроют. «Мятеж прошёл, крамола ляжет, // В Литве и Жмуди мир взойдёт; // Тогда и самый враг твой скажет: // Велик твой подвиг... и вздохнёт».

Правда, этот текст Некрасов не публиковал, и существует версия, что он поддельный. Хотя сути это не меняет. Некрасов действительно в 1866 году прилюдно прочитал хвалебную оду Муравьёву. Если не этими словами, то похожими выразил свою поэтическую благодарность. Но российская власть не оценила интеллектуальных усилий Некрасова, не оценила того, что он пожертвовал своей либеральной репутацией, и некрасовский журнал через месяц всё равно закрыли. «Из самых красных наш Некрасов либерал, железный демократ, неподкупной сатирик! // Ужели не краснел, когда читал ты Муравьёву свой прекрасный панегирик?» - под впечатлением от поступка Некрасова несколько коряво написал актёр и драматург Пётр Каратыгин.

Когда в русской печати появлялись «патриотические публикации», прославляющие жестокие расправы, то никто не удивлялся. Это было в порядке вещей. Повешение человека не считалось убийством, потому что делалось не тайно, а явно. Повешенный являлся символом сильной власти, своего рода знаменем, доказывая незыблемость государственных монархических устоев. Если есть виселицы, то есть и сильное государство - первый его признак.

Публично возмущались только такие «отщепенцы» как Александр Герцен. По этому поводу Герцен писал: «Дворянство, литераторы, учёные и даже ученики повально заражены: в их соки и ткани всосался патриотический сифилис». Некрасов был избавлен от этой неприятной болезни, но страдал другой - он мог этот «патриотический сифилис», конечно же, из благих побуждений, симулировать. Таких «государственников-патриотов» в России сегодня тоже хватает.

«В Кунсткамеру бегу сейчас, а завтра еду в Псков...»

Но в большинстве частных претензий к Некрасову нет никакой политики. Случай с Муравьёвым - особенный. Обычно Некрасова литераторы обвиняли в том, что он им как издатель мало платил, но много на них зарабатывал (за что Герцен назвал Некрасова «стервятником»). Причём недовольство Некрасовым высказывали очень разные люди, часто друг с другом враждовавшие (Тургенев и Достоевский). Может быть, единственное, что их объединяло, - это денежные претензии к Николаю Некрасову. Или имущественные споры вроде изъятия поместья у Огарёва. Умел же Некрасов объединять людей! Однако обычно это не являлось мошенничеством, в чём Некрасова тоже обвиняли. Он просто был деловым человеком и умело пользовался трудным положением литераторов, скупая по дешёвке и перепродавая дорого. Проблема была в том, что таким образом он мог поступить даже с друзьями, с тем же Тургеневым. С тем самым Иваном Тургеневым, с которым они вместе не только сотрудничали, но и охотились (Некрасов и Тургенев приезжали на охоту - в гости к критику Александру Дружинину в Гдовский уезд (ныне Плюсский район) в Марьинское и Чертово).

Псков в творчестве Некрасова не занимал большого места. Для него Псков был олицетворением провинции, довольно близко отстоящей от столичного Петербурга. Ярче всего это выражено в малоизвестной поэме Некрасова «Провинциальный подьячий в Петербурге», написанной в 1840 году. В ней Псков упоминается без конца. Подьячий хоть и в Петербурге, но провинциальный, псковский. Это для автора важно. «Прощайте! оставляю вас. // Чувств много, мало слов! // В Кунсткамеру бегу сейчас, // А завтра еду в Псков...»

Некрасов был литературным мастером на все руки и помимо подвергавшихся цензуре смелых стихотворений и поэм написал огромное количество легкомысленных водевилей, сочинённых явно на потребу публике: «Феоклист Онуфрич Боб, или Муж не в своей тарелке», «Шила в мешке не утаишь - девушки под замком не удержишь», «Волшебное Кокорику, или Бабушкина курочка», «Похождения Петра Степанова сына Столбикова», «Дедушкины попугаи»... Он вообще умел угадывать мысли читателей.

В его критических статьях и обзорах тоже чувствуется такое умение. О ком он, к примеру, пишет в литературном обзоре 1843 года? Некрасов озаглавил статью «Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году». Сразу же после Гоголя он говорит о сочинениях Зенеиды Р-вой («Нет сомнения, что в ряду русских женщин-писательниц первое место принадлежит Зенеиде Р-вой (Е. А. Ган, урождённой Фадеевой)»).

О Зенеиде Р-вой я упоминал в блоге «ПГ» 13 августа 2016 года, когда писал о Елене Блаватской (урождённой Елене Ган). Блаватская - дочь Елены Андреевны Ган (Зенеиды Р-вой). Для Некрасова автор повестей «Джеллаледдин» и «Утбалла» - важный русский литератор. Во всяком случае, он делает вид, что это так.

«Это исповедь одного негодяя и вора, награбившего для себя миллион...»

Разумеется, к Некрасову имелись претензии не только у Герцена, Тургенева, Лескова, Льва Толстого или Белинского. Цензура по нему тоже прошлась.

Автор комедии «Не по хорошему мил, а по милу хорош» Егор Волков, работавший чиновником особых поручений, 14 ноября 1856 года написал министру народного просвещения Аврааму Норову рапорт, начинавшийся за здравие: «По приказанию Вашего Высокопревосходительства, сообщенному мне 10 сего ноября господином Директором Канцелярии, - рассмотрены мною в цензурном отношении "Стихотворения Некрасова". Замечания мои на эту книгу имею честь представить на благоусмотрение Вашего Высокопревосходительства. Имя г. Некрасова, уже давно известное в нашей литературе, сделалось ещё более известным, лишь только поступило в продажу собрание его стихотворений. Книга его раскупается с удивительною быстротою: одни покупают её по сочувствию своему к прекрасному таланту автора, - другие вследствие любопытства, возбужденного распространившимся в публике слухом о скором запрещении означенных стихотворений. Как бы то ни было, но книгу г. Некрасова видишь почти в каждом образованном семействе; все её читают, все от неё в восторге, - все торопятся приобресть её! Бесспорно, велик талант у г. Некрасова!..»

Начало рапорта, написанного цензором Волковым, было настолько переполнено комплиментами, что не могло не закончиться чем-нибудь противоположным. Так и получилось, когда Егор Волков дошёл в рапорте до стихотворения «Секрет». «Это исповедь одного негодяя и вора, награбившего для себя миллион, который он нажил от питейных откупов, - пишет цензор министру. - Он говорит, между прочим, следующее: «И сам я теперь благоденствую, // И счастье вокруг себя лью: // Я нравы людей совершенствую, // Полезный пример подаю. // Я сделался важной персоною, // Пожертвовав тысячу в год: // Имею и . . . . . . . // И звание "друга сирот"». (Нетрудно догадаться, что здесь выпущены слова "Анну с короною")». Дальше Волков ужасается стихотворением «Еду ли ночью по улице тёмной»: «Нельзя без содрогания и отвращения читать этой ужасной повести! В ней так много безнравственного, так много ужасающей нищеты!.. И нет ни одной отрадной мысли!.. Нет и тени того упования на благость Провидения, которое всегда, постоянно подкрепляет злополучного нищего и удерживает его от преступления. Неужели, по мнению г. Некрасова, человечество упало уже так низко, что может решиться на один из тех поступков, который описан им в помянутом стихотворении? Не может быть этого! Жаль, что Муза г. Некрасова одна из самых мрачных и что он всё видит в чёрном цвете... как будто уже нет более светлой стороны?.. Статский советник Е. Волков».

Авраам Норов рапорт бдительного цензора прочёл и перепоручил дело более солидному литератору - Петру Вяземскому, другу Александра Пушкина. При Аврааме Норове князь Вяземский был товарищем (заместителем) министра народного просвещения, тайным советником.

«По поручению Вашего высокопревосходительства, я рассмотрел книгу "Стихотворения Некрасова" и имею честь представить Вам моё о ней заключение, - ответил Вяземский Норову. - Многие из этих стихотворений, особенно если судить о них в последовательном порядке и в совокупности, могут подать повод к различным толкам и возбудить в общественном мнении удивление и неблагоприятные впечатления. От цензуры, конечно, не требуется, чтобы она везде и всегда усиливалась отыскивать сокрытый, предосудительный смысл или в каждом, общем выражении видеть умышленное и обвинительное примечание к существующему порядку. Но между тем цензура должна быть предусмотрительна и догадлива. Она должна знать свою публику и не допускать в печати всё, что публика может перетолковать в дурную сторону. Например, в стихотворении "Гражданин и Поэт", конечно, не явно и не буквально выражены мнения и сочувствия неблагонамеренные. Но по всему ходу стихотворения и по некоторым отдельным выражениям нельзя не признать, что можно придать этому стихотворению смысл и значение самые превратные. 

В этой книге встречаются такие стихотворения и такие стихи, над которыми не нужно и призадуматься, чтобы определить и оценить их неприличие и неуместность. Стоит только их прочесть, чтобы убедиться, что допускать их до печати не следовало. Таково, между прочим, стихотворение "Колыбельная песня". Она уже подвергала цензора выговору за её напечатание в первый раз. И потому нельзя было её перепечатывать без особого разрешения высшего начальства. Сюда относится III строфа стихотворения "Нравственный человек", или стихи: «Есть русских множество семей, // Они как будто добры, // Но им у крепостных людей // Считать не стыдно рёбры...»

Но Некрасов умел находить общий язык с цензорами. Вот короткое письмо Некрасова, написанное 17 декабря 1855 года в Петербурге. Оно адресовано цензору Петербургского цензурного комитета Владимиру Бекетову«Добрейший Владимир Николаевич. Боткин здесь и остановился у меня; ежели, паче чаяния, какая-нибудь фраза в "Данте" Вас затруднит, то, будьте столь добры, покажите нам, Боткин сам выправит, и дело с концом. Мы давно Вас не видали. Во вторник к обеду у меня соберется вся компания, - очень обяжете, присоединившись к ней. Душевно преданный Вам Н. Некрасов».

Именно цензор Владимир Бекетов пропустил в печать знаменитое стихотворение «Поэт и Гражданин» («Гражданин: Послушай: стыдно! // Пора вставать! Ты знаешь сам, // Какое время наступило; // В ком чувство долга не остыло, // Кто сердцем неподкупно прям, // В ком дарованье, сила, меткость, // Тому теперь не должно спать...»).

Бекетов потом рассказывал, какую это вызвало реакцию вверху: «История была из-за стихотворения Некрасова "Поэт и Гражданин". Пропустил я этого "Гражданина". Вызывают меня к министру. Я скачу. Он на меня: "Что вы пропустили?" - "Что такое?" - "Читайте: "когда там рыскал дикий зверь". Кто этот зверь? Как вы думаете? Ведь это император Николай Павлович!!!" - "Ваше высокопревосходительство, - говорю, - я, по закону, должен цензуровать букву, а не читать между строк". - "А вы как же это понимаете?" - "Как, вероятно, и поэт понимает, - это аллегория невежества". - "Аллегория! Вы видите красный карандаш? (А стихи-то были все исполосованы красным карандашом). Знаете, чей это карандаш?" - "Не знаю. Но чей бы ни был карандаш, кто зачеркивал, имеет, вероятно, право читать между строк, а я не имею..." - "Это карандаш государя!!!»

«Поклонами приличными начальству угождал...»

Итак, при словах «дикий зверь» в министерстве почему-то сразу подумали на Николая I. И сам император, судя по всему, тоже об этом подумал. Кто кроме императора может быть диким зверем?

В сатирической поэме Некрасова «Провинциальный подьячий в Петербурге» главный герой всё время порывается уехать в Псков. Он в него даже уезжает, но потом, не доехав, возвращается в Петербург... «Но здесь я закалякался, // А дома ждёт жена; // Ну, как бы я не всплакался: // Задорлива она! // Живу в Грязной покудова, // Не плачу ни о чём; // А в Псков меня отсюдова // Не сманят калачом...»

Подробно останавливаться на этой поэме необходимости нет - скучно. «Как будто с чайных ящиков // Пришли все в маскЕрад. // Кабы достать образчиков // Весь Псков наш будет рад...»

У Некрасова очень много проходных вещей, не переживших своего времени. Правда, некоторые строки в «Провинциальном подьячем...» комментариев не требуют, они как будто написаны по впечатлениям от сегодняшнего дня: «По мере повышения // Мой капитал толстел // И рос - от умножения // Просителей и дел. // Дало плод вычитание, // Как подчиненным я // Не брать дал приказание, // За вычетом себя». У Некрасова был намётанный глаз и подвешенный язык: «С особами отличными // В знакомстве состоял, // Поклонами приличными // Начальству угождал...»

Кланяться и угождать начальству умел не только некрасовский подьячий-пскович, но и сам Некрасов. Впрочем, Некрасов делал это неловко. Ведь злополучную оду, которая навсегда выведет его из круга «приличных людей» и вызовет злорадство тех, кому он намеревался угодить, Некрасов написал с дальним прицелом. Время наступало суровое. Террорист Михаил Каракозов совершил попытку убийства Александра II. Началась реакция. До Некрасова через цензора и музыкального критика Феофила Толстого дошло, что после теракта решено закрыть некрасовский журнал «Современник». Некрасов испугался. Чтобы отвести удар, он написал верноподданническое письмо царю и сочинил стихи в честь Осипа Комиссарова, спасшего царя. А старшина Английского клуба граф Григорий Строганов якобы предложил Некрасову закрепить успех и сочинить оду в честь Михаила Муравьёва, которого только что сделали почётным членом клуба и собирались чествовать. Некрасов согласился и сразу же после торжественного обеда в Английском клубе явился перед беззаботно пившим кофе Муравьёвым. Свидетелей той сцены было несколько. Описаний, соответственно, тоже оставлено несколько (Антон Дельвиг, напрмер). Противоречий между очевидцами нет. Разнятся лишь некоторые слова. Очевидцы рассказывали, что Некрасов, появившись перед Муравьёвым с листом бумаги, не ограничился рифмованной одой, но и произнёс: «Ваше сиятельство! Нужно вырвать это зло с корнем! Ваше сиятельство, не щадите виновных!» И «сцена была довольно неловкая».

«Крайне неловкая и неуместная выходка Некрасова очень не понравилась большей части членов клуба», - оценил произошедшее Антон Дельвиг.

И всё же Некрасов не только прочитал оду, вроде бы заканчивающуюся словами: «Нет, не помогут им усилья // Подземных их крамольных сил. // Зри! Над тобой, простёрши крылья, // Парит архангел Михаил!», но и спросил озадаченного «Муравьёва-вешателя»: «Ваше сиятельство, позволите напечатать?» Муравьёв такого желания не выразил. По всей видимости, похвала из уст Некрасова ему была даже неприятна. Однако Некрасов настаивал. Ему почему-то хотелось услышать генеральский совет. И тогда Михаил Муравьёв брезгливо ответил: «В таком случае не советую».

Некрасов особенно и не скрывал, что поступил так не по убеждению, а по прагматическим причинам - не хотел терять журнал. И когда получил со всех сторон ворох эпиграмм, насмешек и проклятий, отвечал примерно так, как любят в истерике говорить, заводя сами себя, неуравновешенные персонажи Достоевского: «Да, я подлец, но и вы подлецы». В стихотворной форме у Некрасова это звучало искреннее, чем в оде Муравьёву: «Зачем меня на части рвёте, // Клеймите именем раба? // Я от костей твоих и плоти, // Остервенелая толпа. // Где логика? Отцы злодеи, // Низкопоклонники, лакеи, // А в детях видя подлецов, // И негодуют, и дивятся, // Как будто от таких отцов // Герои где-нибудь родятся!»

Афанасий Фет был так впечатлён самоубийственной выходкой Некрасова в Английском клубе, что написал: «На рынок! Там кричит желудок, // Там для стоокого слепца // Ценней грошовый твой рассудок // Безумной прихоти певца. // Там сбыт малеванному хламу, // На этой затхлой площади, // Но к музам, к чистому их храму, // Продажный раб, не подходи».

Здесь видна реакция Фета не только на конкретные строки Некрасова. Это характеристика всего литературно-издательского процесса. «На рынок! Там кричит желудок». Желудок стал кричать не весной 1866 года, а значительно раньше. Чтобы заглушить этот крик, издателям приходилось лавировать, наживая не только поклонников, но и врагов. Фет писал: «Влача по прихоти народа // В грязи низкопоклонный стих, // Ты слова гордого: свобода // Ни разу сердцем не постиг...»

И хотя Некрасову, не дождавшемуся понимания от власти и потерявшему поддержку в либеральном лагере, советовали к «музам не подходить», он совета не послушался.

У него освободилось время, чтоб сочинять «Кому на Руси жить хорошо».

4.

«Я ВАС ЛЮБИЛ...»
(«Городская среда», 2018 г.)

Гоголь под конец жизни, похоже, стыдился своего чувства юмора. Он его старательно убивал и, наконец, убил. В тот момент не стало Гоголя как человека (как писатель он умер раньше). Постепенно он осознавал, что высмеивать - грешно. Ему захотелось не высмеивать, а прославлять. Ему потребовались положительные герои. Соцреалисты в ХХ веке наплодят этих героев в большом количестве, а вот у Гоголя не получилось. Он был слишком талантлив, и всё время чувствовал свою собственную фальшь. Вот здесь бы и пригодилось его спасительное чувство юмора, но он к тому времени так себя извёл, что ничего сделать было уже нельзя. /.../

5.

НРАВСТВЕННАЯ УСТАЛОСТЬ
(«Псковская губерния», 2018 г.)

Гоголь: «Если сила смеха так велика, что её боятся, стало быть, её не следует тратить по-пустому» 

В Пскове улица Гоголя и улица Некрасова - совсем рядом. Выглядываете из одного окна Дома Советов, где находится областное руководство, - там улица Некрасова, выглядываете из другого - там улица Гоголя, бывшая Ивановская. Как правило, имена писателей присваивались псковским улицам в советское время, но Гоголь удостоился этого раньше - в начале ХХ века (в память о пятидесятилетии со дня смерти писателя Ивановскую в 1902 году переименовали в Гоголевскую).

«Это юная Россия, во всей её наглости и цинизме»

В этот текст включены отрывки из моей статьи 2009 года. Она в России в бумажном варианте не выходила - публиковалась только в журнале «Венский литератор». В том году отмечали 200-летний юбилей Гоголя. Поэтому статья называлась «Груз 200» и открывалась эпиграфом из Абрама Терца («Гоголь выматывает. Зато какие ландшафты!»)

Николай Гоголь сам себя вымотал и умер в 42 года. Его смущал, прежде всего, смех, который его произведения вызывают.

Гоголевский смех особенный. Горький. Густой. Не всем он показан. Сам Гоголь от него быстро устал.

За четыре года до смерти Гоголь сидел в Неаполе и писал Жуковскому письмо, ныне известное как статья «Искусство есть примирение с жизнью». Перед путешествием в Иерусалим на него нашло желание исповедоваться, и Гоголь решил, что Жуковский - самый подходящий исповедник («хочу тебе исповедаться; кому же, как не тебе?»).

Так, наверное, каются в грехах священнику. Здесь, мол, прелюбодействовал, здесь взял чужое, здесь обманул... Но у Гоголя были совсем другие грехи.

«Никогда, например, я не думал, что мне придётся быть сатирическим писателем и смешить моих читателей», - писал он не без сожаления.

В середине 30-х годов начинающий писатель Гоголь-Яновский обнаружил, что добродушный смех, вызываемый его произведениями, постепенно сменяется каким-то другим... Гоголь почувствовал, что смех может причинять боль тем, кого высмеивают. Или вообще посторонним людям.

Он напишет: «Если сила смеха так велика, что её боятся, стало быть, её не следует тратить по-пустому».

Так появилась пьеса «Ревизор», а потом и спектакль. После премьеры 26-летний драматург Гоголь оказался озадачен. Реакция публики была одобрительная. Но автор видел, что смеялись не там и не по тому поводу. «Представленье "Ревизора" произвело на меня тягостное впечатление. Я был сердит и на зрителей, меня не понявших, и на себя самого, бывшего виной тому, что меня не поняли. Мне хотелось убежать от всего», - рассказывал Гоголь.

Последующие годы он часто этим занимался: убегал от всего. Не только когда сжигал второй том «Мёртвых душ», но и тогда, когда сочинял первый том.

Здесь был неразрешимый конфликт между ненормативным талантом и человеком нормы. Первые годы писатель в нём побеждал человека.

Гоголь оправдывался: «Я решился собрать всё дурное, какое только я знал, и за одним разом над ним посмеяться - вот происхождение "Ревизора"! Это было первое моё произведение, замышленное с целью произвести доброе влияние на общество, что, впрочем, не удалось: в комедии стали видеть желанье осмеять узаконенный порядок вещей и правительственные формы, тогда как у меня было намерение осмеять только самоуправное отступленье некоторых лиц от форменного и узаконенного порядка».

Выяснилось, что выдуманные герои могут поступать вопреки желанию автора.

Разве искусство есть примирение с жизнью? «Ревизор» в том виде, в каком он был написан первоначально, был непримирим.

Зато желающих примирить его вокруг было немало. Среди нихвлиятельные литераторы и критики Осип Сенковский (он же - Барон Брамбеус), Фаддей Булгарин...

В «Ревизоре», возмущался Сенковский, «нет ни завязки, нет развязки потому, что это история одного известного случая, а не художественное создание... все действующие лица - плуты или дураки: оно и не могло быть иначе, - анекдот выдуман только на плутов и дураков, и для честных людей в нём даже нет места».

Булгарин был того же мнения, считая, что Гоголь «основал свою пьесу не на сходстве или правдоподобии, а на невероятности и несбыточности».

Так возникла идея сочинить настоящего «Ревизора». «Государственникам» хотелось показать, что такое настоящая драматургия и настоящая жизнь. Вскоре такая пьеса появилась. Она так и называлась - «Настоящий ревизор». Её автором, как позднее выяснилось, был некто Дмитрий Циционов - князь, военный, драматург. «Настоящего ревизора», написанного по горячим следам «ненастоящего» гоголевского «Ревизора» в 1836 году, через три месяца после премьеры «Ревизора» даже поставили и показали в Петербурге, а потом привезли в Москву. И вскоре забыли. Хотя в Петербурге спектакль шёл на той же сцене Александринского театра в связке с оригинальным спектаклем по пьесе Гоголя.

Булгарин объяснил, чем нехороша гоголевская пьеса: «Люди, у которых автор отнял все человеческие принадлежности, кроме дара слова, употребляемого ими на пустомелье. Городничий, земский судья, почтмейстер, смотритель училищ представлены величайшими плутами и дураками. Помещики и отставные чиновники - ниже человеческой глупости... Купцы и подрядчики сущие разбойники; полицейские чиновники - ужас!»

У князя Циционова всё было иначе. Хлестаков - ненастоящий ревизор, а статский советник Алексей Проводов, явившийся в этот же провинциальный город, - настоящий. И концовка пьесы «Настоящий ревизор» выдержана в «государственном» духе. Ревизор произносит: «Я тот самый, которому поручено от высокого начальства восстановить порядок, ниспровергнутый гнусным злоупотреблением власти».

То есть, сочинена пьеса «правильно», в том смысле, что автора не заподозришь в нелояльности к власти. Ревизор Проводов - полная противоположность Хлестакову. Это положительный герой во всех отношениях. Он ведёт себя как следует и убивает смех в самом зародыше. Землянику судят, городничего отстраняют от власти, Хлестаков уезжает служить прапорщиком, Марья Антоновна выходит замуж за настоящего ревизора. Справедливость торжествует. Кому нужен такой спектакль? Разве что, Циционову.

Сохранились высказывания современников после премьеры гоголевского «Ревизора». Гоголя называли «врагом России», которого «следует в кандалах отправить в Сибирь», писали, что «на злоупотреблениях нельзя основать настоящей комедии», и вообще, «это юная Россия, во всей её наглости и цинизме». Юную Россию представлял Гоголь. «Ревизор» задел, а вот «Настоящий ревизор» был настолько никчёмен, что задеть не мог и исчез, так что следов сыскать трудно.

Однако пройдёт время, и Гоголь начнёт сомневаться в пользе своих сатирических вещей. Некоторые его мысли, высказанные в письмах и записных книжках, звучат так, словно они принадлежали Булгарину, Сенковскому или Циционову («...перо писателя обязано служить исти<не> и беспощадное жало сатиры коснулось, вместе с искоренением злоупотреблений, и того, что должно составлять святыню»).

Гоголю стало мерещиться, что он замахнулся на святыни.

«Соотечественники, я вас любил...»

Неудержимы пошлость и корысть, глупость и зависть... Это питательная среда гоголевских книг и всей нашей жизни. И, значит, Гоголь будет ещё долгое время нам понятен и, в некотором смысле, приятен. Остановки в Нежине, Полтаве, Петербурге, Иерусалиме, Берлине, Риме ... Есть вечный город, а есть вечные дороги с вечными темами.

Шелестят страницы «Выбранных мест из переписки с мёртвыми душами». Мёртвые души оживлены. Степан Пробка, Пётр Неуважай-Корыто, Максим Телятников... Не одна футбольная команда наберётся. Из них можно собрать сборную и красиво проиграть.

Русский народец по-прежнему не любит умирать своей смертью и всё норовит умереть невпопад, под забором, в тёмной подворотне или на очередной войне... Умереть от избытка чувств, градусов, пуль... Неважно от чего, но непременно от избытка.

За «русский народец» в свое время Гоголю-Яновскому немало критики перепало. Кое-кто считал его личностью тёмной, клеветником и искусителем. Но больше всего Гоголю досталось от себя самого. К себе был он необыкновенно безжалостен, и оставил на своих страницах сотни словесных автопортретов. Что-то потом сжёг, но многое оставил и издал, тем самым, заставив «над собой» яростно смеяться.

При всей своей болезненности, он заварил здоровый смех. А здоровым смех стал потому, что основан был на любви. «Соотечественники,- писал Гоголь уже дрожащей рукой. - Я вас любил; любил тою любовью, которую не высказывают, которую мне дал Бог, за которую благодарю его, как за лучшее благодеяние, потому что любовь эта была мне в радость и утешение среди наитягчайших моих страданий».

Другие писатели успевали ещё и крутить романы, и жениться, и стреляться, участвовать в заговорах и в войнах, сидеть в тюрьмах и заниматься дипломатией. Гоголь ничего такого делать не успевал. Для него слово было не только в начале. Оно было всюду. Из слов, главным образом, и состояла его жизнь. В его словах есть и вкус, и цвет... Маленький, скованный, с кривым носом и острым слухом, Гоголь взял на себя груз, который не по силам было вынести никому другому. Он решил изменить русский мир, и сделать это с помощью того, чем владел в совершенстве. Гоголь смело запустил в русский мир свои слова, вложенные им в разноцветные книги. Но мир, почему-то, не спешил поддаваться.
Гоголь был главный миссионер русской литературы. Оттого и жизнь прошла стороною. Гоголь ещё в юности поступил на службу, на Службу. Но не в департамент. Он вознамерился служить людям с помощью слов, и к этой службе всю жизнь относился чрезвычайно серьёзно.

Вообще-то, люди с сильным чувством юмора ходить в миссионерах не стремятся. Не принято это у них. Как правило, подобное миссионерство выглядит как-то глуповато. Публика вслед тыкает пальцами и посмеивается. Кто-то, правда, внимает, но прижизненной благодарности, чаще всего, не дождаться.

Другие писатели в последующие полторы сотни лет подвергались гражданской казни, ходили на каторгу, регулярно расстреливались...

Гоголь же сам себе устроил каторгу, подверг себя гражданской казни... «Мне кажется даже, что во мне и веры нет вовсе; признаю Христа Богочеловеком только потому, что так велит мне ум, а не вера...», - подписал он себе безжалостный приговор. Но не он один.

Виссарион Белинский после прочтения «Выбранных мест из переписки с друзьями» в письме Гоголю вынес ему свой приговор: «Нельзя умолчать, когда под покровом религии и защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность как истину и добродетель».

«Проповедник кнута, апостол невежества...»

Белинский обидных выражений не жалел. Не писал, а клеймил: «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов - что Вы делаете?!! Взгляните себе под ноги: ведь Вы стоите над бездною...»

Ещё бы, после хвалебных слов Гоголя о расправе над крестьянами ещё и не такое напишешь, особенно если вы - Белинский, и жить вам осталось меньше года.

Белинского впечатлило, что Гоголь давал советы для укрепления связи помещика и крестьянина. Советы, мягко говоря, спорные, вроде этого: «Никак не пренебрегайте расправой и судом. Не поручайте этого дела управителю и никому в деревне: эта часть важнее самого хозяйства. Судите сами. Этим одним вы укрепите разорванную связь помещика с крестьянами... Судите всякого человека двойным судом и всякому делу давайте двойную расправу».

Гоголь заодно и себе устраивал двойную, а то и тройную расправу. «В критиках Булгарина, Сенковского и Полевого- писал он в «Выбранных местах...», - есть много справедливого, начиная даже с данного мне совета поучиться прежде русской грамоте, а потом уже писать». Речь, между прочим, о «Мёртвых душах». Барон Брамбеус советует Гоголю поучиться русской грамоте, и Гоголь смиренно соглашается. Восхитительная картина. Но Белинскому некогда было этим восхищаться.

Гоголь в отчаянии сбрасывал груз, который накопил за двадцать с лишним лет литературной деятельности. Была бы возможность, сжёг бы и первый том «Мёртвых душ», и многое другое.

Гоголь с лёгкостью находит объективные причины, по которым часть читателей отшатнулась от «Мёртвых душ». «Пошлость всего вместе испугала читателей, - объясняет автор. - Испугало их то, что один за другим следуют у меня герои один пошлее другого, что нет ни одного утешительного явления, что негде даже и приотдохнуть или перевести дух бедному читателю и что по прочтенье всей книги кажется, как бы точно вышел из какого-то душного погреба на Божий свет. Мне бы скорей простили, если бы я выставил картинных извергов; но пошлости не простили мне. Русского человека испугала его ничтожность более чем все его пороки и недостатки».

В переродившемся состоянии Гоголь не то, что к своим книгам, он ко всем светским книгам относился с подозрением. Да и к самой грамоте тоже. «Учить мужика грамоте затем, чтобы доставить ему возможность читать пустые книжонки, которые издают для народа европейские человеколюбцы, есть действительно вздор...» И вправду, зачем мужику грамота? Любить Россию и всё то, что в ней есть, лучше неграмотному.

Как написал Гоголь, «если только возлюбит русский Россию, возлюбит и всё, что ни есть в России».

Всё значит всё. И крепостное право, и всё остальное. Любите хомут на своей шее. Любите кнут...

Белинский был этим мракобесием шокирован. Один из его контраргументов в споре с Гоголем был связан с противопоставлением православия и Христа (это один из самых крамольных отрывков переписки): «Что Вы подобное учение опираете на православную церковь - это я ещё понимаю: она всегда была опорою кнута и угодницею деспотизма. Но Христа, Христа-то зачем Вы примешали тут?! Что Вы нашли общего между Ним и какою-нибудь, а тем более православною церковью? Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичество запечатлел, утвердил истину своего учения».

Но у Гоголя к тому времени были свои представления о Христе и христианстве.

«Иногда нужно иметь противу себя озлобленных»

Вообще-то, как ни странно, Гоголь ум имел практический. Всегда видел цель, и шёл к ней, умело опираясь на окружающих, включая двух царей: Пушкина и Николая I (у каждого было своё царство). Но в памяти это, почему-то, не остаётся. Кажется, что человек он был в высшей степени непрактичный и непоседливый. Всё время куда-то нёсся. С одной квартиры в другую. Из города в город, из страны в страну. Искал, наверное, что-то. Можно даже легко догадаться - что именно.

Гоголь был реформатор, но орудием реформ выбрал не экономические рычаги, не политическое переустройство, а смех, способный оживить и разбудить общество. Общество, временами, действительно смеялось, но, как правило, не над тем и не так.

Гоголя долгое время угнетал порядок, а точнее беспорядок общества, «в котором, с одной стороны, представляется утомлённая образованность гражданская, а с другой - какое-то охлаждение душевное, какая-то нравственная усталость, требующая оживотворения». Смех, как раз, и был тем способом «оживотворения».

Но вскоре выяснилось, что божественное отметается, и остаётся животное. Мёртвые души, видимо, тоже приучены смеяться. Слова доходили, но должным образом не действовали. И что тогда оставалось делать?

«Иногда нужно иметь противу себя озлобленных», - писал Гоголь. Но вопрос в том, по какой причине эта злоба появляется?

Кому надо, тот понял, что имел в виду автор «Мёртвых душ». Это и по сию пору в книгах Гоголя самое современное. Нам всё время внушают, что русским миром правят хищники. Это, вроде бы, не хорошо, но внушительно. Хищники, как-никак. И доказательств, касалось бы, этому полно. Список жертв ни на чём не умещается и уходит за горизонт.

Жертв, действительно, бесчисленное количество, но, оказывается, не хищники в этом повинны, а, в лучшем случае, крысы-мыши, а то и ничтожные блохи...

Это можно назвать возвышенно: «вечный двигатель», а можно и иначе: «мышиная возня». Эпидемия.
Гоголь описывал мышиную возню с жалостью, а то и с любовью. Если нет любви, то и страдать нечего. А он - страдал. Как мало кто другой страдал. Возможно, в этом и было его предназначение. Страдать и смеяться (пока были силы), и никакой пропасти между тем и другим у него не возникало. Наоборот, одного без другого существовать не могло.

Как человек практический и знающий Россию, он склонен был давать советы, способные разжалобить: «Когда случится, по причине совершенных гадостей, предать иного чиновника суду, то в таком случае нужно, чтобы он предан был с отрешением от дел. Это очень важно...» И далее в «Выбранной переписке с друзьями» он пишет про круговую поруку, которая цементирует русский мир назло России.

А главные слова он приберегает напоследок: «Но, друг, ради Христа, не оставляйте вовсе спихнутого с места чиновника, как бы он дурен ни был: он несчастен...» В этом и кроется секрет многих его героев, которых принято считать отрицательными. Положительного в них и в правду немного. Положительное в них - гоголевская любовь или, хотя бы, жалость.

В конце жизни он мог не догадываться, что счастлив. Ему было не до того, он всё еще был занят. Но нам, сейчас, должно быть уже понятно, что Гоголь оказался счастлив в своих неограниченных любви и таланте. Так что следует порадоваться и за него, и за себя.

***

В записной книжке Гоголь оставил такую запись: «Филарет о русском народе: "В нём света мало, но теплоты много"»

В темноте по неосторожности можно легко обжечься.

6.

ВЕЧНЫЕ КРАЙНОСТИ
(«Городская среда», 2018 г.)


Самый известный русский литературный критик потому и самый известный, что далеко выходил за рамки критического обзора литературы. Скорее, Белинский занимался публицистикой. Образованная часть общества любила почитать что-то остроумное. Белинский, в отличие от некоторых других коллег, остроумием обладал. К тому же, он не стеснялся в выражениях. В условиях царской цензуры это было ценное качество. /.../

7.

РУССКИЙ БУЛЬДОГ
(«Псковская губерния», 2018 г.)

Белинский: «Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастью» 

После статьи о Гоголе не было никакого другого варианта: надо было писать о Белинском. На карте Пскова Белинский отмечен дважды. Существуют переулок Белинского и улица Белинского. Пусть будет так: переулок назван в честь прозаика, драматурга и поэта Виссариона Белинского, а улица - в честь литературного и театрального критика Виссариона Белинского. Белинский-писатель был маленький, а Белинский-критик - большой (большой не обязательно хороший).

«Никто так пошло не врёт о религии и не оскорбляет её, как русские попы»

И переулок, и улица находятся на Запсковье. Когда-то те места назывались: Ново-Церковная слобода. 14 июля 1923 года президиум Псковского губисполкома постановил переименовать Ново-Церковную слободу в улицу Белинского. Ещё лет десять после переименования жители называли это место «Слободой Белинского». В 1951 году улица стала длиннее - за счёт Северного переулка.

Символично было переименование именно Ново-Церковной слободы - учитывая отношение Виссариона Белинского к Церкви.

Знаменитый критик разделял Христа и Церковь. Можно сказать, противопоставлял, в том числе и в скандально знаменитом письме Гоголю («Что вы нашли общего между Ним /Христом/ и какою-нибудь, а тем более православною церковью?»)

Вот несколько цитат Белинского о религии: «Вне религии вера есть никуда не годная вещь» (1847 год); «Для меня Евангелие - абсолютная истина... надо читать чаще Евангелие - только от него и можно ожидать полного утешения» (1840 год); «Религия есть основа всего и без неё человек - ничто» (1837 год).

Совсем иначе в те же годы он высказывался по поводу Русской православной церкви: «Никто так пошло не врёт о религии и своим поведением и непосредственностию не оскорбляет её, как русские попы, - и, однако ж, из этого не следует, чтобы религия была вздор» (1840 год).

Внук сельского священника, Белинский с ранних лет научился различать Церковь и веру в Христа.

Фраза о русских попах - цитата из письма, адресованного литературному критику и переводчику Василию Боткину. Разговор в том письме шёл даже не о религии, а о литературе. Но для Белинского литература и религия были взаимосвязаны. Видимо, по этой причине некоторые его критические статьи так напоминают проповеди.

 «Если добродушный юноша мучил тебя литературным враньём, - писал он Боткину, - из этого ещё не следует, чтобы литература была вздор». Но разницу между литературой и религией он тоже видел. Иначе бы не написал: «Литература имеет великое значение: это гувернантка общества. Журналистика в наше время всё: и Пушкин, и Гёте, и сам Гегель были журналисты...»

Ничего себе: «гувернантка общества». Звучит двусмысленно, хотя Белинский литературу обидеть не хотел, имел в виду, что литература - «воспитательница общества».

Но гувернантка эта была приходящая, потому что большая часть российского общества грамоты не знала вообще, а та, что знала - в большинстве своём предпочитала читать что-нибудь легковесное. Книги Пушкина продавались плохо. Некоторые произведения вообще не издавались - по цензурным соображениям. Белинский это испытал на себе.

«Это была уже личная, смрадная, позорная тупость...»

В советское время Белинского (его фамилия на самом деле была Белынский, от названия села Белынь Пензенской губернии) представляли исключительно как атеиста. Сегодня больше делают акцент на том, что евангелие для него было - абсолютная истина. Но куда тогда девать прочие его высказывания? Например, письмо Герцену, написанное в Петербурге 26 января 1845 года. В нём сказано: «...и в словах бог и религия вижу тьму, мрак, цепи и кнут, и люблю теперь эти два слова, как следующие за ними четыре. Всё это так, но ведь я по-прежнему не могу печатно сказать всё, что я думаю и как я думаю. А чёрт <ли> в истине, если её нельзя популяризировать и обнародовать? - мёртвый капитал». Видимо, такое в тот день у Белинского было настроение.

Но дело не только в настроении. Белинский был склонен к амбивалентности (двойственности). Отчасти это была попытка быть объективным. Он искал плохое в хорошем и наоборот. Однако временами это доходило до каких-то невообразимых крайностей. Впрочем, в лексиконе Белинского имелось другое словцо: неконсеквентный. Виссарион Белинский применил польское слово niekonsekwentny (непоследовательный), написав о нелюбимых им славянофилах: «Они подлецы и трусы, люди неконсеквентные». Кто бы говорил... Временами он сам был неконсеквентный. Да Белинский и сам признавался: «Иная мысль живёт во мне и полчаса». Но за эти полчаса можно многое натворить. Например, написать статью или письмо. Мысль в его голове скоро поменяется на противоположную, но статья останется, письмо отправится в другой город. А потомки через 150 лет будут читать и гадать: что же на самом деле думал знаменитый критик?

Отношение Белинского к разным идеям, в том числе к религиозным, напоминает его же отношение к женщинам. Любить можно сильно, но недолго. Зато потом можно долго ненавидеть. «А брак - что это такое? - писал он в июле 1841 года. - Это установление антропофагов, людоедов, патагонов и готтентотов, оправданное религией и гегелевскою философией. Я должен всю жизнь любить одну женщину, тогда как я не могу любить её больше году».

Любил - разлюбил. Всё просто.

«Я опрометчив и способен вдаваться в дикие нелепости...», - объяснялся Белинский в 1842 году в письме Гоголю. И это трудно назвать раскаянием. Иногда кажется, что своей опрометчивостью он даже гордился.

Белинский писал в 1841 году Боткину: «Ты знаешь мою натуру: она вечно в крайностях и никогда не попадает в центр идеи. Я с трудом и болью расстаюсь с старой идеей, отрицаю её донельзя, а в новую перехожу со всем фанатизмом прозелита». В этом чувствуется бравада. Он был человек крайностей, и это неизбежно сказывалось на качестве его критических работ. Прозелит - человек, обращённый из одной веры в другую. Это как на качелях раскачиваться - туда-сюда. Дух захватывает. Но для того чтобы захватывало, надо метаться, бросаться из крайности в крайность, и получать от этого удовольствие.

«Этот человек ругал мне Христа по-матерну...»

В смысле двойственности Белинский похож на нашего современника - Дмитрия Быкова. У многостаночника Быкова в разных изданиях на одну и ту же тему обнаруживаются обнародованные мысли и за, и против. Не случайно же цитаты Дмитрия Быкова постоянно попадают в рубрику «Дерьмометр» на запрещённом в России сайте Грани.ру. Он, конечно, потом говорит, что его опять неправильно поняли, «вырвали из контекста». Но Быков, как и когда-то Белинский, из тех литераторов, которые словно рождены, чтобы их слова «вырывать из контекста».

В августе 2018 года Быков в статье о Евтушенко в журнале «Дилетант» написал: «Пражская весна до сих пор оценивается исходя из того, что её раздавили, - и тем самым Дубчек и его единомышленники получают абсолютную моральную правоту. СССР как бы взял на себя грех - а если бы её НЕ раздавили, трудно представить, что бы это было. Могло обойтись, а могло привести к хаосу...». И как это понять? Не удивительно, что некоторые поняли, что Быков, можно сказать, оправдывает ввод войск в Прагу в 1968 году.

А как понять Белинского с его высказываниями о Христе? Он мог говорить о Христе высокопарно, а мог матерно. Во всяком случае, Фёдор Достоевский в письме Николаю Страхову в мае 1871 года писал о покойном Белинском: «Этот человек ругал мне Христа по-матерну, а между тем никогда он не был способен сам себя и всех двигателей всего мира сопоставить со Христом для сравнения. Он не мог заметить того, сколько в нём и в них мелкого самолюбия, злобы, нетерпения, раздражительности, подлости, а главное, самолюбия. Ругая Христа, он не сказал себе никогда: что же мы поставим вместо Него, неужели себя, тогда как мы так гадки. Нет, он никогда не задумался над тем, что он сам гадок. Он был доволен собой в высшей степени, и это была уже личная, смрадная, позорная тупость...».

Может быть, Достоевский врал? Наговаривал? Но скорее всего, Белинский что-то похожее действительно говорил - при определённых обстоятельствах (он вообще умел и любил ругаться, в том числе и в письмах; в изданных письмах самые крепкие слова изъяты). «Отрицание - мой бог», - утверждал он. А при других обстоятельствах писал: «Для меня Евангелие - абсолютная истина».

Так случается, что «абсолютных истин» бывает несколько - на разные случаи жизни.

Вот и Быков способен сказать и так, и эдак. Некоторые считают его рупором российского свободомыслия. А потом этот «рупор» скажет что-нибудь вроде: «Я считаю, что если Родина причиняет тебе неудобства, то никто тебя не держит - пошёл вон!»

Есть ещё одно сходство: оба - и Быков, и Белинский - социалисты. Ленин ценил Белинского, а Быков ценит Ленина («Он /Ленин/ научил эту массу прямой и свободной речи»).

У Белинского репутация западника. Славянофилов он называл «славенопердами» («Бедные славеноперды! они свыше осуждены на бездарность»). В посмертных публикациях его писем обычно делали купюры и останавливались на полуслове: «славяноп...» Правда, к концу его жизни выяснилось, что у Белинского и славянофилов есть много общего. Некоторые даже уверяли, что проживи он подольше, то непременно бы стал полноценным славянофилом. С этим, правда, не был согласен Достоевский («О, напрасно писали потом, что Белинский, если бы прожил дольше, примкнул бы к славянофильству»).

Но ведь и «либерал» Быков вдруг начнёт цитировать свою ученицу, рассказывающую, что «Запад деградирует на глазах»... А свою мысль Быков закончит, как будто его фамилия - Проханов: «Я абсолютно убежден, что Россия действительно укажет миру свет, как указала его в 1917 году». Фраза: «Распад СССР - это, соглашусь с Владимиром Владимировичем Путиным, величайшая трагедия», - это тоже Быков.

Когда он это произносит, то не может не понимать, какая последует ответная реакция.

Быков любит, когда его ругают. Часто подставляется сознательно, лезет на рожон. Белинский тоже лез. Ответная ругань его, похоже, вдохновляла. Не меньше, чем Быкова.

«Пусть издохнет он в муках - я рад буду»

В 1837 году в письме славянофилу Константину Аксакову лечившийся в Пятигорске Белинский расскажет о себе: «Я жил доселе отрицательно: вспышки негодования были единственными источниками моей деятельности. Чтоб заставить меня почувствовать истину и заняться ею, надо, чтобы какой-нибудь идиот, вроде Шевырева, или подлец, вроде Сенковского, исказил её».

Чтобы появились вспышки негодования, нужен сильный повод. Надо чем-то сильно возмутиться или хотя бы вызвать огонь на себя. Есть в этом что-то мазохистское.

В декабре 1840 года Белинский напишет Боткину о литераторе и издателе Николае Полевом: «Говорят, он недавно был болен водяною в голове (от подлых драм) - пусть заведутся черви в его мозгу, и издохнет он в муках - я рад буду».

Чтобы там ни говорили, но на примерного христианина Белинский точно был не похож. Христианского смирения у него точно не было. Своих недоброжелателей он прощать не собирался. Иначе бы не писал: «О, пусть вывалятся из них кишки, и пусть повесятся они на собственных кишках, я готов оказать им последнюю услугу - расправить петли и надеть на шеи».

Некоторые статьи Белинский подписал псевдонимом «Пётр Бульдогов» - после того, как Иван Панаев пересказал ему встречу с Фаддеем Булгариным. Булгарин, имея в виду Белинского, будто бы произнёс: «Так это бульдог-то, которого выписали из Москвы, чтобы травить нас?..»

Возможно, Белинский бы и занимался травлей, но у него не было власти. Так что всю его публичную и непубличную ругань травлей назвать сложно. Скорее, травили его, а особенно его почитателей. Хотя задатки тирана у него были. В своих критических статьях он временами высказывался, словно вершил суд.

«Я чувствую, - писал Белинский, - что, будь я царём, непременно сделался бы тираном». Но царём он не был.

Хотя разве чтобы стать тираном, обязательно надо быть царём? Достаточно быть революционером. И Белинский делает признание - пишет о том, что «начинает любить человечество маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнём и мечом истребил бы остальную». Нельзя сказать, что это жестокость ради жестокости. Это скорее признак бессилия.

Мысленно Белинский уже пролил кровь несколько тысяч людей и нашёл тому, как ему кажется, разумное объяснение: «Но смешно и думать, что это может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови. Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастию. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижениями и страданиями миллионов».

Российские революционеры рассуждали точно так же. Они железной рукой толкали «глупых людей» в счастливое будущее. Проливали кровь. Вначале убивали тысячи. Потом десятки тысяч. Но остановиться было трудно. Пришлось убивать миллионы.

«Это было самое смрадное, тупое и позорное явление русской жизни...»

Самый ключевой вопрос: а был ли Белинский критиком? Сегодня подобным вопросом задаются, когда оценивают критические работы Дмитрия Быкова. Сколько раз говорилось, что рецензии Быкова лишь повод для высказывания и к литературной критике отношения не имеют. Но ведь и о Белинском говорили то же самое.

Достоевский в письме Страхову подробно написал, почему, по его мнению, Белинский критиком был никуда не годным: «Вы говорите, он был талантлив. Совсем нет <...> Я помню моё юношеское удивление, когда я прислушивался к некоторым чисто художественным его суждениям (например, о "Мёртвых душах"). Он до безобразия поверхностно и с пренебрежением относился к типам Гоголя и только рад был до восторга, что Гоголь обличил. <...> Он обругал Пушкина, когда тот бросил свою фальшивую ноту и явился с "Повестями Белкина" и с "Арапом". Он с удивлением провозгласил ничтожество "Повестей Белкина". Он в повести Гоголя "Коляска" не находил художественно цельного создания и повести, а только шуточный рассказ. Он отрёкся от окончания "Евгения Онегина". Он первый выпустил мысль о камер-юнкерстве Пушкина. Он сказал, что Тургенев не будет художником, а между тем это сказано по прочтении чрезвычайно значительного рассказа Тургенева "Три портрета". Я бы мог Вам набрать таких примеров сколько угодно для доказательства неправды его критического чутья и "восприимчивого трепета" <...> О Белинском и о многих явлениях нашей жизни судим мы до сих пор ещё сквозь множество чрезвычайных предрассудков».

Можно подумать, что Достоевский просто сводит счёты. Однако и сам Белинский вынужден был признать, что иногда в упор не видел таланты: «... Всего тяжелее мне вспоминать о «Горе от ума», которое я осудил с художественной точки зрения .., не догадываясь, что это благородное гуманистическое произведение».

О Тургеневе уже было сказано. В 1847 году Белинский написал Тургеневу: «Мне кажется, у вас чисто творческого таланта или нет вовсе, или очень мало». Обнадёжил молодого литератора.

Про самого Достоевского и говорить нечегоЭто ведь о нём Белинский высказался в 1848 году в письме Анненкову«Достоевский - ерунда страшная... Каждое его новое произведение - новое падение... Надулись же мы, друг мой, с Достоевским - гением... Я, первый критик, разыграл тут осла в квадрате». Того - не разглядел, этого - не понял... Ранний Пушкин - плох, поздний - тем более, особенно его проза... О Грибоедове и говорить нечего... Но Белинский не был бы Белинским, если бы не оставил о тех же авторах положительные отзывы. Это очень удобно - не для Белинского, а для шустрых потомков. Политический ветер подул в противоположную сторону, и можно извлекать подходящие цитаты, а о прежних - забыть. Одним словом, неконсеквентный.

Причина таких крайностей, видимо, в том, что Белинский часто оценивал не художественные качества произведения, а общественную значимость. И если общественно-политические взгляды писателя не соответствовали взглядам самого Белинского, то пиши пропало.

Достоевский позднее о Белинском высказался в духе самого Белинского, используя его лексику. «Белинский (которого вы до сих пор ещё цените) именно был немощен и бессилен талантишком, а потому и проклял Россию и принёс ей сознательно столько вреда...», - написал Фёдор Достоевский Николаю Страхову.

Ругань в адрес «неистового Виссариона» требовала дополнительных пояснений. И они последовали: «...Я обругал Белинского более как явление русской жизни, нежели лицо: это было самое смрадное, тупое и позорное явление русской жизни...». «Разве не враг отечества сознательный»? - задаёт Достоевский в письме Майкову в 1868 году риторический вопрос о Белинском. Тот у Достоевского ни больше, ни меньше как «смрадная букашка».

Сразу видно, что Достоевский в юности был внимательным читателем Белинского.

К концу ХХ века мысль о том, что Белинский никаким критиком не был, стала уже общим местом. Об этом писали представители разных направлений - от «патриотов»-почвенников до западников. У Петра Вайля и Александра Гениса в «Родной речи» говорится: «Вообще-то Белинский скорее журналист, нежели критик».

Он потому и стал знаменитым критиком, что занимался самовыражением - шутил, негодовал, развлекался и развлекал, фамильярничал. И тем самым на фоне угрюмых «буквоедов» выделялся.

«Это не романтизм, а галиматья»

Если полистать рецензии Белинского, то можно подумать: несчастный человек. Сколько графоманских книг ему пришлось не только прочесть, но и за свою короткую жизнь проанализировать. Но это неизбежность для его профессии. Пушкины и Лермонтовы рождаются редко. И здесь важно выбрать верный тон.

Если бы не чувство юмора, Белинский точно умер бы намного раньше, хотя прожил даже меньше Гоголя и Пушкина - умер в 36 лет.

Вот отрывок из рецензии на книгу некоего Александра Градцева: «Давно ли вышли стихотворения г. Бочарова; давно ли восхищались мы поэмою г. Молчанова "Повесть Ангелина"2 - и вот являются "Цветы музы" г. Градцева...»

Простодушный читатель может подумать, что Белинский пишет всерьёз и действительно восхищается Молчановым, а вслед за ним и Градцевым.

Но Белинский недолго делает вид, что поклоняется новому таланту: « Муза г. Градцева произращает не одни цветы, но и целые деревья: на первый случай она потчует только суком с большого дерева». А заканчивается рецензия словами: «Читайте - и страдайте».

Он и сам читал и страдал. А страдание пытался излечить едким смехом, благо было от чего смеяться. «Мне небо отвагу и силу дало // Носиться над бурною глубью; // Разрежу я ваше седое чело // Своею широкою грудью!» Это строфа из стихотворения Александра Градцева.

Итак, Белинский читает произведения ЩеткинаСтепановаЗотоваЧужбинскогоТретьяковаЧернецкогоСкачкова, СоколоваВолковаШаховойПадерной... А ещё упоминает «прекрасные стихотворения гг. СушковаБахтуринаБыстроглазова...» Нет сомнений, что стихи Бахтурина или Быстроглазова настолько же прекрасны, насколько и Градцева.

Один из излюбленных приёмов Белинского - безжалостное пародийное восхваление. Произведение «Ангелина» Николая Молчанова самый знаменитый русский критик всех времён оценил так: «Классики, то есть люди, требующие от поэзии здравого смысла, пожалуй, скажут, что это не романтизм, а галиматья; но кто же верит этим чёрствым душам, которые не понимают того, что поэзия не математика и что чем она туманнее, тем возвышеннее!..» Он как бы заступается, но от этого Молчанову должно было быть не легче.

Ознакомившись с книгой стихов Димитрия Сушкова, Белинский высказывается: «Новый поэт!.. Новое светило восходит на горизонте нашей поэзии: привет ему!». Сушкову это ничего хорошего не сулит.

Но на очереди уже очередной стихоплёт - некто С. Тёмный: «Эта книжечка, состоящая из сорока четырех страниц в осьмую долю листа и напечатанная крупным шрифтом и с ужасными пробелами, которыми в наше время авторы прикрывают нищету своего ума и фантазии, не хватающих даже и на три порядочные страницы, эта книжечка поразила нас своею странностию...»

Бульдог умел и кусаться, и лаять, и вилять хвостом - чтобы потом укусить.

Досталось от Белинского и автору книги, о которой в Пскове иногда вспоминают до сих пор. Речь о сочинении А. Андреева «Довмонт, князь псковский». Это был вышедший в 1835 году исторический роман из жизни XIII века.

Начало рецензии Белинского такое: «Чудный роман! Удивительный роман!». Не менее впечатляет окончание рецензии: «Чудный роман! Удивительный роман!» Остальное можно не читать. И так всё ясно. Хотя, если есть немного времени, то можно узнать, что роман литературный критик не осилил, и скрывать этого не стал: « Я, признаться, не дочёл его второй части, не потому, чтобы он показался мне скучен, вял, бестолков и бездарен; но потому, что я люблю хорошего понемножку и всегда имею привычку дочитывать хорошие книги по листочку в день, вместо лакомства, вместо конфект...» Это стиль Белинского. Ему здесь нет смысла негодовать. Андреев - не Гоголь, чтобы тратить на него душевные силы. Можно просто слегка поиздеваться, заодно позабавив прогрессивную студенческую молодёжь: «Чувство патриотизма у почтенного автора доходит до nec plus ultra: все татары у него подлецы и трусы, которые бегают толпами от одного взгляда русских богатырей; русские все благородны, великодушны и храбры, едят и дерутся, как истинные герои Владимировых времён. Даже иноверцы, служащие Руси, от литвина Довмонта до черкеса Сайдака, отличаются храбростию, чистейшею нравственностию и превосходным аппетитом...»

«Письмо Белинского написано слишком странно»

А ещё Белинский невольно поспособствовал формированию писателя Достоевского. Внедрённый в кружок петрашевцев студент Пётр Антонелли 16 мая 1849 года донёс «его высокопре(восходительст)ву И. А. Набокову», чем же занимался 27-летний Достоевский на собрании у Петрашевского: «В собрании 15 апреля (...) Достоевский читал переписку Гоголя с Белинским, и в особенности письмо Белинского к Гоголю».

Принимавших участие в собрании, в том числе Достоевского, задержали. Напрасно он говорил, что читать - не значит поддерживать. В уголовном деле Достоевского сказано: «Относительно статьи - переписка Белинского с Гоголем - подсудимый Достоевский объясняет, что, точно, читал её на одном из вечеров Петрашевского, но при этом не только в суждениях его, но даже в интонации голоса или жесте во время чтения не было ничего способного выказать пристрастие к которому-либо из переписывавшихся. Письмо Белинского написано слишком странно, чтобы возбудить к себе сочувствие; оно наполнено ругательствами, написано желчно и потому отвращает сердце; читал же оное, как замечательнейший литературный памятник, будучи уверен, что письмо то не может привести никого в соблазн».

Но Достоевского всё равно на всякий случай приговорили к смертной казни, в последний момент заменив её на каторгу. Белинский к тому времени уже умер, а Достоевский отправился в Сибирь. Представляете, отбывать каторгу за чтение письма человека, который о тебе написал, что ты - «ерунда страшная».

В ХIХ веке в России сажали за чтение писем Белинского. В советские времена могли посадить за чтение изданных в эмиграции книг Набокова и Цветаевой. Сегодня с лёгкостью возбуждаются уголовные дела за лайки, репосты, мемы и демотиваторы. Нынешние антонелли не теряют бдительность и доносят, куда надо. Традиция не прерывается.

***

Однажды Виссарион Белинский написал: «Я теперь совершенно сознал себя, понял свою натуру: то и другое может быть вполне выражено словом Tat, которое есть моя стихия». Нет, он был не критик, он был Tat (в переводе с немецкого - действие, поступок). Не тать, а Tat. В честь таких называют города (город Белинский в Пензенской области, бывший Чембар), в честь таких называют улицы и переулки.

 

 

8.

СВОЙСТВА ВЫСШИХ ИДЕЙ
(«Городская среда», 2018 г.)

Понять, насколько хорош Ян Райнис как поэт, человеку, не знающему латышского языка почти невозможно. Даже несмотря на переводы, сделанные знаменитыми русскими поэтами. Зато вполне возможно понять, что это был за человек. Сохранились воспоминания Райниса и воспоминания о нём. /.../

9.

КАК СТАТЬ ВЕЛИКИМ
(«Псковская губерния», 2018 г.)

Ян Райнис о жизни в Пскове: «В тюрьме мне было лучше - меньше волнений» 

Улиц, которые носят имена писателей, в Пскове много. Но лишь немногие из этих писателей в Пскове жили. Гоголь не жил, Чехов не жил, Белинский не жил... А вот Ян Райнис жил. Его именем 3 июня 1964 года решением исполкома Псковского городского совета назвали дорогу, которая вела от дамбы на реке Мирожке до Дачного переулка. Дорога в вошедший в черту города посёлок Корытово и Новокорытовскую улицу объединили. Получилась 4-километровая улица Райниса.

«Райнис среди поэтов по-своему стоит Ленина среди политиков и революционеров»

Если спросить псковичей, кто такой Ян Райнис, то ответы будут разнообразные. Могут сказать, что это то же самое, что Ян Фабрициус. Какой-то латыш. Латышский стрелок, что ли?

Но Райнис - не Фабрициус, хотя некоторая связь поэта Райниса и латышский стрелков всё-таки имеется. Связь эта отчасти родственная.

Младшая сестра Райниса Дора Христофоровна была замужем за Петерисом Стучкой. Это тот самый зловещий Стучка (похоронен на Красной площади в кремлёвской стене), занимавший при большевиках в разные годы высокие должности в Петрограде и Москве. Он был председателем следственной комиссии Петроградского Военно-революционного комитета, комиссаром юстиции Петроградской трудовой коммуны, заместителем наркома иностранных дел РСФСР, наркомом юстиции РСФСР, председателем Верховного Суда РСФСР. В 1918-1920 годах Стучка успел побыть председателем народных комиссаров Латвийской ССР.

С 24 октября 1917 Пётр (Петерис) Стучка находился в Смольном, поддерживая связь с латышскими стрелками. Именно Стучка руководил написанием Декрета № 1 о суде. Он же подписал приложение к декрету - «Руководство для устройства революционных трибуналов». Там говорилось: «В своих решениях Революционные трибуналы свободны в выборе средств и мер борьбы с нарушителями революционного порядка».

Фактически, Стучка первый в советской России переосмыслил понятие «преступность». «Слово "преступность" не что иное, как вредная отрыжка буржуазной науки"», - говорил он. Люди думали, что преступник это тот, кто ворует, грабит, насилует и убивает. Но один из создателей советского права считал иначе.

 «Возьмём пьяницу, - писал соратник Яна Райниса Пётр Стучка, -даже не пьяницу, а просто крестьянина, который напился "вдрызг" и в драке убил случайно того или другого... Если крестьянин совершил убийство по бытовым побуждениям, мы этого убийцу могли бы отпустить на свободу с предупреждением, ибо мы, по данным дела, уверены, что во второй раз он не совершит убийства. И наоборот, кулак, эксплуататор, даже если он формально и не совершал никаких преступлений, уже самим фактом своего существования в социалистическом обществе является социально вредным элементом и подлежит изоляции».

В общем, преступниками не становятся, ими рождаются. После таких заявлений и родилось потом понятие «стучкины дети». Стучка, помимо всего прочего, был профессором МГУ и говорил своим студентам-юристам: «Наше намерение вовсе не заключается в том, чтобы сделать из студентов законников, а, наоборот, в том, чтобы сделать людей, свободных от фетишизма закона».

Так возник фетиш беззакония.

В декабре 1918 года большевики делегировали Стучку в Латвию - устанавливать там советскую власть.

В 1920 году латышских коммунистов свергли. Стучка вернулся в Советскую Россию, а в буржуазную Латвию из Швейцарии прибыл его старый товарищ и родственник Ян Райнис.

В воспоминаниях полковника Анатолия Ливена, - одного из тех, кто в 1920 году своими глазами видел, что оставил после себя в Риге товарищ Стучка, говорится: «Впечатление при взятии Риги от душевного и физического состояния горожан было удручающее. Рассказы о большевистском режиме, о терроре и лишениях превосходили всё, что проникало до тех пор в печать. Рассказы эти подтверждались при находке массы расстрелянных и изуродованных трупов. Ко всем бедствиям присоединились форменный голод и эпидемия тифа. На фоне всеобщего бедствия ярко выделялась картина празднества в дворянском доме по поводу свадьбы дочери главного комиссара Стучки. Масса гостей съехались по этому поводу со всех концов России, и, говорят, никогда ещё и нигде, ни в одном зале не видано было такого ослепительного количества дорогих камней и драгоценностей, как на гостях товарища Стучки» (См.: А. П. Ливен. Основание отряда // Белая борьба на Северо-Западе России. Центрполиграф. 2003. Стр. 41).

За тридцать лет до этого студенты-юристы Стучка и Плиекшан (настоящая фамилия Райниса) в Петербурге вместе выпускали сатирический сборник Mazie Dunduri («Мелкие оводы») и были соредактрами латышской демократической газеты Dienas Lapa («Ежедневный листок»).

Ян Райнис хоть и был, прежде всего, поэт, но Конституцию независимой Латвии вместе с другими участниками Конституционного собрания Латвийской Республики написал в прозе.

В 1920 году, когда Райнис вернулся в Латвию, Стучка скажет о своём старом товарище: «Райнис среди поэтов по-своему стоит Ленина среди политиков и революционеров».

Райнис в 1922 году участвовал в выборах президента Латвии (президента избирал Сейм), но проиграл Янису Чаксте.

Понятно, что в советское время улицу в Пскове именем Райниса назвали не за то, что он был одним из авторов Конституции буржуазной Латвии. И не за то, что был министром образования Латвии.

В Латвии в 20-е годы его, разумеется, считали «красным», тем более что он стал председателем Общества культурных связей с Советским Союзом.

В СССР его воспринимали как революционного поэта (вроде как Ленин в поэзии). Его бурная биография предоставляла такую возможность.

Автор книги «Латышские стрелки. Мировая революция как война за справедливость» Манфред Шнепс-Шнеппе считает, что «в какой-то мере, Райнис виноват в несчастье стрелков, потому что он вселил в головы этих молодых людей идею мировой революции. Это было очень примитивное понимание марксизма» (См.: М. Кугель. Слава и несчастье латышских стрелков // svoboda.org, 28.11.2017)

«Существует версия, - рассказал Манфред Шнепс-Шнеппе, - что латвийский поэт Янис Райнис в чемодане с двойным дном привёз из Цюриха марксистские материалы. И пять или шесть лет, начиная с 1894 года, выходила газета Jauna strava («Новое течение»), в которой их перепечатывали в переводе на латышский. Они публиковали все бунтарские вести из Европы. Когда власти обнаружили у себя под носом открытую пропаганду марксизма, они арестовали сотню человек, причастных к изданию. Райниса, Стучку, Яниса Янсона...»

«В этот грозный день кровь лилась фонтаном»

У Еремея Парнова есть книга «Посевы бури» (она называется точно так же, как и сборник Райниса 1905 года). Книга Парнова рассказывает о жизни Яна Райниса. Нет сомнений, что только к поэзии и драматургии сводить жизнь Райниса нельзя. Он, безусловно, готовил революцию в России. И здесь важно понимать, почему именно латыши настолько активно принимали участие в подготовке революции.

Латыши к концу XIX века были почти поголовно грамотны (в соседней Псковской губернии на рубеже XIX-XX веков неграмотных было 80,42 процента). Это с одной стороны. База для распространения нелегальных изданий была велика. С другой стороны, на «национальных окраинах» российские власти действовали довольно грубо и глупо. Одно из трагических событий той поры - так называемый рижский бунт 1899 года. Райнис в это время находился в Пскове.

На рижской «Джутовой мануфактуре» возникло недовольство. Цены в городе повысились, а зарплата осталась прежней. На улицу с мирными протестами вышли работницы. Шествие полиция блокировала. Строптивых работниц начали увольнять. К заблокированным в Александровском саду работницам попытались прорваться другие рабочие. Полиция открыла огонь на поражение, убив 9 человек.

Когда такое происходит, наверное, тогда и рождаются строки, подобные этим: «В этот грозный день // Кровь лилась фонтаном,// И ушёл под землю замок с королевной...» (стихотворение «Королевна», написанное в Пскове, перевёл Валерий Брюсов).

На следующий день после расстрела в Риге на улицы с протестом вышли 20 тысяч человек. На 28 предприятиях началась забастовка. Вместо того чтобы мирно договориться, власти предпочитали использовать, как им казалось, самые действенные методы - разгон и расстрел.

И, в итоге, взрастили довольно большое число людей (больше 20 тысяч), которые тоже договариваться не желали, предпочитая жестокие и бессмысленные убийства. Это и были так называемые латышские стрелки. Стрелять они действительно умели. Часто - в затылок своим жертвам.

Придёт время, и латышские стрелки будут расстреливать демонстрантов в Петрограде, подавлять антибольшевистское восстание в Ярославле, безжалостно казнить жителей Гдовского уезда Псковской губернии, создавать вместе с другими революционерами ГУЛАГ, а потом в нём же и погибать...

«Потом нас расшвыряли по стране»

Вскоре после того, как Иван Плиекшан, он же - Ян Райнис, завершил, сидя в Рижской тюрьме, перевод на латышский язык «Фауста» Гёте, его сослали в Псков. Это было в 1897 году, в декабре. В 1897 году там же, в Риге, арестовали студента Михаила Пришвина. Позднее писатель Пришвин, учившийся в Рижском политехникуме с 1893 года, вспоминал, что он и Райнис «сидели тогда вместе - в Риге, потом в Митаве, потом нас расшвыряли по стране». Райниса «швырнули» в Псков, Пришвина - в Елец. Подробностей того ареста известно не так много, но очевидно: Райниса арестовали за «пропаганду социал-демократических идей». И Пришвина тоже (он входил в марксистский кружок Ульриха - переводил на русский язык БабеляМерингаЭнгельса). Некоторые исследователи предполагают, что оба писателя проходили по одному делу.

В Рижской тюрьме Ян Райнис (Иван Плиекшан(с)) заболел. В декабре 1897 года его выпустили под залог, а потом, до суда, отправили в ссылку - сначала не так уж далеко от Латвии, в Псков. Чуть раньше, 21 декабря 1897 года (по старому стилю), Райнис венчался с Иоганной Эмилией Лизеттой Розенберг, более известной как поэтесса Аспазия (венчание происходило в тюрьме). Так что приезд молодожёнов в Псков, в определённом смысле, был свадебным путешествием. Каких-то особых восторгов Ян Райнис при этом не испытал. В Псков кандидат юридических наук Райнис обязан был выехать из Риги в трёхдневный срок. «Когда мы въехали в Псков поздним вечером, была глубокая зима...», - написал о своём прибытии в Псков Ян Райнис.

Утром 25 декабря зима была по-прежнему глубокая.

Но дело было не только в погоде. Снег, сочельник, метель... Вполне романтично для поэта-романтика. Однако к этому прилагались болезнь, отсутствие денег, надзор полиции, перспектива не вернуться в Латвию ещё много лет... «Запомни свойство высших идей: // Они безучастны к судьбам людей», - как написал однажды Райнис.

Но ссыльный бодрился. Тем более что места были не самые глухие. Ещё до всякой ссылки семья Ивана Плиекшана подумывала о переезде в Псков. Имелись и другие варианты отъезда. В биографическом романе «Райнис и его братья» Роальда Дубровенского говорится: «Янис Плиекшан живёт в Елгаве с матерью и старшей сестрой. В эти дни он выезжал в Псков, потом в Петербург: интересовался возможностями переезда в Сибирь. Он не хотел оставаться на Родине».

И вот теперь он в Пскове.

В те времена Райнис свои стихи ещё не датировал, однако некоторые известные его тексты определённо появились именно здесь, в Пскове. Очерк «Александр Сергеевич Пушкин» Ян Райнис тоже написал в псковской ссылке - за год до столетнего юбилея поэта. «Очерк об Александре Пушкине написан вначале 1898 г. в Пскове, куда я был выслан в ожидании приговора на первом процессе латышских социал-демократов. Пушкин, который был очень близок мне ещё со школьных времен, стал в этой первой ссылке ещё ближе даже внешне, ибо и он был в своё время сослан в ту же Псковскую губернию...», - вспоминал Райнис.

Адреса в Пскове Райнис менял несколько раз - искал жильё подешевле. Жить приходилось впроголодь, занимаясь переводами. Один из домов, в котором жил Райнис, находился совсем рядом с тем местом, где сейчас располагается редакция «ПГ» - почти напротив, только дорогу перейти, - на углу нынешних улиц Некрасова и К. Маркса. Этот дом снесли совсем недавно - под предлогом того, что поставят такой же, но лучше. Вначале сняли мемориальную доску, а потом снесли. На новом доме, где теперь находится банк, висит табличка. На ней написано, что этот дом «Воссоздаёт облик дома, в котором с 9 марта по 20 июня 1899 года жил латышский поэт Ян Райнис». Мне так не кажется. Это совсем другой дом. Не такой, как Дом Постникова, в котором Райнис снимал комнату на пересечении улиц Губернаторской и Покровской. Но, наверное, такова судьба домов, в которых жил Райнис.

На месте ещё одного дома, где жил в Пскове Райнис, тоже находится банк - на этот раз на Октябрьской площади (тогда это была улица Сергиевская). Письма в Псков в 1899 году Райнису приходили по адресу: «Сергиевская ул., дом Кирпичникова, Сливочная лавка, г-ну Плиекшану».

Фактически в Пскове ссылку одновременно отбывали два латышских поэта: Райнис и Аспазия (Аспазия находилась в добровольной ссылке). И это действительно походило на ссылку, если судить по одному из писем Аспазии латвийским родственникам: «Вы сейчас, наверное, находитесь в центре праздничных радостей и рождественской сутолоки с блестящими представлениями, где всё лучится, смеётся и ликует, люди желают друг другу счастья... Вы не представляете, что такое настоящее одиночество. Это знаем только мы, сидя изо дня в день в маленькой комнатке, в окно которой видны лишь несколько заснеженных кустов... Мы живём совершенно замкнутой жизнью; один год так уже прошёл...»

За полтора года жизни в Пскове и окрестностях Райнис сменил несколько адресов, и самым романтичным был загородный адрес дома Эрглисов на горе с говорящим названием - Ригина гора (в районе нынешнего посёлка Родина), неподалёку от шоссе в Ригу. Письмо про «несколько заснеженных кустов» отправлено именно оттуда. Как и письмо самого Райниса: «Мрачная, печальная пора: заботы, болезнь и слабость... мы все ещё ходим в выздоравливающих, полгода всё выздоравливаем, никак не выкарабкаемся из болезней... со мной всё худо... от головной боли, вечной нервозности и бессонницы просто некуда деваться... С моей бедной Эльзиней обстоит ничуть не лучше... колотье, головные боли и вся эта чертовщина продолжается. Она так бледна и осунулась, что просто жалко на неё смотреть...»

«Курицам по лестнице было взбираться легче, чем нам с Райнисом»

Вряд ли от жизни в Пскове у Райниса остались приятные воспоминания. К тому же, Аспазия вынуждена была уехать в Ригу. Не хватало денег. Ей предложили за 50 рублей заведовать отделом художественной литературы в газете, которую раньше возглавлял Ян Райнис. А сам Райнис после отъезда жены покинул Ригину гору и поселился в Пскове в месте попроще.

Райнис писал из Пскова жене: «В тюрьме мне было лучше - меньше волнений, каждую неделю мог Тебя видеть».

Аспазия, иногда навещавшая Райниса, очень беспокоилась за мужа: «Из-за бедности он снял комнату на далёкой и сомнительной окраине. Там хулиганы избивали граждан, поэтому я наказала Райнису не ходить без палки. Дом, где находилась комната Райниса, был ужасно старым и примитивным. Лестница была такая, какие у нас используют, чтобы подниматься на сеновал. Несколько ступенек совсем оторваны и надо проявить сообразительность и ловкость, чтобы попасть наверх и спуститься вниз. На самом верху, где находилась комната Райниса, спали хозяйские куры. Курицам по лестнице, известно, было взбираться легче, чем нам с Райнисом».

Некоторые подробности о псковском периоде жизни лучше прочесть у Елены Киселёвой в статье «Переписка Я. Райниса периода псковской ссылки».

А завершилось всё ссылкой в ещё более дальние края - на пять лет в Вятскую губернию, в Слободской (в Швейцарию из России Райнис нелегально эмигрировал во время Первой революции - в конце 1905 года). В Вятской губернии его уже ждали сосланный Петерис Стучка и сестра Райниса революционерка Дора.

После обретения независимости Латвии Ян Райнис вернётся к себе на Родину после 15-летнего пребывания в Швейцарии (в Кастаньоле, у озера Лугано), ненадолго станет директором Национального театра, министром образования...

Социалистом он был всю сознательную жизнь. Однажды Райнис сказал: «Я такой же отступник от социализма, как Толстой от христианства, ибо я остался с Марксом, как он с Христом».

В Латвии 2015 год объявили годом классиков латышской литературы Райниса и Аспазии, их дни рождения включили в календарь международных памятных дней ЮНЕСКО. Но псковским курицам по лестнице всё равно было взбираться легче, чем классикам латышской литературы.

«Политика - самая примитивная функция жизни»

Если в Пскове имя Райниса, в основном, ассоциируется с дорогой на дачные участки и дорогой на самое большое городское кладбище - Орлецовское, то в соседней Латвии Райнис - безусловный классик.

Его политические высказывания там волнуют меньше, чем собственно стихи и пьесы. Но самый заметный спектакль по Райнису в Риге в Латвийском национальном театре был поставлен не по его пьесам. Режиссёр Кирилл Серебренников, когда готовил спектакль к 150-летию со дня рождения Райниса, взял за основу его письма и дневники. Получился спектакль под названием «Сны Райниса».

Предваряя этот спектакль, pribalt.info в 2015 году написало: «Что знает любой из нас о Райнисе? Это поэт и символ Латвии, но можете ещё пару подробностей из жизни классика - отдельные критики его считали эгоистом и даже неврастеником. Но ни в одном учебнике не говорится, что Райнис мечтал дожить до трехсот лет, стать первым президентом Латвии и вообще быть образчиком человека новой генерации...»

Пролог к спектаклю вышел ироничный. В центре стены стоял массивный памятник Райнису. Ему салютовали, отдавали воинскую честь, возлагали венки, кланялись...

Журнал «Театр» сообщал: «Пенсионер с красными революционными гвоздиками, кланяясь памятнику, восклицает: «Здравствуйте, Владимир Ильич! С днём рождения, Владимир Ильич!», в его жизни Райнис и Ленин - близнецы-братья. Некто в неистовом фанатизме бесконечно целует каменную голову в губы. Нет, это не фанат, это любитель утреннего фитнеса использует памятник как опору и отжимается на руках. Музыканты уличного оркестра трубят в трубы и бьют колотушкой в барабан - собирают монету. Бомж с пакетами разбирает собранное из мусорных ящиков. Экскурсовод с флажком кричит что-то неразборчивое...» (См.: М. Ваняшова. Райнис в ожидании Годо // oteatre.info, №21-22, 2015).

На фронтоне Национального театра Латвии рядом с афишей повесили огромный баннер. На него поместили слова из дневника Райниса 1919 года: «Мне надо жить дольше 300 лет в полной силе духа и плоти, в чистоте совести... Мне надо стать латышским, русским президентом и президентом европейской республики ещё в этом году. Мне надо стать Райнисом Великим. 10.07.1919».

А вот ещё несколько его высказываний:

 «Я тоже когда-то восторгался политикой и парламентской деятельностью, но когда-то я ещё больше восторгался при виде кучера на облучке и тем, как мчатся собаки».

- «Ни одна партия в своём деспотизме не должна дойти до такого предела, когда будет вынуждена отказать себе в честности».

- «Политика - самая примитивная функция жизни, это организованная борьба за пропитание».

Дольше 300 лет жить не получилось. Райнис умер в 64 года в 1929 году. Ни латышским, ни русским президентом он не стал. Но улица его имени в Пскове всё-таки есть.

10.

«ХАРАКТЕР СТРАСТНЫЙ, ЭКСПАНСИВНЫЙ...»
(«Городская среда», 2018 г.)

В Пскове с историческими названиями всё очень странно. Улицу в новом районе в честь писателя Ал. Алтаева назвали ещё в 1972 году, а табличку в старом районе на доме, где юная Маргарита Ямщикова (Ал. Алтаев) жила, не установили до сих пор. Да и дом заброшен. До недавнего времени там жили бездомные, хотя соседний дом - это здание городской думы. /.../

11.

МУЖСКАЯ МАСКА
(«Псковская губерния», 2018 г.)

Что связывает Анну Петровну Керн, кровавого руководителя петроградского ЧК Бокия, композитора Чайковского, пианиста Ван Клиберна и улицу на Запсковье? 

Эта псковская улица могла бы называться как-то иначе. Допустим, улица Рокотовой. Или улица Ямщиковой. Но тогда бы это были женские фамилии. На рубеже ХIХ-ХХ веков женщины - авторы книг - всё ещё старались брать мужские псевдонимы. Так было легче пробиться к читателю. Маргарита Ямщикова выбрала псевдоним «Ал. Алтаев». Спустя семьдесят с лишним лет - в 1971 году - на Запсковье проложили новую улицу и назвали её улицей Ал. Алтаева. Надвигался столетний юбилей Маргариты Ямщиковой.

«Женщине в литературу пробить дорогу ужасно трудно»

Дочь Маргариты Ямщиковой Людмила Ямщикова-Дмитриева тоже сочиняла книги, и тоже под мужским псевдонимом: Арт. Феличе. Но Артур Феличе - это главный герой романа «Овод» Этель Лилиан Войнич. Культовый литературный персонаж. Совсем другое дело - какой-то сомнительный Ал. Алтаев, он же Александр Алтаев.

Маргарита Ямщикова свой выбор псевдонима объясняла так: «Мой благожелательный поэт Полонский, с которым я всё-таки познакомилась, писал прозу. Он подарил мне «Рассказ вдовы». В этом рассказе говорилось о жизни некого Александра Алтаева, человека беспутного, но талантливого и сердечного, с широкою душой. Захлопнув книжку, я сказала себе: «Женщине в литературу пробить дорогу ужасно трудно. Я должна взять себе какой-нибудь мужской псевдоним. Буду подписываться Ал. Алтаев».

«Рассказ вдовы» Яков Полонский написал за три года до рождения Маргариты Ямщиковой - в 1869 году. В день венчания Алтаев является домой далеко за полночь. Оказывается, он играл на биллиарде и заигрался, забыв обо всём («В такой день играть до двух часов ночи на биллиарде, забыть невесту, всё забыть!») В общем, герой рассказа Якова Полонского Александр Алтаев был человек не слишком положительный. Его вдова, от имени которой ведётся рассказ, вспоминала: «Кто знал моего Александра, тот знал и то, что многие люди в руках его были воск, из которого он лепил всё, что ему угодно».

Но вряд ли начинающий автор Маргарита Ямщикова пленилась какими-либо качествами г-на Алтаева. Ей просто понравилась фамилия. Таким образом, в русской литературе появился очень плодовитый автор Ал. Алтаев, написавший и издавший более 150 книг, не считая переизданий. Началось всё со сказки «Встреча Нового года», напечатанной во «Всемирной иллюстрации».

«Этот мир ещё питался заветами древней Псковщины»

В мемуарной книге Ал. Алтаева «Памятные встречи» глава №7 так и называется: «Псков». Маргарита Ямщикова вспоминает, как впервые приехала в Псков 13-летней барышней. Считалось, что это была большая удача - приехать в Псков. По той причине, что в Киеве, в Новочеркасске и в других городах, в которых жила семья Рокотовых, у её отца - бывшего помещика Владимира Рокотова - в последнее время работы не было, а в Пскове она появилась.

Это когда-то потомок знаменитого русского художника-портретиста Фёдора Рокотова Владимир Рокотов был предводителем дворянства Великолукского уезда Псковской губернии. Но потом он резко поменял жизнь, превратившись в театрального антрепренёра, артиста и драматурга (автора пьес «Которая из трёх», «А счастье было так возможно» и других).

Итак, Владимир Рокотов решается вернуться в Псковскую губернию. В конце концов, недалеко Петербург (в 1887 году он всё-таки поступил в императорский театр в Петербурге, хотя славы не снискал; а счастье было так возможно).

В жизни отца Маргариты Рокотовой-Ямщиковой были и другие головокружительные кульбиты. В молодости он служил офицером Преображенского полка, потом занимался общественной деятельностью (подготовкой крестьянской реформы). Рокотов основал первую публичную библиотеку в Киеве и начал издавать газету «Киевский вестник», устраивал бесплатные спектакли по воскресеньям для простого народа.

Однако возникли денежные затруднения. Вскоре после смерти Владимира Рокотова в 1900 году газета «Приазовский край» сообщала: «Имения сначала закладывались, потом перезакладывались, потом продавались одно за другим. Баснословное богатство таяло незаметно, пока не растаяло вплоть до столового серебра, до наследственной бронзы...» И в том же некрологе безжалостно сказано: «Антрепренёр сделался плохим второстепенным актёром и пошёл странствовать из театра в театр... В результате этих чудовищных жертв - безвестность и жалкое существование на казённой сцене, на которой его терпели в числе многих других».

Приезд в Псков для семьи Рокотовых оказался очень важным событием.

Маргарита Ямщикова вспоминала об отце: «В 1886 году судьба ему немного улыбнулась: он получил место в любительском кружке Пскова. Он не только ставил спектакли, но и играл видные роли...» В кружке собрался псковский бомонд той поры («Это был особенный любительский кружок... молодой юрист Плюшкин играл на сцене кружка»). Сама же юная Маргарита в псковском любительском театре была суфлёром.

«Но что особенно придавало ценность псковскому театру, - говорится в воспоминаниях Ямщиковой, - это частые гастроли известных столичных артистов... Мы жили в Пскове один сезон, и я не знаю всех, кто там перебывал, но помню хорошо приезды Стрепетовой и Кузьминой...»

А в 1887 году, благодаря завязавшимся знакомствам, Рокотовы переезжают в столицу. Театр был хоть и императорский - Александринский, но роли Рокотову предлагались второстепенные. В некрологе о Владимире Рокотове написали: «Безвестным, незаметным, среди лишений и бедности доживал он последние дни своей жизни».

К тому времени Маргарита Рокотова уже успела выйти замуж за студента Андрея Ямщикова и развестись. У неё родилась дочь Людмила (она пойдёт по стопам деда и матери - станет актрисой и прозаиком).

 «В лице скончавшегося 14-го апреля артиста Императорского Александринского театра Владимира Дмитриевича Рокотова сошёл в могилу типичный русский неудачник, - жестоко говорится в посмертной статье в газете «Приазовский край», подписанной фамилией «Гранитов». - На казённой сцене целая масса артистов, различать которых по фамилиям никому не приходит в голову. Их всех обыкновенно величают одним словом - «народ», или двумя - «свита Фортинбраса». Рокотов состоял в «свите Фортенбраса», а поэтому и не был известен публике, как артист Императорской сцены...»

У Маргариты Ямщиковой есть воспоминания под названием «Гдовщина» - около 800 машинописных страниц, где она подробно рассказывает, что же её связывает с Псковской губернией. Это не только воспоминания детства. Она в разные годы подолгу жила и работала здесь. Обычно, в Гдовском уезде в деревне Лосицы на территории бывшей дворянской усадьбы Лог (теперь те земли входят в состав Плюсского района Псковской области).

В «Гдовщине» она писала: «В Лосицах я неожиданно попала в мир, который, несмотря на близость столицы, не успел ещё заменить первобытный уклад жизни на новый, заимствованный у запада. Этот мир ещё питался заветами древней Псковщины, хотя во многих крестьянских семьях «кормильцы» уходили в Питер на отхожие промыслы».

Всё это происходило ещё до революции. Псковская губерния была одной из самых бедных в России. «Здесь всё ещё носили тогда самодельную обувь из своей кожи - «дуплянки» и «порыни», с чёрными ремнями вокруг ноги. Эстонцы завивали ремни поверх белых онуч (портянок) под самое колено крест на крест. А русские - параллельно и только ступни. Многие русские старики всё ещё ходили в лаптях и «берещинниках» - берестяной, более глубокой, чем лапти, обуви, очень тёплой даже зимой...»

«И пошёл на Псков, как сытый и усталый хищник»

Это было лет шесть назад. Мы приехали в деревню Лосицы Лядской волости Плюсского района Псковской области вместе со студентами-филологами псковского университета. Даже если вы не поклонник Маргариты Ямщиковой, музей-усадьбу Лог стоит посетить. В Псковской области больше нет ничего подобного. Старинная усадьба, основная часть которой построена в начале ХIХ века, в значительной степени сохранила свои первоначальные черты. Это означает, что деревянное здание пережило все революции и войны. Даже стёкла во многих окнах вставлены в ХIХ веке.

Пожалуй, только шифер на крыше портил картину. Всё остальное выглядело внушительно. В усадьбе нет того, что бросается в глаза, например, в Михайловском, где всё вылизано и сплошной новодел. В усадьбе Лог всё настоящее. Книги, рукописи, мебельный гарнитур из карельской березы, бюро красного дерева и другая мебель, ковры, посуда, картины, старинный рояль... Рояль, когда-то привезённый из Екатерининского дворца, стоит на хрустальных подставках - для лучшего звучания.

Парк вокруг усадьбы выглядит немного диковато. Но это не признак заброшенности. Огромные валуны, поросшие мхом. Заросли папоротника. Гигантские сосны. Ручьи и колодцы... Они предназначены не для туристов, а существуют сами по себе. Но по этой причине должны быть интересны и туристам тоже.

Идёшь по лесу, и кажется, что попал куда-то в доисторическое время. Тем более что откуда-то издали доносился какой-то гул. «Мамонт, что ли, воет?»

Позднее я спросил у хранительницы музея Татьяны Степановой: что это может быть? Она не знала, но вспомнила историю про медведицу. Медведь поблизости иногда появляется. По легенде, в 70-е годы ХХ века медведица несколько лет выслеживала охотника, убившего её медвежонка. Выследила и убила.

Особое впечатление производил мост через реку Плюссу. Это самодельное сооружение напоминало одновременно и растение, и животное. Оно вытянулось и изгибалось. Сооружение шаткое, но, в целом, надёжное. Главное, что по нему можно ходить.

Маргарита, чьим псевдонимом в будущем назовут псковскую улицу, впервые приехала в Псков, когда ей было 13 лет. В автобиографических книгах она постоянно писала: «Отец - пскович, значит, и я - псковичка, недаром же меня так тянет к этим старым мшистым стенам, к гулким колоколам звонниц, к великому собору с железными скобами, к древним водам реки Великой...», «моя настоящая родина, родина души - на севере, в старой Псковщине...».

В исторических романах Ал. Алтаева, если действие их происходит в России, Псков тоже появляется часто:

«И пошёл на Псков, как сытый и усталый хищник», - это Ал. Алтаев пишет об Иване Грозном в романе «Гроза на Москве». - «Псков встретил его колокольным звоном. Молились псковичи день и ночь, ожидая смерти и прощаясь друг с другом. И царь устало сказал:

- Притупите мечи о камень! Да прекратятся убийства.

Псковичи наставили перед домами столы с яствами. И от их ли покорности, или от смелого слова юродивого Николы Салоса, но царь не тронул псковичей. Он ничего не сделал и блаженному, который предложил ему в дар кусок сырого мяса.

- Теперь пост, - сказал царь...»

А вот другой её исторический роман - «Взбаламученная Русь», действие происходит в XVII веке: «...И пока новгородцы давали ему отчёт о своих торговых делах, он думал, что непременно выполнит свой старый псковский план о выдаче казённых ссуд "маломочным" торговым людям, чтобы помочь им вскладчину вести торговлю наравне с крупными купцами - "тугими мошнами" /Прототип будущих кооперативных товариществ./. Этим думал Ордин-Нащокин поддержать высокие цены за границей на русские товары...»

В разных изданиях цитируют Валентина Курбатова, его слова: «Россия - воистину богатейшая страна. Только мы можем позволить себе роскошь записывать Пушкина и Чехова в первостепенные, а таланты, не менее значимые, но не такие громкие, как та же Маргарита Ямщикова, помещать в самый конец списка».

Ал. Алтаев, конечно, не Пушкин и не Чехов. Значение творчества А.Алтаева не так велико. Но это не тот случай, когда автора, родившегося в позапрошлом веке, достаточно знать только по фамилии или псевдониму.

«Каждого из нас Лог очаровывал по-своему, - вспоминала Маргарита Ямщикова. - Всё нам казалось необыкновенным, очаровательным. Приводила в восторг мысль, что можем жить спокойно, все вместе, в чистоте, у себя в скромном и таком уютном домике на берегу Плюссы, в чудесной, ласкающей глаз местности. Кругом как будто только одна природа - не видно никакого жилья. Даже знакомый большой дом, и тот загорожен стеной сирени. Под окнами куст шиповника. Против приветно раскинула свои тенистые ветви огромная ель, посаженная ещё маленькой Олей, когда её привезли сюда впервые. А у самой террасы ствол берёзы, однолетки ели, развесистой, широкой, точно обнимающей наш домик. Выглянешь из окна светлого веселого коридора - зелёный скат, переходящий в луг. А за Плюссой - даль на много вёрст с серебряной извилистой лентой красавицы реки. А воздух свежий, ароматный, пьянящий, которым не дышишь, а который пьешь. И тишина... зелёная тишина...».

«В справедливости действий ЧК я неоднократно убеждалась...»

После революции Маргарита Ямщикова некоторое время работала в газете «Беднота» под псевдонимом «Чужой». Но больше, конечно, известен другой её псевдоним - Ал. Алтаев. Представляете адрес: г. Псков, улица Чужого...

Из детства я помню только одну её книгу - «Под знаменем Башмака», про восстание под предводительством Томаса Мюнцера. Но наибольший успех принесли Ямщиковой биографии великих писателей, учёных, композиторов и общественных деятелей.

Ямщикова писала для детей. Но, учитывая малограмотность многих первых её читателей, детский, как бы обманчиво упрощённый подход к литературе оказался близок многим взрослым. Особенно это касается 20-30 годов.

Названия многих книг звучат, словно взяты с революционных плакатов: «В великую бурю», «На баррикадах», «Великий мятеж», «Декабрята», «Бунтари», «Когда разрушаются дворцы», «Взбаламученная Русь», «Косой и молотом»...

Многие советские люди впервые что-то узнали о МикеланджелоБетховенеГутенбергеЛиннееШиллереГарибальдиМаратеЛеонардо да ВинчиРафаэлеДжордано БруноГалилееКолумбе и многих других из книг Ал.Алтаева. Никакой другой информации для них не существовало. В интерпретации Маргариты Ямщиковой, все великие люди были если не революционеры, то сочувствующие.

Она сама тоже была если не революционерка, то сочувствующая. В партию не вступила, но много лет прожила в совершенно особом месте - московской гостинице «Метрополь» (она же «Второй Дом Советов»). Там после революции собралась коммуна из видных революционеров: ЧичеринБухаринАнтонов-ОвсеенкоТроцкий... Позднее почти все эти революционеры были репрессированы. Однако репрессии обошли Маргариту Ямщикову стороной.

Когда хранительница усадьбы Лог Татьяна Степанова стала рассказывать об этом, я спросил: «Как вы думаете, почему её не тронули?» - «А вы как думаете?» - «Не в этих стенах будет сказано, но, может быть, это связано с тем, что она работала на ЧК?»

Действительно, у Маргариты Ямщикокой был близкий знакомый -Глеб Бокий, один из самых зловещих чекистов СССР (он же Кузьма, он же Дядя, он же Максим Иванович). Заместитель председателя Петроградской ЧК Моисея Урицкого. После убийства Урицкого - с августа по ноябрь 1918 года был председателем ЧК Союза коммун Северной области и Петроградской ЧК. Иногда его называют создателем лаборатории по разработке ядов и препаратов для влияния на сознание арестованных или устранения неугодных. Основатель и куратор Соловецкого лагеря. Гипнотизёр, маньяк, оккультист... Его в 1937 году расстреляли. О БокииТатьяна Степанова во время экскурсии тоже упоминает. Но в то, что Маргарита Ямщикова была ценным сотрудником ЧК - не верит. А я не настаиваю. В конце концов, её могла спасти не близость к советской власти, а близость к власти слова. По статистике, её книги были одними из самых популярных в СССР. Особенно, в первые десятилетия существования советского государства. Ни одно из этих слов советской власти не вредило. Маргарита Ямщикова знала Глеба Бокия с дореволюционных времён.

У Ал. Алтаева есть очерк под названием «История Глеба Бокия». Ал. Алтаев пишет о будущем руководителе петроградского ЧК, который, как и её муж, учился в Горном институте: «Он показался мне совсем ещё мальчиком, когда впервые пришёл ко мне на квартиру после обструкции, учинённой студентами с целью сорвать экзамены в Горном институте. Я сначала и обращалась с ним покровительственно-жалостливо, как с заморышем, о питании которого некому позаботиться, - он был таким худеньким, молчаливым, скромным. Моё обращение с ним вызвало смех многих товарищей; они меня стали дразнить: - Нашла кого пригреть, - скунса самого ядовитого!» («Скунс» - это было прозвище Бокия, из-за того, что на экзамене он разлил вонючую жидкость - меркаптан).

Когда Глеба Бокия в 1956 году реабилитировали, Маргарита Ямщикова написала о нём подробный очерк, где, в частности, говорилось: «В справедливости действий ЧЕКА я неоднократно убеждалась, когда обращалась туда с просьбами».

Однажды Маргарита Ямщикова спросила своего старого знакомого о расстрелах заключённых на Лубянке. Бывает ли он на них, или только подписывает приговоры? Бокий ответил: «Я присутствую при расстрелах для того, чтобы работающие рука об руку со мною не смогли бы говорить обо мне, что я, подписывающий приговоры, уклоняюсь от присутствия при их исполнении, поручая дело другим, и затыкаю ватой уши, чтобы не расстраивать нервы».

Из этого очерка читатель узнал, что, оказывается, «Глеб Бокий очень любил детей и животных. Он был нежным отцом». «По моим наблюдениям, жесток он не был, - вспоминал Ал. Алтаев, - и если взял на себя тяжёлую обязанность защиты Революции, то только потому, что чувствовал себя способным выполнить эту трудную и важную работу».

«Характер страстный, экспансивный, захватывающий писательницу всю без остатка...»

Сочувствие к революции у Маргариты Ямщиковой возникло ещё в начале ХХ века. «Сама я родилась, когда только что отзвучал свист плетей на конюшнях старого крепостничества, - рассказывала она, - когда живы были те, у кого ещё не зажили рубцы от этих плетей, когда вместо «социалист» говорили «красный», слово «либерал» было пределом свободомыслия, а спеть «Марсельезу» или «Утёс» считалось большой политической дерзостью».

Сильное впечатление на неё произвели кровавые события 9 января 1905 года (она жила в Петербурге; в некоторых биографических очерках говорится, что во время революции 1905 года «Ямщикова находилась на баррикадах четвёртой линии Васильевского острова», а «потом она много месяцев прятала у себя приговорённого к смертной казни матроса Фесенко, участника восстания на Черноморском флоте»).

Биография у Ямщиковой была действительно примечательная. Личное знакомство с невероятным количеством людей разных эпох. С одной стороны, «работа бок обок с ЛенинымКрупскойПодвойским...», с другой - поэт и прозаик Яков Полонский... Так и до пушкинской эпохи недалеко. Открываем мемуарную книгу Ал. Алтаева «Памятные встречи» и читаем: «...Анна Петровна Керн, во втором браке Виноградская. Она живёт у моих родителей давно, на их иждивении, живёт со всей семьей, в ожидании каких-то будущих благ. Она никак не может забыть, что когда-то была обаятельна и вдохновляла самого Пушкина, и любит напоминать об этом каждому к месту и не к месту...»

Керн жила в киевском доме Владимира Рокотова на Левашовской (Шелковичной) улице. Анна Петровна Маркова-Виноградская (Керн) умерла 1879 году (Маргарите Ямщиковой тогда было семь лет).

Арт. Феличе о своей матери написала: «Характер этот был страстный, экспансивный, захватывающий писательницу всю без остатка, почти не оставляющий ей времени на семью, на быт, на широкое общение с людьми».

Нет, Маргарита Ямщикова, разумеется, находила время для общения. Но всё-таки погружение в разные эпохи ей, судя по всему, нравилось больше. При этом она до последних лет своей долгой жизни следила за новостями. Характерный пример - история с американским пианистом Ван Клиберном. Она любила музыку, писала о музыкантах и композиторах и очень интересовалась проходившим в Москве первым Международным конкурсом им. Чайковского (1958 г.), победителем которого Ван Клиберн стал. Затем отослала ему заграницу свою книгу о Чайковском. Но бандероль вернулась.

Уже после смерти Маргариты Ямщиковой и по её просьбе бандероль всё-таки удалось вручить Ван Клиберну лично в руки прямо в США. Сделала это бывшая владелица усадьбы Лог Ольга Гориневская. Маргарита Ямщикова называла Гориневскую своей второй дочерью. В конце жизни Гориневская эмигрировала к своим дочерям в США и сумела встретиться с Ван Клиберном («Клиберн бережно взял бандероль, долго рассматривал её, потом порывисто распечатал, прочитал надпись и, прижав книгу к груди, сказал: «Боже мой, какую историю вы мне рассказали. Мне бесконечно дорог этот подарок. Спасибо вам! Я клянусь, что эта книга будет со мной всегда, до моих последних дней...») Эту историю пересказала Арт. Феличе. Она особо отметила, что после одного из концертов передали книгу Ал. Алтаева «наша логовская Ольга с младшей дочерью Ксенией». Ответным подарком была пластинка записей Шопена в исполнении Ван Клиберна.

Семья Рокотовых жила в Пскове на будущей улице Некрасова. Но улица её имени будет проходить не так далеко от улицы Белинского. Арт. Феличе, узнав, что в Пскове появилась улица, названная в честь её матери, написала: «Милые псковичи... двухэтажный дом на каменном фундаменте на Некрасовской улице №12, наискосок от знаменитых Поганкиных палат, когда-нибудь снесут и заменят современным зданием. Умная догадливая Генриетта Владимировна Бундзен, будучи очень видным работником псковского горкома, очевидно, придумала более надёжную память для «землячки-писательницы» - назвать её именем новую улицу». Та же Генриетта Бундзен организовала в усадьбе Лог музей, посвящённый Ал. Алтаеву.

Тот двухэтажный дом на улице Некрасова сохранился. Он стоит напротив Псковского технического лицея. Дом заброшен. Окна разбиты. Никакой таблички, что в нём жил будущий писатель Ал. Алтаев на нём нет. Из него хотят сделать «Дворец шахмат», но пока что это всего лишь заброшенное здание рядом с Псковской городской думой.
Каждое лето Маргарита Ямщикова приезжала в Лосицы, где сейчас находится музей, посвящённый ей.

Этот музей живее многих других существующих литературных музеев. В нём к историческим экспонатам можно прикоснуться, подержать в руках. Как правило, ничего страшного не случается (правда, однажды свинтили узорчатый краник с умывальника). Можно даже сесть за уникальный рояль с хрустальными подставками и сыграть на нём. 
Но для этого надо прежде научиться играть на рояле.

12.

СУКОННЫМ ЯЗЫКОМ
(«Городская среда», 2018 г.)

Из всех писателей, чьими именами названы псковские улицы, Виктор Муйжель - самый неизвестный. Он не то, что не Пушкин, он и не Тарас Шевченко (улица Шевченко в Пскове тоже есть).

И всё же его личность представляет интерес даже в ХХI веке. Книги его читать не обязательно. Но Муйжель - характерный тип «идейного человека» и «идейного писателя».

На днях мне сказали, чтобы я никому никогда не говорил, что идеи для писателя - не самое важное. Дескать, не поймут. Тем не менее, повторю: «идейный писатель» - это, как правило, плохой писатель. Для него важнее идея, а не стиль. Это писатель-пропагандист. Муйжель был именно таким писателем. Он, так сказать, разоблачал режим. Царский режим.

О всяких безобразиях, творившихся в то время, писали и другие русские авторы. Некоторые делали это талантливо, и их книги до сих пор читаются и даже экранизируются. Большинство же просто сообщали читателю то, что видели. Их «среднестатистический язык» читателей  усыплял. По этой причине их книги уже тогда были мало кому нужны.

Критик Валериан Чудовский в 1911 году издевался над Муйжелем: «Если я увижу, что в бочку вливают ложку дегтю, то я даже не стану проверять, был ли в этой бочке мёд. Когда мне попался второй том собрания сочинений В. В. Муйжеля, я прочёл наудачу рассказ "Кошмар", а остального я уже не читал. Есть ли в этом томе мёд - не знаю, но что деготь есть, за это я ручаюсь».

Мёда не было ни во втором томе, ни в третьем, ни в одиннадцатом (в том году вышел одиннадцатитомник Муйжеля).

Однако именно Муйжель стал руководителем одного из писательских союзов сразу же после революции. Его выбрали Гумилёв, Блок, Замятин, Куприн, Мережковский...

Глупо сравнивать Замятина и Муйжеля, но нельзя ни на минуту забывать, что Виктор Муйжель был человеком идейным. После революции, кажется, пришло его время. До 1917 года над ним многие потешались. После 1917 года он быстро превращался в литературного генерала. Превращался, но не превратился. Время литературных генералов ещё не наступило. К тому же, он серьёзно заболел и в 1924 году умер.

Муйжеля не назовёшь карьеристом или конъюнктурщиком. Он действительно искренне возмущался дореволюционными порядками, рисковал свободой и был перед читателями честен. Но что такое честность для литератора? Это ведь не политик (которому честность тоже бывает противопоказана). Гораздо важнее талант. Без таланта все идеи быстро протухают. Более того, если важная и нужная мысль изложена плохо и антихудожественно, то идея дискредитируется.

Сегодня некоторые российские рок-музыканты объединяются и издают антивоенные альбомы. Казалось бы, молодцы. Самое время. Рок-музыка как раз в 60-е годы и развилась благодаря антивоенной волне. Но послушайте эти песни. Они хуже того, что сочинялось на антивоенную тему советскими поэтами на музыку советских композиторов.

Муйжель сто лет назад шёл тем же путём. И получал по заслугам. Ему в глаза говорили: «Глубоко антихудожественная душа». Он, конечно, обижался.

В 2018 году само понятие «антихудожественность» мало кому понятно. Искусством может быть признано всё что угодно. По этой причине не стоит совсем уж забывать таких авторов как Виктор Муйжель, имевший самые добрые намерения, но не имевший большого таланта.

 13.

СКУЧНОЕ БЛАГОРОДСТВО
(«Псковская губерния», 2018 г.)

Не всякий писатель удостоится громкого эпитета «пигмей словесности»

 «Писатель с суконным языком», «это не писательство, а статистика», «благородный, но скучноватый бытописатель», «глубоко антихудожественная душа», «коренная фальшь», «рассказы все ни о чём», «пигмей словесности»... Это всё опубликованные отзывы современников о Викторе Муйжеле и его книгах. Именем Муйжеля в августе 1992 года распоряжением Псковской городской администрации назвали улицу в бывшем посёлке Козий Брод.

«Это не писательство, а статистика!»

Книги Виктора Муйжеля в Пскове читали примерно столько же человек, сколько знают, где в Пскове находится улица Муйжеля (она пересекается с улицей Ларкина).

Писатель и художник Виктор Муйжель родился в Порховском уезде в деревне Уза 30 июля 1880 года. О нём сейчас вспоминают редко. Не знаю, хорошо это и плохо. Самое примечательное - это не его книги, а его псевдоним: Пскович Темнобородый. Его книги - на большого любителя. Ими интересуются, прежде всего, краеведы. А если Муйжеля и вспоминают, то в связи Леонидом АндреевымАлександром КупринымЗинаидой ГиппиусМаксимом Горьким или ещё кем-нибудь из литературных знаменитостей начала прошлого века. Одни с ним переписывались, другие писали о его книгах, третьи помогали издавать его рассказы. Правда, в какой-то момент и самого Муйжеля стали относить к знаменитостям. Во всяком случае, в дневнике 5 марта 1919 года Корней Чуковский написал: «Вчера у меня было небывалое собрание знаменитых писателей: «М. Горький, А. Куприн, Д. С. Мережковский, В. Муйжель, А. Блок, Слезкин, Гумилёв и Эйзен...».

Это было не случайное собрание. В то время в Петрограде только что создали Союз деятелей художественной литературы, куда входили Гумилёв, Замятин, Чуковский, Блок... Председателем союза избрали Виктора Муйжеля. Таким образом, Союзом деятелей художественной литературы несколько месяцев руководил писатель, долгое время публиковавшийся под псевдонимом «Пскович Темнобородый» - русский писатель с литовскими корнями.

Предполагалось, что Союз будет заниматься издательской деятельностью - издавать еженедельник «Литературный современник», в редакционный коллектив которого включили многих известных авторов, включая Гумилёва. Сегодня читаешь списки Союза, как будто оглавления учебника русской литературы. Но Союз продержался недолго. Слишком уж разные люди в него вошли.

12 апреля 1919 года на очередном заседании Союза о своём выходе заявили Александр Блок, Максим Горький, Дмитрий Мережковский, Евгений Замятин, Корней Чуковский и Вячеслав Шишков

Родись Виктор Муйжель на полвека позже, его непременно бы причислили к писателям-деревенщикам. В начале прошлого века таких называли бытописателями. Вот типичный стиль Муйжеля: «Посёлок был большой, жили в нём выселенные во время Павла I псковские мужики и перебивались они кое-как землей и рыбным промыслом, для которого надо было уходить вёрст за тридцать. Жили по-нищенски, бедно, рождаясь в грязи, живя в нужде, голоде и горе, и умирая в страданиях и болезнях. Не было ни одной семьи из всего поселка, которая не болела бы сифилисом, и эта ужасная, отвратительная болезнь, как тёмная тяжёлая туча, висела над селом и давила тёмных людей...»

Гравёр и живописец Иван Павлов в книге «Моя жизнь и встречи» вспоминал: «Виктор был сухой, как палка, молодой человек, носил всегда пенсне. Он мечтал о писательской карьере, что впоследствии и осуществилось.

Вечерами он читал нам свои произведения и очень хотел услышать моё мнение. Я говорил ему без всяких обиняков:

- Это не писательство, а статистика!

Виктор глубоко возмущался безапелляционностью моих оценок и говорил, что я ничего не смыслю в литературе. А я отвечал:

- Я и не претендую на писательство, но почитывал и Гоголя, и Тургенева, и ещё кое-кого из настоящей литературы!

Позднее Виктор путем серьёзной работы добился хороших результатов, и рассказы его имели успех».

Обидную фразу про статистику Павлов произнёс неспроста. Муйжель несколько лет проработал в Пскове как раз земским статистиком.

Дебютировать ему как литератору в 1904 году помог Александр Куприн (рассказ «В непогоду» вышел в петербургском журнале «Мир божий». В нём говорилось о жизни рыбаков Чудского озера). Куприн редактировал некоторые его рукописи и помогал их издать. Известны и более ранние публикации, чем «В непогоду», однако сам Муйжель о них позднее не очень любил вспоминать.

«Особенно плохим его назвать нельзя...»

Дело осложнялось тем, что Виктор Муйжель был, с точки зрения государства, человеком подозрительным, а то и опасным. На рубеже ХХ он уже жил в Петербурге, но недолго. Был признан политически неблагонадёжным и выслан обратно в Псков. Кого только в Псков по этой причине в том году не заносило, включая Ульянова-Ленина.

В Пскове Муйжель с трудом, но устроился на службу в Псковский земский статистический комитет. Это позволило ему много ездить по губернии, а заодно и собирать материал для своих будущих многочисленных рассказов, очерков и романов - из «народной жизни». Его с полным правом могут считать своим жители многих псковских мест. В Порховском уезде он родился, в Великих Луках учился в гимназии, в Пскове тоже учился (в той же гимназии, что и Каверин, только намного раньше) и работал. Дача у него была в Печорах, а потом он и вообще туда переехал.

О противоречивом отношении к таким писателям как Муйжель можно судить по высказываниям Зинаиды Гиппиус. В 1911 году у Муйжеля вышел 11-томник. Тогда же Гиппиус язвительно написала: «Боюсь, что В. Муйжель относится к писателям,... плотно себя определившим и никаких новых надежд не подающим... Если кто-нибудь лет через пятьдесят вспомнит Муйжеле при составлении историко-литературного словаря, то, наверное, ограничится тремя строками: "Это писатель эпохи первой революции. Начинал революционными сценками, перешёл к повестям из тогдашнего народного быта. Особым успехом не пользовался"».

В общем, так оно и вышло. За одним исключением. Много лет спустя о Викторе Васильевиче Муйжеле вдруг вспомнили в Пскове, назвав его именем маленькую улицу в деревне Козий Брод, вошедшей в черту Пскова. И это было символично. Если и называть улицу в честь бытописателя-деревенщика, то именно в таком месте.

Правда, Зинаида Гиппиус оговаривалась, что «особенно плохим его назвать нельзя, кое-какие маленькие рассказы ему даже удаются... между "писательством народным" ещё попадаются "сцены времён революции", лучше других рассказ "Уголовные". Зато невыносим "Кошмар" - описание невинного пикника который кончился тем, что идеальных студентов и курсисток разгоняли нагайками, били, обнажали девушек и т. д. Если этого не было, то стыдно писать об этом; если было - ещё стыднее, потому что нельзя на такие вещи реагировать "произведениями искусства". Есть переживания, которые не могут служить литературным "сюжетом", или они не переживания».

«Кошмар» вообще любят упоминать как пример плохой литературы начала прошлого века. Дескать, правильные мысли, но неправильные слова. Однако если подойти к книжной полке с современными российскими писателями в любом книжном магазине, то окажется, что 90 процентов книг даже на фоне забытых произведений Муйжеля кажутся графоманией.

Литературовед и писатель Александр Дейч в книге «День нынешний и день минувший» написал: «Благородный, но скучноватый бытописатель Виктор Муйжель написал длиннейший роман „Год". И действительно, целый год, в двенадцати номерах журнала „Русское богатство", печаталось произведение Муйжеля. По этому поводу была сочинена коллективная эпиграмма: „Год" пройдёт... Честной народ, // Как вот буду жить на свете я, // Коль на будущий нам год // Муйжель двинет „Многолетие"...»

Над Муйжелем вообще было принято посмеиваться. Много книг, мало славы. Не то чтобы совсем плох, но и хорошего мало. Особо плохим назвать нельзя, но и особо хорошим - тем более. Средний писатель. Что может быть унизительнее? Не возмущает, но и не восхищает. Самое примечательное - внешность, удобная для написания карикатур.

В рецензии 1907 года, написанной Ниной Петровской («литературной музы» Валерия Брюсова и Андрея Белого), сказано: «Муйжель бытописец, писатель всегда определённого и излюбленного мотива. Но тяжёлые пласты бытового материала, из которого он пытается создать большую, многообразную драму мужицкой жизни, не претворяются в элементы чистого искусства в его глубоко антихудожественной душе, словно сдавленной рамками партийной программы. Хозяйственно-земельный вопрос, экономическое неустройство крестьянской жизни, голод, мрак, моральная тупость - вот схема всех его рассказов - старый крепкокостный скелет тенденциозно-народнической литературы».

Для символистов, акмеистов и футуристов Муйжель, несмотря на возраст, был представителем литературы прошлого XIX века. Они считали, что книги его устарели ещё до того, как были написаны.

«Какое же это "искусство"?»

Одно время Муйжеля вдруг стали сравнивать с Леонидом Андреевым (хотя чаще всё-таки раннего Муйжеля сравнивали с Куприным, проводили параллели: «Солдаты» перекликаются с «Поединком»). Гиппиус Леонида Андреева тоже упомянула, комментируя творчество Муйжеля («естественный человеческий стыд давно, нипочем, забылся; давно пустил эти "сюжетики" Леонид Андреев; так давно, что они даже из моды вышли, а долго держались...»).

Кроме книг с деревенскими мотивовами были у Муйжеля и произведения, касающиеся истории, очерки: «Поганкины палаты в Пскове», «Последний вечник». Поэтому его иногда называют псковским краеведом. Но больше всего он развернулся в исторической живописи. Его кисти принадлежат масштабные реалистические исторические полотна «Возвращение св. Алексия митрополита московского из Золотой орды», «Свидание Дмитрия Шемяки с князем с князем Василием II Тёмным», «Посол Иван Фрезин вручает Ивану III портрет его невесты Софьи Палеолог», «Смерть Владимира Мономаха» другие. Возможно, Муйжель художником был более масштабным и сильным, чем писателем.

В годы Первой мировой войны он от «Биржевых ведомостей» отправился фронтовым корреспондентом в Польшу и Галицию, и тогда же издал книгу очерков «С жезлом в руках, с крестом в сердце».

И книга эта, наверное, сегодня способна привлекать внимание. Это документальная литература, написанная нормальным русским языком. Большим писателем Муйжель не был, но наблюдательностью обладал. В 1915 году в книге «С жезлом в руках, с крестом в сердце» говорится: «Немецкая армия, спаянная жестокостью железной дисциплины,- враг серьёзный. Приём некоторой части прессы, лубочных открыток, на которых казак с нелепо выпученным глазом держит двумя пальцами Вильгельма за ус, приглашая его узнать „вкус" - вся появившаяся на улицах больших городов макулатура, помимо пошлости своего тона, не верна по существу...»

Что же касается литературных претензий к Муйжелю, то их было немало (похож на того-то, находится под влиянием такого-то). Но Зинаида Гиппиус придиралась не к темам, а к языку, цитируя «Муйжеля: «Свет костра дробился прыгающими искорками в его широко открытых вдохновенных глазах». «Какое же это "искусство"? - удивлялась она. - Нет, стыд и стыд, и даже два стыда: первый стыд - тот, о котором я говорила выше, второй - просто себе стыд за подобную "литературу". Таким же стилем пишет г. Муйжель и "народные" свои романы. Я этим не хочу сказать, что г. Муйжель совсем не знает среды, которую описывает, и мужики у него говорят языком студентов. Нет, может быть, ему и приходилось наблюдать "народную" жизнь, прислушиваться к народным речам; не язык, - именно "стиль" у него везде одинаков. И стиль этот таков, что вряд ли можно г. Муйжеля назвать писателем "народным"».

Знакомство с творчеством Муйжеля навело Зинаиду Гиппиус на мысль о частушках: «Собирать частушки, как собираются русские песни - бесполезно. Сборник "Частушек Псковской губернии", изданный год тому назад, уже нынче не представляет никакого интереса: иные поются "песни", новые, а те забыты...»

Однако кажется, что иногда Зинаида Гиппиус была чересчур сурова и пристрастна. Её коробила фальшь «народных писателей», к которым она неожиданно отнесла даже Бунина, впрочем, сухо прибавив: «Ив. Бунин менее других фальшив».

Валериан Чудовский в журнале «Аполлон» в №8 1911года предостерёг читателей: будьте осторожны, не покупайте книг Муйжеля. «У критика две задачи, - писал Чудовский. - Первая - хвалить хороших писателей. Высокая, прекрасная задача: говорить людям, где и как добудут они хлеб жизни и свет свой. Вторая - бранить плохих писателей. Не столь высокая задача: говорить людям, как они могут сберечь свои полтинники, не покупая дрянных книг. Но помните, о читатели, что для того, чтобы сказать вам - не читайте Александра Галунова, ни Алексея Быкова, ни В. В. Муйжеля, я должен был хоть просмотреть их, а это было пыткой!»

Муйжель умер от туберкулёза в 1924 году в возрасте 44 лет. Похоронили его среди могил народовольцев в петроградском некрополе - на Литературных мостках Волкова кладбища. Но над Виктором Муйжелем и после смерти иногда посмеивались. Не только над «правильной» идейной прозой с невысокими художественными достоинствами, но и над поворотами его судьбы.

Георгий Иванов в мемуарной книге «Петербургские зимы» рассказал, как явился к Муйжелю в военный штаб («Перед самым большевистским переворотом мне понадобилось зачем-то повидать беллетриста Муйжеля. Помнит ли кто-нибудь ещё это имя? Имя, пожалуй, но уж писаний, наверно, никто. Муйжель был один из так называемых писателей «с убеждениями», писавших «из народной жизни» суконным языком. Писатели этого рода держались от прочей литературы, «декадентской и беспринципной», в стороне...»)

Трагикомизм этой истории в том, что Иванов шёл к прапорщику запаса Муйжелю, а пришёл, в сущности, к действующему генералу. Фронтовой корреспондент во время войны возглавил дивизию.

Георгий Иванов вспоминает, что «за три года войны ни разу, кажется, не встречал его долговязую, унылую фигуру». И в тот раз тоже не встретил, потому что ему сообщили, что командующий дивизией на фронте. «Да нет же. Я к Муйжелю, писателю», - пояснил Иванов. Оказалось, что прапорщик запаса писатель Муйжель назначен командующим дивизией. Георгий Иванов был потрясён. Как такое могло случиться? «В крылатке, с убеждениями, с калошами, с перхотью на воротнике пиджака!.. Впервые тогда я с неотразимой ясностью почувствовал, что „дело плохо". „Дело" было действительно плохо...В 1917 году то, что Муйжель „генерал", - меня поразило, потрясло. Но к чему не привыкаешь?»

Муйжель как командующий дивизией это примерно то же самое, что Муйжель - большой писатель. Большой потому что идейный. Командующим он тоже был идейным, и профессионализм здесь отходил на второй-третий план.

Ещё в 1907 году Нина Петровская написала: «Рассказы Муйжеля относятся к довольно известному роду литературы „Русского богатства", где тенденциозность замысла и точно выполненная партийная программа ставятся выше так называемого „буржуазного искусства"».

Спустя лет десять после смерти Виктора Муйжеля писатели, ему подобные, стали в СССР очень востребованы. Они выполняли партийную программу, сочиняя идейно выдержанные книги.

Хотя нет уверенности, что Муйжель, доживи он до тридцатых годов, смог бы печататься. Всё-таки, так называемая партийная программа с 1907 года сильно изменилась. В начале ХХ века в порядке вещей у литераторов было сочинять то, что сегодня бы обозвали чернухой. На это в 1911 году в журнале «Аполлон» обращал внимание поэт и критик Михаил Кузмин, не без содрогания прочитавший третий том сочинений Муйжеля, вышедший в издательстве «Просвещение». «Вот и другая страна, - с брезгливостью писал Кузмин, - где все воры, развратники, пьяницы, слабые дурачки или злые звери, где старики "седые и лысые с провалившимся носом и гноящимися глазами", а молодые, с толстой красной шеей и бессмысленным круглым лицом "на котором маленькие зеленоватые глазки прятались в жирных складках век", где царит тупость, косность и жестокость. Эта страна - Россия и народ этот - русские. Так уверяет г. Муйжель. Когда это надоест, о Господи? Тем более что рассказано всё это растянуто, вяло и не ново (ещё бы!), рассказы все ни о чём (может быть "Проклятие" лучше других), и значения как художественного, так и всяческого другого не имеет. Положим и то, что пишет это интеллигент из "Просвещения" о русском народе...».

Сегодня Муйжель прочно забыт. Теперь другие русские писатели пишут про огромную страну, которую населяют воры, развратники, пьяницы и слабые дурачки.

14.

«ПРО ХВОСТИКИ НЕДОДЕЛАННЫХ МЫСЛЕЙ»
(«Городская среда», 2018 г.)

«Где не погибло слово, там и дело ещё не погибло». Герцен знал, что говорил. Но дело в том, что слова бывают разные. Александр Герцен, конечно, подразумевал свободу слова (высказывание про слово и дело сделано в 1849 году в Париже), борьбу с цензурой... Герцен называл это «борьбой за гласность».

Слова произносят не только борцы за гласность, но и цензоры. Более того, их произносят (издают газеты, журналы и книги) все кто угодно, включая откровенных человеконенавистников. И это значит, пока не погибли слова, сказанные, допустим, фашистами, то и  фашизм не погиб. А самого Герцена в ХХ веке лихо использовали коммунисты. Превратили его в одного из родоначальников социализма-коммунизма. Разве что партийный билет члена КПСС ему не выписали.

Как написал Александр Генис«Александру Герцену досталась уже совсем незавидная роль третьего классика марксизма-ленинизма. Несмотря на то, что Маркса он презирал, а до Ленина не дожил, последний вставил его в обойму революционеров...»

Тот, кто находился в «обойме революционеров», пользовался посмертными льготами в виде выпусков полного собрания сочинений. В СССР появилось более полусотни улиц имени Герцена (в том числе и в Пскове). Снимались художественные фильмы, строчились диссертации... Но чем больше было такой формальной славы, тем меньше книгами Герцена интересовались.  Их мало кто читал. Читатели понятия не имели, что произведения Герцена совсем не похожи на книги МарксаЭнгельса или Ленина.

Но даже в советское время нахождение в «обойме революционеров» не гарантировало  отсутствие проблем. Они возникли, например, с показом 17-серийного (!) фильма «Былое и думы», снятого в 1973 году режиссёром Львом Елагиным. Вернее, фильм снимали несколько лет - с музыкой Альфреда Шнитке, с известными актёрами.

В фильме снимались Виктор Сергачёв, Евгений Евстигнеев, Юрий Каюров, Борис Клюев, Альберт Филозов, Василий Бочкарёв, Эдуард Марцевич, Никита Подгорный, Евгений Самойлов, Рогволд Суховерко, Алла Покровская... Виссариона Белинского сыграл Александр Кайдановский, Петра Чаадаева - Анатолий Ромашин, Леонтия Дубельта - Владимир Кенигсон.

Герцена в зрелом возрасте сыграл Зиновий Филлер, Герцена в молодости - Юльен Балмусов.

Сегодня фильм (он же - телевизионный фильм-спектакль) выложен в интернет. На телевидении, как и сорок лет назад, он неформатный. Не только из-за хронометража. Главное ведь в том, что Герцен был инакомыслящий литератор. В советское время такого бы назвали диссидентом, а в наше время он проходил бы по категории «белоленточник» и наверняка бы тоже обосновался в Лондоне.

Характерно, что первую судимость Герцен приобрёл практически ни за что. Его и Огарёва обвинили в том, что они на вечеринке распевали крамольные песенки, где дурно говорилось об императоре. Песенки действительно пелись («Русский император // Богу дух вручил...» - по другой версии, использованной в фильме «Былое и думы» - «в вечность отошёл»). Но в тот вечер и Герцен, и Огарёв на злосчастной вечеринке отсутствовали - находились на именинах отца Герцена. Тем не менее, 9 месяцев заточения им были обеспечены. А затем к тюремному заключению добавилась ссылка.

Конечно, можно всё списать на «проклятый царский режим». Но думающий зритель вольно или невольно начнёт сопоставлять прошлое и современность.

Исайя Берлин, интересовавшийся творчеством Герцена, написал: «Герцен  способствовал  развенчанию легенды,  укоренившейся  в  умах прогрессивных европейцев (самым типичным из которых  был,  возможно, Мишле), согласно которой в России нет ничего помимо правительственных  ботфортов,  с  одной  стороны,  и  тёмной,  бессловесной, угрюмой массы доведенных до скотского состояния крестьян - с другой...».

Что ж, способствовал развенчанию, но не развенчал. Это было не в силах одного человека.  Легенды подобного рода дошли до наших дней. Более того, им верят не только «прогрессивные европейцы», но и наши соотечественники, в том числе и те, что живут в России.

Репутация у России до сих пор такая: тёмный народ и воинственное начальство.

Герцен бился за то, чтобы расширить представление о России и об её жителях. Но представления намертво были связаны с крепостным правом, а потом с полуреформами. Герцен оказался недостаточно революционен для революционеров (об этом потом Ленин писал) и излишне радикален для умеренных реформаторов. Один из главных его оппонентов Михаил Катков горячился: «Свободный артист воображает себя представителем русского народа». Не похоже, что Герцен думал, будто его идеи так уж близки «широким народным массам». Он же не сумасшедший. Но были ли его оппоненты (они же - враги) теми самыми представителями русского народа? Скорее, они использовали население, а такие смутьяны как Герцен им в этом мешали.

Временами газетно-журнальная полемика скатывалась до хамского уровня. «Он привередничал как беременная женщина, - издевался Катков, -  то подавал руку грубейшему материализму, то терялся в отвлеченностях искусственной идеалистики...»

Клеймить Герцена было в порядке вещей. Важно было выставить Герцена не просто извергом, но и посмешищем («сумбур, вся эта сатурналия полумыслей, полуобразов, всё это брожение головок и хвостиков недоделанной мысли, всё это мозго-бесие...»)

И вроде бы столько было сказано обидных слов, а отчего-то не очень сработало. В историю Герцен вошёл кем угодно, но точно не сумасшедшим.

Мозгобесие, хвостики недоделанной мысли... Критики Герцена так кипятились, видимо, потому, что не находили более убедительных слов.  В конце концов, Герцена могло бы вообще не быть. Но жизнь в России лучше бы не стала.

Однако Герцен был. Правда, вторую половину жизни он жил за пределами страны, откуда писал: «Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая через границу, снова надеть колодки, но для того, чтоб работать...»

Ему много раз говорили, что вся его работа бессмысленна, а то и вредна. Дескать, России уже больше ничем не поможешь. А он отвечал: «В России ничто не окаменело; всё в ней находится ещё в текучем состоянии, всё к чему-то готовится...»

 Это то самое «текучее состояние», которое можно охарактеризовать как брожение. Метаболический процесс.  Как писал Луи Пастер«брожение - это жизнь без кислорода». К чему это может привести? К чему угодно. Последствия почти непредсказуемы. Во всяком случае, в общественной жизни к катастрофам, как правило, приводят не столько вольнодумцы вроде Герцена, сколько те, кому в обыкновенном инакомыслии мерещится «мозгобесие».

15.

ЖАР-ПТИЦА
(«Псковская губерния», 2018 г.)

Герцен: «Во всех действиях власти, во всех отношениях высших к низшим проглядывает нахальное бесстыдство, наглое хвастовство своей безответственностью...»

Улица Герцена появилась в Пскове в ноябре 1923 года. Долгие десятилетия до революции многие книги и статьи Александра Герцена были запрещены, а полное собрание сочинений вышло только после 1917 года. К очередной годовщине Октябрьской революции псковские власти решили одним махом переименовать сразу несколько улиц с «устаревшими» названиями. В списке, утверждённом 14 ноября 1923 года президиумом Псковского губисполкома, была и улица Богоявленская (названная в честь одноимённой церкви). С тех пор эта улица на ближнем Запсковье, идущая параллельно реке Пскове в сторону Кремля, называется улицей Герцена (в 1964 году с улицей Герцена объединили бывшую Восточную улицу).

«Пробуждение общества от спячки...»

Посмертная слава Александра Герцена (особенно в ХХ веке) была двусмысленной. Всему виной ленинская статья «Памяти Герцена», написанная в 1912 году, где есть фраза: «Восстание декабристов разбудило и "очистило" его»... Три слова «декабристы разбудили Герцена» застряли в мозгах нескольких поколений советских школьников и студентов.

Кто такой Герцен? А, это тот, кого разбудили декабристы.

Ленин много чего ещё написал в той статье. В частности, про «духовный крах Герцена, его глубокий скептицизм и пессимизм после 1848 года». Но это было уже лишним. Герцен «встал в строй», превратившись в разбуженного (и рассерженного) человека, который то ли со злости, то ли ещё по какой причине стал будить других, и в первую очередь - разночинцев. Причём делал это небезуспешно. Многие проснулись и спросонья принялись будить остальных. Дело дошло до революции. К тому времени Герцен давно умер, прожив 57 лет. Но его именем стали называть улицы (в России их сейчас как минимум 33), библиотеки и учебные заведения.

Герцена и при жизни, и после смерти либо сильно ругали, либо сильно хвалили. «Жар-птица русской словесности», «бездушный фразёр», «прирождённый ритор», «отвлечённый утопист», «жалкий ломака», «гениальный дилетант», «человек без твёрдых убеждений», «убеждённый социалист», «продал свою совесть»... Всё это писали об одном человеке. Часто на первое место выходила политика. Свои превозносили, чужие проклинали.

Но Герцен был, прежде всего, неординарным писателем. Если бы точно таких же взглядов придерживался какой-нибудь графоман, то полемики бы не получилось.

Чтобы показать Герцена-писателя, не надо сильно напрягаться. Можно открывать его книги почти наугад. Открываем... «Трагедия за стаканом грога», 1864 год. «Я искал загородный дом. Утомившись одними и теми же вопросами, одними и теми же ответами, я взошёл в трактир, перед которым стоял столб, и на столбе красовался портрет Георга IV - в мантии, шитой на манер той шубы, которую носит бубновый король, в пудре, с взбитыми волосами и с малиновыми щеками. Георг IV, повешенный, как фонарь, и нарисованный на большом железном листе, - не только видом напоминал путнику о близости трактира, но и каким-то нетерпеливым скрежетом петлей, на которых он висел...»

Но, разумеется, Герцена чаще вспоминают не как литературного стилиста и остроумного человека, а как обличителя власти. У Михаила Золотоносова есть статья под названием «За что нынешняя власть не любит Герцена». За то же самое, за что не любила при его жизни прежняя власть.

 «Пробуждение общества от спячки, внушение идеи неправильно устроенной социальной действительности, сама идея постоянной критики власти вызывает, я думаю, сегодняшнее неприятие Герцена», - пишет Золотоносов.

Но Герцен - обличитель особенный. Он умел подбирать слова, которые и через 150 лет звучат актуально: «Самая власть.., которая бьёт как картечь, не может пробить эти подснежные, болотистые траншеи из топкой грязи. Все меры правительства - ослаблены, все желания искажены; оно обмануто, одурачено, предано, продано, и всё с видом верноподданнического раболепия и с соблюдением всех канцелярских форм...» Это отрывок из самого известного произведения Герцена - «Былое и думы».

Верноподданническое раболепие с соблюдением всех канцелярских форм. В одной строке описано общество, которое другие пытались описывать долго и нудно.

Одну из частей той статьи Михаил Золотоносов назвал «Открытое письмо А. Герцена В. Путину».

«Для вас русский народ преимущественно народ православный, т. е. наиболее христианский, наиближайший к веси небесной. Для нас русский народ преимущественно социальный...» Это высказывание Герцен сделал в 1864 году в первом «Письме противнику». Сам-то он не считал, что русские люди (в то время, в основном, крестьяне) такие уж набожные. Аргумент Герцена звучал так: «Русский крестьянин суеверен, но равнодушен к религии, которая для него, впрочем, является непроницаемой тайной. Он для очистки совести точно соблюдает все внешние обряды культа; он идёт в воскресенье к обедне, чтобы шесть дней больше не думать о церкви. Священников он презирает как тунеядцев, как людей алчных, живущих на его счёт. Героем всех народных непристойностей, всех уличных песенок, предметом насмешки и презрения всегда являются поп и дьякон или их жёны...»

Имелось и второе «Письмо противнику», написанное тоже в 1864 году. И оно сегодня звучит не менее вызывающе: «Что, собственно, вас сконфузило и испугало? Что студенты стали делать сходки, посылать депутатов к начальству, говорить речи? Отчего же студентам не делать сходки? Зачем молчание монастыря, передней или фрунта? Больных в комнате не было, а была горячая молодежь, которой разрешили немного погромче говорить. Зачем вы и ваши друзья принесли на эти весенние праздники угрюмую фигуру недовольных учителей, монахов на пирушке? Зачем вы видели в этом естественном взрыве молодых сил один беспорядок и нарушение строя..?»

«Избалованность власти доходила несколько раз до необузданности...»

В 1969 году в СССР на экраны вышел художественный фильм «Старый дом» - о Герцене. Главного героя играл Андрей Мягков, Огарёва - Родион Нахапетов, отца Герцена - Евгений Евстигнеев.

Герцен в фильме произносит фразу, обращённую к первой жене Наталье: «Моё положение ложно. Мой отец - Яковлев, а я зовусь Герцен».

Действительно, Герцен был незаконорождённый. Иначе бы и его фамилия была Яковлев, как у влиятельного отца Ивана Яковлева - помещика, принадлежащего к старинному роду. Родословная Яковлевых вела к жившему во времена Ивана Калиты боярину Андрею Кобыле - первому исторически достоверному предку дома Романовых.

Герцен это не псевдоним, а фамилия, которую придумал ему отец (фамилия означала «сын сердца»). Принадлежность к такому семейству, богатство и связи отца могли способствовать успешной карьере Герцена. Но он вместо этого попал под арест. Лидия Чуковская написала: «Поводом к аресту избрана была пирушка, на которой человек двадцать молодых людей, студентов и нестудентов, перепились и в пьяном виде распевали «пасквильные стихи». Сочинили их художник Уткин и поэт Соколовский. Песни, в самом деле, были не совсем лестные для царей...»

Песенки были такие: «Русский император // Богу дух вручил; // Ему оператор// Брюхо начинил...» Непочтительные, но не более того. Имелась и другая, более существенная причина, позволяющая утверждать, что Герцена наказали слишком строго. Чуковская пишет: «Трудность для полиции оказалась в том, что ни Герцен, ни Огарёв, ни кто из их друзей в пирушке не участвовали и песен не пели. Однако это не смутило жандармов».

Что вообще может смутить жандармов? Наказаны были не только те, кто пил и пел, но и весь круг знакомых (провели обыски, проверили переписку). Сочинителей «пасквильных стихов» приговорили к заключению в Шлиссельбург на неопределенное время. Туда же отправился один офицер, «горланивший на пиру песню громче всех». А тех, кого арестовали за компанию, в том числе Герцена и Огарёва, в 1835 году выслали в провинцию. К тому времени «бунтовщики» просидели под арестом 9 месяцев. Так что у Герцена, у которого и до того не было большой любви к крепостническому устройству России, совсем не осталось поводов поддерживать её порядки. Так что жандармы сделали всё от себя зависящее, чтобы одним ненавистником правящего режима стало больше.

«Избалованность власти, не встречавшей никакого противодействия, доходила несколько раз до необузданности, не имеющей ничего себе подобного ни в какой истории, - писал Герцен значительно позже - в 1851 году - в книге «С того берега». Здесь он немного преувеличивал. Необузданности в истории многих других стран бывало не меньше. Но это был публицистический приём. В таких приёмах он знал толк. Некоторые считали, что Герцен сделал для русской публицистики не меньше, чем Пушкин для русской поэзии и прозыАлександр Амфитеатров говорил, что Герцен «снял с русской политической мысли толстую шелуху».

Герцен публицистику раскрепостил. Но заплатил за это высокую цену, отправившись в пожизненное изгнание.

Российские порядки середины ХIХ века Герцен описывал так: «Опьянение самовластья овладевает всеми степенями знаменитой иерархии в четырнадцать ступеней. Во всех действиях власти, во всех отношениях высших к низшим проглядывает нахальное бесстыдство, наглое хвастовство своей безответственностью, оскорбительное сознание, что лицо всё вынесет».

В это легко поверить. Нахального бесстыдства и наглого хвастовства и спустя полтора века в России предостаточно.

Впрочем, влиятельных оппонентов у Герцена при жизни было множество. Речь не только о жандармах, а о других публицистах, считавших, что Герцен бесстыдно на Россию клевещет.

Юрист Николай Реннекампф в «Русском вестнике» в 1869 году называл Герцена «отвлечённым утопистом, знакомым с общими задачами и логическими требованиями, но не с частными условиями действительности»

Возможно, каких-то российских частностей Герцен, особенно после длительного пребывания в Западной Европе - во Франции, Англии и Швейцарии - не знал. Но в основанном в Лондоне журнале «Колокол» имелся большой круг русских корреспондентов. К тому же, несмотря на происхождение Герцена, назвать его оторванным от жизни было сложно.

Один из самых явных его оппонентов публицист и издатель Михаил Катков выразился о Герцене: «Итак, он умывает руки и объявляет, что он ничему не причастен, что его дело сторона и что мы написали извет на него, донос в III Отделение. Сколько благородства в этих оправданиях и сколько смысла в этих обвинениях! Он ничему не причастен, он никого не подущает!.. Да что же он делает в своих лондонских листках? Что же он делает, как не агитацию самую поджигательную?»

В консервативных кругах Герцена считали клеветником и «поджигателем», или попросту врагом. Живёт во вражеском государстве (Великобритании). Издаёт вражеский журнал («Колокол»). Высказывает враждебные мысли (социалист).

Самое мягкое, что мог написать Катков об издательской деятельности Герцена, было то, что писатель-эмигрант «печатал разные документы, приходившие к нему из России. Эти документы придали интерес его изданиям; но бессмысленность и неразборчивость всего, что шло от самой редакции, часто ослабляли их значение или делали их более вредными, чем полезными».

Казалось бы, Александру Герцену давно надо было привыкнуть, что в России его без конца клеймили. Но он всё равно обращал на это внимание и отвечал, временами просто огрызался. А в обратную сторону летели ответные статьи, вроде катковских: «Человек без твёрдых убеждений и сознающий это сам, хотя бы и смутно, потому что человеку, дожившему до седых волос, невозможно вовсе не иметь сознания о самом себе, - человек без убеждений и говорящий тоном пророка... Человек способный, даже и без серьёзного увлечения заведомо клеветать и лживо показывать, не может назваться честным».

Таким образом, русские консерваторы считали его приспособленцем, сидящим во вражеском Лондоне и занимающимся тем, что сегодня бы назвали информационной войной.

Катков своего противника не жалел, отказывая Герцену почти во всём: «Он не действовал, он юлил и вертелся, ломался и жеманничал, бросался под ноги всякому делу; он умел только смущать, запутывать, вызывать реакцию. Перед каждым практическим вопросом он раскрывал бездну своего пустого и бессмысленного радикализма и только пугал, раздражал и сбивал с толку».

Уже в наше время Герцена записали чуть ли не в основатели сионизма, ссылаясь якобы на его еврейское происхождение. Всё дело в его взаимоотношениях с Ротшильдом и в матери Герцена. Её звали Henriette Wilhelmina Luisa Haag - Генриетта-Вильгельмина-Луиза Гааг. Родилась она в немецком Штутгарте. Антисемитам этого вполне достаточно, чтобы называть её еврейкой, от которой Герцен будто бы и получил заряд русофобства.

Так вот и получалось: поддерживаешь крепостное право - значит, любишь русских, не поддерживаешь, значит, ненавидишь. Немецкая фамилия? Значит, еврей.

Сегодня о Герцене любят вспоминать недобрыми словами: «дутый авторитет», «презиравший Россию богач-аристократ»...

Но презирал ли Герцен Россию? Не путают ли люди, сегодня отказывающие Герцену даже в литературном таланте, чиновников и Отечество? Придворные и народ - это не одно и то же.

Находясь в эмиграции, Герцен написал: «Для русских за границей есть ещё другое дело. Пора действительно знакомить Европу с Русью. Европа нас не знает; она знает наше правительство, наш фасад и больше ничего... Пусть она узнает ближе народ, которого отроческую силу она оценила в бое, где он остался победителем; расскажем ей об этом мощном и неразгаданном народе, который втихомолку образовал государство в шестьдесят миллионов, который так крепко и удивительно разросся, не утратив общинного начала, и первый перенёс его через начальные перевороты государственного развития; об народе, который как-то чудно умел сохранить себя под игом монгольских орд и немецких бюрократов, под капральской палкой казарменной дисциплины и под позорным кнутом татарским; который сохранил величавые черты, живой ум и широкий разгул богатой натуры под гнётом крепостного состояния и в ответ на царский приказ образоваться - ответил через сто лет громадным явлением Пушкина. Пусть узнают европейцы своего соседа, они его только боятся, надобно им знать, чего они боятся».

На слова русофоба это мало похоже.

«Сквозь печальные звуки прорывается как бы нехотя весёлость»

Семейную жизнь Герцена счастливой уж точно не назовёшь. Это важно понимать, потому что в историю он вошёл и как педагог (не зря же его именем в советское время называли педагогические институты). Герцен писал о необходимости создания здоровой семейной обстановки и т.п. Но семейная обстановка у него самого была максимально запутанной, о чём он в своих мемуарах подробно написал. Не всегда понятно, кто чей ребёнок и кто с кем жил. Семейные драмы сменялись трагедиями. Дочь Наталья умерла через два дня после рождения, Иван умер через пять дней, Елизавета умерла через 11 месяцев, глухонемой сын Николай погиб в семь лет (утонул вместе с матерью Герцена во время кораблекрушения), жена Наталья умерла во время родов сына Владимира, а через два дня умер и Владимир.

У второй жены, тоже Натальи, родились близнецы Елена и Алексей (они тоже быстро умерли - прожили три года). 17-летняя дочь Лиза покончила жизнь самоубийством из-за неразделённой любви к 44-летнему французу...

У Достоевского есть рассказ «Два самоубийства». Одна из героинь - дочь Герцена. Фамилии он не называет, но в этом тогда не было никакой нужды. Читающая публика сразу поняла, о ком речь - о Лизе Огарёвой-Герцен (правда, Достоевский указывает не тот возраст, перепутав Лизу с другой дочерью Герцена Ольгой).

«Самоубийца - молодая девушка лет двадцати трёх или четырёх не больше, дочь одного слишком известного русского эмигранта и родившаяся за границей, - писал Фёдор Достоевский, - русская по крови, но почти уже совсем не русская по воспитанию... Она намочила вату хлороформом, обвязала себе этим лицо и легла на кровать... Так и умерла. Перед смертью написала следующую записку: «Предпринимаю длинное путешествие. Если самоубийство не удастся, то пусть соберутся все отпраздновать моё воскресение из мёртвых бокалами Клика. А если удастся, то я прошу только, чтоб схоронили меня, вполне убедясь, что я мёртвая, потому что совсем неприятно проснуться в гробу под землею. Очень даже не шикарно выйдет!»

Казалось бы, после всех этих трагедий изгнанник должен был озлобиться или сойти с ума. Но, по всей видимости, натура Герцена к этому была не предрасположена. Иногда он, конечно, позволял себе резкие высказывания. Но Юрий Айхенвальд сто с лишним лет назад особо отметил, что Герцен «неудержимо воспринимал... всё комическое в вещах и людях, его ум играл, он искрился шутками, в русской жизни, в её характерных персонажах, находя себе изобильное питание». И там же сказано, что у автора воспоминаний «Былое и думы» и романа «Кто виноват?» было «неодолимое чувство смешного, его беспощадная ирония».

Неодолимое - значит, не связанное с внешними обстоятельствами. Они могут быть ужасны. Но взгляд невольно искал и находил в окружающем мире что-то смешное. Герцена даже называли «одним из самых оригинальных последователей Гоголя» (в предисловии в 9-томнику, изданному в 1955-1959 годах). «Сквозь печальные звуки прорывается как бы нехотя весёлость и свежесть, - говорил Иван Тургенев. - Так писать умел он, один из русских».

«И такова была природа Герцена, что ему легче и естественнее было острить, чем не острить. - Так охарактеризовал Герцена Юрий Айхенвальд. - Ему сподручнее было сказать не "швейцарский сыр", а "плачущее, рябое дитя Швейцарии"».

Вот несколько высказываний о Герцене Льва Толстого, сделанных в разные годы: «Что за удивительный писатель!», «живой, отзывчивый, умный, интересный», «удивительный в художественном смысле», «я ни у кого уже потом не встречал такого редкого соединения глубины и блеска мыслей...», «выдающийся по силе, уму, искренности...» Толстой редко кого хвалил, тем более такими словами.

***

Герцен из тех, кого сегодня лишний раз стараются не упоминать. Но если надо - упомянут так, что даже из него можно при желании слепить «патриота-государственника». Пристегнуть ярлык не очень сложно. Недавно на столетие со дня рождения другого политэмигранта Александра Галича тоже попробовали приспособить. «Приручить» посмертно. Но такие авторы как Герцен или Галич всё равно ускользают от «патриотического» хомута и вырываются на простор.

«Мы выросли под террором, под чёрными крыльями тайной полиции, в её когтях, - писал Александр Герцен, - мы изуродовались под безнадёжным гнётом и уцелели кой-как. Но не мало ли этого? не пора ли развязать себе руки и слово для действия, для примера, не пора ли разбудить дремлющее сознание народа?»

Дремлющее сознание народа - главный признак того, что принято называть стабильностью.

16.

 «И СОЧИНЯЮТ - ВРУТ, И ПЕРЕВОДЯТ - ВРУТ!»
(«Городская среда», 2019 г.)

У Тынянова в романе «Смерть Вазир-Мухтара» сказано: «Я в Персию не поеду, - лениво сказал Грибоедов, - в Персии у меня враг, Алаяр-хан, он зять шаха. Меня из Персии живым не выпустят». Но он, конечно, поехал. Тынянова за это упрекали: какой-то у него Александр Грибоедов получился фаталист. /.../

17.

МИЗИНЕЦ ГРИБОЕДОВА
(«Псковская губерния», 2019 г.)

Цензоры над ним куражились, завистники отказывали в таланте, а фанатики убили. Это был путь к литературному бессмертию 

Улица Грибоедова появилась в Пскове в июле 1958 года. До сих пор мало кто из псковичей знает, где она находится. Окраина. Частный сектор. Домов мало. Исполком Псковского городского совета депутатов 2 июля назвал именем Грибоедова новую улицу в районе бывшего посёлка Берёзка. В том районе в 1958 году появилось сразу несколько улиц с литературными названиями. Улица Грибоедова соединяла Колхозную и Псковскую улицы.

«Этого цензоры не пропустят»

Сам Александр Грибоедов при жизни репутацию имел специфическую. Скандалист, задира. Остроумный, но невоздержанный. Некоторые страницы биографии не прояснены до сих пор. Главное его произведение - комедию в стихах «Горе от ума» - по цензурным соображениям не печатали. Первая полная публикация вышла только спустя тридцать лет и три года после гибели автора - в 1862 году. Баснописец Иван Крылов, послушав пьесу в авторском исполнении, грустно произнёс: «Этого цензоры не пропустят. Они над моими баснями куражатся. А это куда похлеще! В наше время государыня за сию пьесу по первопутку в Сибирь бы препроводила».

Но над «Горем от ума» куражились не только цензоры. Литературные критики и коллеги Александра Грибоедова тоже были безжалостны. О чём бы писали специалисты по Грибоедову, если бы не Александр Писарев и Михаил Дмитриев с его издевательскими эпиграммами и критическими отзывами? Такая реакция влиятельных современников - праздник для литературоведов и историков. Классик, непризнанный при жизни, - это хрестоматийный образ.

«В комедии своей, умершей до рожденья, // Воспел он горе тех, кто чересчур умён, // А сам доказывает он // От глупости мученье». Это одна из многочисленных злых эпиграмм Писарева.

Но что там Писарев и Дмитриев - даже Александр Пушкин придирался. С одной стороны, он, по его словам, слушал стихотворную пьесу и наслаждался. «Истинный талант» автора не отрицал, а подчёркивал. Образы Фамусова и Скалозуба назвал превосходными. По его словам, половина стихов «должна войти в пословицу» (так оно и вышло). Но находясь в Псковской губернии в ссылке, Пушкин написал из Михайловского в конце января 1825 года Александру Бестужеву-Марлинскому о Чацком: «Всё, что говорит он,- очень умно. Но кому говорит он всё это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека - с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подоб.» О том же Пушкин, познакомившийся с «Горе от ума» в Михайловском благодаря рукописному списку, привезённому Иваном Пущиным, написал Петру Вяземскому«Читал я Чацкого - много ума и смешного в стихах, но во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины. Чацкий совсем не умный человек - но Грибоедов очень умён». Вяземский относительно Чацкого был с Пушкиным согласен. Главный герой пьесы, по его мнению, смешон, жалок, глуп...

Так и повелось. До наших дней в узких кругах не утихают споры. Допустим, горе от ума, но кто же в пьесе умён? В «Родной речи» Вайля и Гениса глава под названием «Грибоедов», начинается словами: «Один из главных вопросов российского общественного сознания можно сформулировать так: глуп или умён Чацкий?»

В уме Чацкому отказывали многие знаменитости. Белинский, например, написавший: «Чацкий... хочет исправить общество от его глупостей: и чем же? Своими собственными глупостями».

Фёдор Достоевский, на которого творчество Грибоедова повлияло (особенно, на роман «Подросток»), о Чацком в «Записках о русской литературе» говорит: «Этот фразёр, говорун, но сердечный фразер и совестливо тоскующий о своей бесполезности...». Смягчил критикуно главные претензии оставил. Достоевского тоже терзали сомнения: действительно ли умён Чацкий? «Не понимаю я, - рассуждал он, - чтоб умный человек, когда бы то ни было, при каких бы ни было обстоятельствах, не мог найти себе дела. Этот пункт, говорят, спорный, но в глубине моего сердца я ему вовсе не верю. На то и ум, чтоб достичь того, чего хочешь». И раз не достиг, не добился своего, то значит сглупил.

На что Достоевский был русофил, но и он отметил в Чацком одну важную особенность. Тот, не будь дурак, не просто умчался прочь из Москвы куда-то в русскую глубинку. Нет, Чацкий выбрал заграницу. «Однако ж Чацкий очень хорошо сделал, что улизнул тогда опять за границу: промешкал бы маленько - и отправился бы на восток, а не на запад. Любят у нас Запад, любят, и в крайнем случае, как дойдёт до точки, все туда едут. Ну вот и я туда еду...» - выдал себя с головой Достоевский.

Зато Виссарион Белинский, считавшийся «западником», называет Чацкого такими словами, какими могли называть самого Грибоедова при его жизни недоброжелатели: «просто крикун, фразёр, идеальный шут, на каждом шагу профанирующий всё святое, о котором говорит».

Чацкий, конечно, не Грибоедов. Хотя Константин Полевой считал, что «Чацкий не идеал, а человек, каким, может быть, чувствовал себя Грибоедов». Чем дальше, тем больше образы автора и вымышленного героя запрещённой пьесы сближались. Предполагаемая глупость Чацкого, на которую обращали внимание Пушкин, Белинской и многие другие, отходила на третий план. Претендентов на глупость в этой пьесе и без того хватало. Так что когда «Горе от ума» начали изучать в школах, возобладала другая трактовка. Чацкий, прежде всего, превратился в романтика, борца, правдоруба, обличителя.

«И сочиняют - врут, и переводят - врут!»

Слова русских критиков-современников - таких как Николай Надеждин («из всех лиц комедии Чацкий менее всех имеет положительной истины») уже мало что значили. Читатели жаждали видеть в знаменитой пьесе хотя бы одного положительного героя. И здесь даже авторитет Пушкина и Белинского не помог. Учителя рассказывали советским школьникам о «незаурядном уме» Чацкого, о гордом и честном человеке - максималисте. О том типе, кого позднее назовут «лишним человеком».

А обидные, иногда просто хамские эпиграммы современников вроде Писарева стали восприниматься как казус. «Гримасу сделала природа // И Грибус выступил в свой жизненный поход; // Она работала морального урода // И вместе вылился физический урод». Это снова Александр Писарев, и это уже не критика. И остроумия здесь никакого. Здесь явное сведение личных счётов. Голословные нападки. Но автор, претендующий на влияние, должен быть к этому готов. Деятельные завистники не упустят возможности прокричать что-нибудь обидное вслед.

Сергей Аксаков вспоминал: «Писарев, умея наносить жестокие язвы своим противникам, не умел равнодушно сносить никакой царапинки. Раздражительность, жёлчность ослепляли его, и в число его литературных врагов попали такие люди, которые заслуживали полного уважения по своим талантам».

Но и сам Грибоедов мог кого угодно обидеть. И делом, и словом. Одна из грибоедовских эпиграмм, записанная рукой Вяземского, дошла до нас с заголовком «Надпись к портретам сочинителя Михаилы Дмитриева и переводчика Писарева»: «И сочиняют - врут, и переводят - врут! // Зачем же врете вы, о дети?// Детям прут! // Шалите рифмами, нанизывайте стопы,// Уж так и быть, - но вы ругаться удальцы! //Студенческая кровь, казённые бойцы! // Холопы "Вестника Европы"!» (первая версия журнала «Вестник Европы» просуществовала 28 лет, постепенно превратившись в издание, где яростно отстаивались самодержавно-крепостнические устои).

Авторы «Вестника Европы» Грибоедова не жалели. Михаил Дмитриев помимо прочего утверждал, что автор «Горя от ума» позаимствовал идею пьесы у немцев, а именно - в романе Кристофа Мартина Виланда «История абдеритов». «Идея сей комедии не новая, она взята из Абдеритов, - писал критик. - Но Виланд представил своего Демокрита умным, любезным, даже снисходительным человеком, который про себя смеётся над глупцами, но не старается выказывать себя перед ними; Чацкий же, напротив, есть ничто иное, как сумасброд, который находится в обществе людей совсем не глупых, но необразованных, и который умничает перед ними, потому что считает себя умнее».

Желание побольнее уязвить Грибоедова привело к тому, что Дмитриеву легко было аргументировано возражать. Владимир Одоевский, основываясь на противоречивом высказывании Дмитриева, написал критику: «Каким же образом комедия может быть взята из «Абдеритов», когда, по собственным вашим словам, главные действующие лица не похожи друг на друга (о других и говорить нечего)? Одно обстоятельство одинаково у них: Чацкий возвращается в отечество, и Демокрит возвращается в отечество...»

 

Ещё Грибоедова упрекали в подражании «Мизантропу» Мольера. Чем больше было претензий, тем популярнее была пьеса в стихах, ставшая самой знаменитой в своём жанре в русской литературе.

Все эти упрёки имели к литературе косвенное отношение. В основе лежала неприязнь и идейные споры. Единомышленников хвалили как хороших писателей, а идейные противники обречены были ходить в бездарях. Ничего с тех пор не изменилось. Так что Грибоедов удостоился эпиграммы от Михаила Дмитриева: «Одна комедия забыта, // Другой ещё не знает свет; // Чем ты гордишься, мой поэт? // Так силой хвастает бессильный волокита». Наиболее яростные критики Грибоедова и мизинца его не стоили.

Если уж кто прочно забыт сейчас, так это поэт Михаил Дмитриев, сочинявший в таком стиле: «Исчезни, адский Дух смущенья! // Почто рождаешь хлад сомненья // В груди, где пламень обитал?// Он той ли истины желал?». Два тома стихов в таком духе. Мало кто выдержит.

«Я бы как-нибудь подделался к общепринятой глупости»

Грибоедов не послушался советов Дмитриева (тот советовал ему: «Хотя из гордости брось перья, // Чтоб не сказали наконец, // Что Мефистофелес-хитрец // У Вяземского в подмастерьи»). Перо не бросил, а главная его пьеса зажила своей жизнью, независимой и от автора, и от критиков. Что позволило одному из самых влиятельных литературных критиков эпохи русского модернизма Юлию Айхенвальду сказать о том, что «Горе от ума» превратилась в долгожителя: «Знаменитая пьеса "держится каким-то особняком в литературе" и, по известному сравнению Гончарова, похожа на столетнего старика, "около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей, и никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черёд».

Скоро «старику» стукнет двести лет, а он всё так же бодр и свеж. И прежние цензурные запреты только сделали пьесу популярней. Запретная и полузапретная слава, чтение в списках, в том числе чтение декабристами, постановки на разных театральных сценах - пусть и с купюрами... Но запрещённые строки можно было раздобыть... И брань тоже играла на популярность. Противники Грибоедова, быть может, это понимали, но удержаться не могли. Тем более что часто непонимание было искренним. Даже Пушкин, как было сказано, не удержался («во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины»). К этому пресловутому неудачному «плану» в своё время очень придирались даже те, кто к Грибоедову относился хорошо. И Грибоедов, наконец, разъяснил, что к чему. Важно понимать, что же имел в виду сам автор. Ответ опубликован. Он изложен в письме Грибоедова литературному критику Павлу Катенину«Ты находишь главную погрешность в плане: мне кажется, что он прост и ясен по цели и исполнению; девушка сама не глупая предпочитает дурака умному человеку». Поэт объясняет, сколько в пьесе глупцов и сколько здравомыслящих. Соотношение 25 к 1. И «сама не глупая» девушка тоже в числе 25. Здравомыслящий в «Горе от ума» всё же Чацкий, хотя это звучит неоригинально.

Грибоедов не был непримиримым человеком. Готов был идти на разумные цензурные уступки. Но личное знакомство с государственными «советчиками» удручало его. Они ему предлагали выбросить важные вещи, а вместо - вставить «вздор». Под впечатлением этих советов автор «Горя от ума» предложил: «Коли цензура ваша не пропустит ничего порядочного из моей комедии, нельзя ли вовсе не печатать? Иль пусть укажет на сомнительные места, я бы как-нибудь подделался к общепринятой глупости, урезал бы...»

В итоге в 1825 году кое-что из пьесы издать позволили: из первого действия сцены 7-10 и всё третье действие - правда, с большими цензурными пропусками и искажениями. Текст напечатали в булгаринском альманахе «Русская Талия». Получилось то, что сегодня могли бы обозвать английским словечком тизер (teaser - «дразнилка, завлекалка»). Хотели того или нет, но получилась реклама «запретному плоду». Тот, кому попал в руки альманах, разумеется, захотел прочесть полный не цензурированный вариант - недаром же его так ругали.

И даже то, что Грибоедова в начале 1826 года арестовали «по делу декабристов», не остудило пыл желающих прочесть. К тому же, причастность к заговору, несмотря на четырёхмесячное нахождение под стражей, не доказали. Причём, помимо всего прочего, помогла скандальная пьеса «Горе от ума», а именно фигура Репетилова с его автохарактеристикой: «Я жалок, я смешон, я неуч, я дурак», «зови меня вандалом, я это заслужил». Он в пьесе как бы вольнодумец и пустобрех-заговорщик («У нас есть общество, и тайные собранья // По четвергам. Секретнейший союз», «Всё отвергал: законы! совесть! веру!»). Грибоедов не растерялся и показал следствию на примере Репетилова, что высмеивал заговорщиков. Чацкий с презрением говорит разоткровенничавшемуся Репетилову: «Вот меры чрезвычайны, // Чтоб взашеи прогнать и вас, и ваши тайны».

«Очистительный аттестат» позволил Грибоедову не просто выйти на свободу, но сделать дипломатическую карьеру. Если бы была доказана причастность Грибоедова к заговору, то в Тегеран, где его поджидала смерть, его бы точно не послали.

«На всю Москву написал пасквиль»

В своё время московский генерал-губернатор князь Голицын сказал, что Грибоедов «на всю Москву написал пасквиль», имея в виду «Горе от ума». Первый «полный» вариант пьесы в Петербурге издали спустя четыре года после гибели Грибоедова в Тегеране - в 1833 году. И это был не совсем Грибоедов. В соавторы можно записать цензора Цветаева. Он не только выкинул часть пьесы - весь монолога Фамусова из 2-го действия, 1-го явления, но и своей рукой внёс изменения. Например, такие: «он ничего не признаёт» вместо «да он властей не признаёт», «вот что он вздумал проповедать» вместо «он вольность вздумал проповедать», «ведь надобно ж других иметь в виду, // чтоб не попасть в беду» вместо «ведь надобно ж зависеть от других // в чинах мы не больших».

Вылетели опасные слова «вольность», «власть», «зависеть от других»... В совокупности они наводили на нежелательные мысли. Но цензура была не только политическая, но и нравственная. Были сделаны ханжеские правки.

24 марта 1833 года Цветаев сообщил в цензурный комитет, что в 1-м и 2-м явлениях 1-го действия «представляется благородная девушка, проведшая с холостым мужчиною целую ночь в своей спальне и выходящая из оной с ним вместе без всякого стыда», а в 11-м и 12-м явлениях 4-го действия «та же девушка присылает после полуночи горничную свою звать того же мужчину к себе на ночь и сама выходит его встречать». Обе сцены были определены как «противные благопристойности и нравственности». Если бы только почтенный цензор знал, что пьесу в будущем включат в обязательный школьный курс 9 класса.

Одну из самых известных книг о Грибоедове написал выпускник Псковской мужской гимназии Юрий Тынянов (улицы Тынянова в Пскове нет до сих пор, хотя в 2018 году пообещали, что скором будущем появится). Книга о Грибоедове называется «Смерть Вазир-Мухтара», то есть смерть полномочного представителя, если перевести с персидского на русский.

Георгий Адамович об этом романе высокомерно написал: «Наименее живое лицо в его романе - сам Грибоедов. Но на это есть причина. Тынянов не в состоянии был «выдумать» или создать Грибоедова, он для этого слишком слабый художник, а из того, что мы о Грибоедове знаем, живого человека не сложить, и образ его в нашем представлении двоится...»

В той же статье «Смерть Грибоедова» Адамович пытается разобраться - почему мы так мало о нём знаем: «Дипломат и поэт, но что за человек? Грибоедов ускользает от нас, и такой ускользающей, почти загадочной тенью он в нашей литературе остался. Пушкин довольно двусмысленно сказал о нём: «рождённый с честолюбием, равным его дарованиям...» Фёдор Сологуб в коротенькой, ядовитой и остроумной статье утверждал, что, судя по портрету, Грибоедов был скорее всего Молчалиным».

Современники, хорошо знавшие Грибоедова, говорили, что характер у него был скверный, задиристый... Можно ещё упомянуть о загадке его рождения и загадке смерти, о его взаимоотношениях с генералом Ермоловым... Но мог ли «Горе от ума» написать человек незадиристый, тот, кто опасался бы кого-нибудь ненароком обидеть? Грибоедов прекрасно понимал, что задевает многих. Тех же вечных влиятельных мракобесов, об одном из которых возвратившийся в Россию после странствий Чацкий говорит: «А тот чахоточный, родня вам, книгам враг, // В учёный комитет который поселился // И с криком требовал присяг, // Чтоб грамоте никто не знал и не учился? // Опять увидеть их мне суждено судьбой!». Чахоточный Писарев вряд ли обрадовался, когда прочёл такое.

Сологуб с шуткой про Молчалина попал в молоко. Здесь за Грибоедова даже Адамович заступается: «Молчалин не мог бы написать «Горе от ума». А кто тогда мог?

Нам известно, что Грибоедов написал не совсем то, что хотел. Он сочинял нечто в духе Байрона, но Грибоедов был не то что не Молчалин, но и не Байрон. «Что это была бы за поэма? - задаёт вопрос Адамович. - С некоторой опаской думаешь о ней». Грибоедову казалось, что он впал в мелкотемье. Он собирался написать нечто другое - грандиозное. И здесь он немного похож на Гоголя перед написанием второго тома «Мёртвых душ». Тот тоже хотел написать что-то не такое сатирическое, а скорее эпическое, духоподъёмное. К счастью, Грибоедов ничего сжигать не стал.

«Будем вешать и прощать, и плевать на историю»

Претензия Адамовича к Тынянову в том, что Грибоедов в «Смерти Вазир-Мухтара» « представлен фигурой сомнамбулической, живущей почти бессознательно, что-то делающей, что-то говорящей и по какому-то непреложному предначертанию идущей к гибели». По словам критика, получилось «эффектно, но неубедительно». Всё зависит от того, какого эффекта ждёт читатель. Если того, что поэт, погибший в 1829 году, предстанет перед читателями как живой, то тогда это будет выдуманный литературный образ.

Дошедшие до нас документы, несмотря на многочисленные биографические двусмысленности и недоговорённости, рисуют нам не совсем привычного Грибоедова. Это не тот Грибоедов, которого принято изображать чуть ли не рафинированным поэтом, наигрывающим в салоне прелестные вальсы собственного сочинения. Он мог быть безжалостным не только к своим литературным героям. 7 декабря 1825 года автор «Горя от ума» пишет ближайшему другу Степану Бегичеву из станицы Екатериноградская: «Пускаюсь в Чечню. Алексей Петрович (Ермолов - Авт.не хотел, но я сам ему навязался. Теперь меня это несколько занимает: борьба горной и лесной свободы с барабанным просвещением. Будем вешать и прощать, и плевать на историю... Я теперь лично знаю многих князей и узденей. Двух при мне застрелили, других заключили в колодки, загнали сквозь строй; на одного я третьего дня набрёл за рекою: висит, и ветер его медленно качает. Но действовать страхом и щедротами можно только до времени; одно строжайшее правосудие мирит покорённые народы с знамёнами победителей. Посмотрим, чем кончится поход против чеченцев; их взволновал не столько имам, пророк недавно вдохновенный, как покойный Греков, способный человек, но грабитель. Войска точно мало, но хороших начальников вовсе нет...»

Через месяц с небольшим Грибоедова арестовали в Чечне в крепости Грозная по подозрению в принадлежности к декабристам.

Адамович предположил: «Пушкин, вероятно, не любил Грибоедова. Оттого он решился сказать, что в смерти его не было «ничего ужасного». В сущности и мы, ценя и высоко ставя Грибоедова, восхищаясь им, - его едва ли любим. Оттого и о судьбе его мы наполовину забыли».

Похоже, здесь мы наблюдаем за жонглированием цитатами. Берём две пушкинские фразы 1) про «озлобленный ум» Грибоедова 2) «смерть не имела для Грибоедова ничего ужасного», из которых без труда можно сделать нехороший вывод. В действительности, Пушкин написал: «Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого неравного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего утомительного. Она была мгновенна и прекрасна». В этих словах нет скрытой радости и нелюбви. Скорее, есть восхищение. Грибоедов прошёл жизненный путь полностью и закончил его достойно, героически, а он, Пушкин, ещё нет.

«Он втайне ненавидел литературу»

Тынянов, конечно, старался разобраться в личности Грибоедова. Но всякий исторический роман это ещё и описание современных автору нравов. Тынянов писал о «золотом веке» русской культуры, но книгу о Грибоедове издал в 1929 году, через сто лет после его смерти. В ней не только о грибоедовских временах, но и о тыняновских. «Сволочь литературных самолюбий была ненавистна Грибоедову, - пишет Тынянов в «Вазир-Мухтаре». - Он втайне ненавидел литературу. Она была в чужих руках, всё шло боком, делали не то, что нужно». Кто на самом деле втайне ненавидел литературу, а скорее - окололитературный мир? Тынянов. И когда он пишет про Грибоедова: «Сначала он дружил с Фаддеем (Булгариным - Авт.), потому что тот показался ему самым забавным из всей литературной сволочи, потом из-за того, что эту сволочь стали гнать, и наконец привык к этой дружбе», то просто переносит советских «литературных сволочей» в николаевскую эпоху. В «Смерти Вазир-Мухтара» сказано: Фаддей был писатель Гостиного Двора и лакейских передних. Это нравилось Грибоедову. Его предки были думные дьяки. Негритянский аристократизм Пушкина был ему смешон».

Тынянов называет Фаддея Булгарина чиновником литературных дел, улавливающим веяния и нюхающим воздух. Думаю, что Тынянов, когда писал это, имел в виду советских литературных чиновников, чутко держащих нос по ветру. И цена литературной дружбы ему была известна не только из архивных писем и документов ХIХ века. «Он знал, что поэты, воспевавшие дружбу, зарабатывали на ней, и смеялись над этим, - писал Юрий Тынянов. - Так зарабатывал свой хлеб Дельвиг, сгоняя друзей к себе в альманах, как на оброк».

Поводом для массовой расправы над членами русской дипломатической миссии в Тегеране стало нежелание российского посольства выдавать главного евнуха шахского гарема и двух его обитательниц армянского происхождения. «Армянин Мирза-Якуб Маркарян долгое время жил в Персии, заведуя в качестве главного евнуха гаремом шаха, - описывает произошедшее Александр Скабичевский. - Мирза-Якуб явился в русское посольство и заявил о своём желании возвратиться в Россию. Грибоедов принял в нём участие, но персидское правительство воспротивилось возвращению Якуба в Россию, по причине, что последний много лет был казначеем и главным евнухом, знал все тайны гарема и семейной жизни шаха и мог огласить их. Наконец, он имел большое состояние, а шах был скуп и стяжателен и смотрел на него как на свою собственность, ибо в Иране существовал закон, по которому всё состояние евнухов наследовалось шахской казной. Отъезд бывшего евнуха из Ирана лишил бы шаха этого дохода. По условиям же Туркманчайского договора Якуб как уроженец земель, отошедших к России, имел право возвратиться на родину. Тут ещё появились две армянки. Грибоедов допросил их и, когда они объявили о желании ехать в своё отечество, оставил в доме миссии, чтобы потом отправить».

В итоге на посольство в Тегеране напала разбушевавшаяся толпа. В столкновении погибло37 человек с российской стороны и 19 с персидской (по другим данным - 80).

Изуродованные трупы вывезли за городскую стену и беспорядочно засыпали землёй. Но Грибоедова всё же позднее откопали. Опознали его по двум признакам - по прострелянному за одиннадцать лет до этого на дуэли левому мизинцу (его прострелил будущий декабрист корнет Александр Якубович) и по остаткам посольского мундира.

***

Что же касается Грибоедова, то он вошёл в русскую прозу и поэзию настолько прочно, что тень Грибоедова возникает в самых неожиданных местах - от писательского «Дома Грибоедова» в «Мастере и Маргарите» Булгакова до «Грибоедовского вальса» Башлачёва (там поётся про обречённого на смерть водовоза Степана Грибоедова).

Литературное хулиганство «Горе от ума» обернулось славой. Грибоедов умел соединять вечное и сиюминутное и в жизни, и в литературе. Однажды в католической церкви сел за орган, начал играть духовную музыку, но в какой-то момент переключился совсем на другое - на русскую плясовую «Камаринскую», возмутив прихожан. Но как музыкант он вошёл в историю не этой озорной, на грани хулиганства, выходкой в церкви, а двумя воздушными вальсами, сочиненными им.

Чацкий в конце пьесы вызвал карету, чтобы умчаться куда подальше из этого глупого ада. Надеюсь, умчаться не в Тегеран.

18.

«СТРОЖАЙШЕ ЗАПРЕТИТЬ ПИСАТЬ И РИСОВАТЬ...»)
(«Городская среда», 2019 г.)

Тарас Шевченко, если сравнить его с другими классиками, жившими в России в ХIХ веке, сильно от них отличается. Причина и в биографии, и в личных качествах. Он даже на фоне других литераторов, причислявшихся к либеральному крылу, выглядел слишком свободолюбивым. Сословные границы старался нарушать и в жизни, и в литературе. 

Здесь, конечно, сказывалось его крепостное прошлое и ссылка. Но сколько в России было тогда крепостных и ссыльных, однако на их любви к свободе это никак не сказывалось. Скорее, наоборот, свободы они боялись. А Шевченко, освободившись, всё время к этому возвращался: «Образумьтесь! Поглядите; // все на этом свете - // и нищие и царята - // Адамовы дети!» Поставить в один ряд детей царя и последних нищих - по тем временам было возмутительно.

Свою крамольную поэму «Сон», попавшуюся на глаза жандармов, он начал со слов: «У всякого своя доля // и свой путь широкий: // этот строит, тот ломает, // этот жадным оком // высматривает повсюду // землю, чтобы силой // заграбастать и с собою // утащить в могилу».

Но так получилось, что писать прозу и стихи Тарас Шевченко начал далеко от украинских земель - в имперском Петербурге. В краткой автобиографической справке в 1860 году он написал: «О первых литературных моих опытах скажу только, что они начались в том же Летнем саду, в светлые, безлунные ночи. Украинская строгая муза долго чуждалась моего вкуса, извращенного жизнию в школе, в помещичьей передней, на постоялых дворах и в городских квартирах; но когда дыхание свободы возвратило моим чувствам чистоту первых лет детства, проведенных под убогою батьковскою стрехою, она, спасибо ей, обняла и приласкала меня на чужой стороне...»

Сегодня в «чужой стороне», в чужих странах стоят десятки памятников этому человеку: в Риме, Афинах, Варшаве, Канберре, Виннипеге, Баку, Ереване, Буэнос-Айресе, Куритабе (Бразилия), Копенгагене, Пекине, Риге, Минске, Москве, Петербурге, Краснодаре, Новосибирске, огромном количестве украинских городов... В Пскове его именем назвали улицу.

19.

НЕОБУЗДАННАЯ НАТУРА
(«Псковская губерния», 2019 г.)

Улицы, как правило, называют именами либо замечательных людей, либо больших негодяев

Улица Шевченко появилась в Пскове тогда же и почти там же, где и улица Грибоедова. Эти улицы пересекаются. Исполком Псковского горсовета 2 июля 1958 года принял решение присвоить имя Шевченко улице на окраине города. В справочнике Валентина Краснопевцева «Улицы Пскова», вышедшем в «Лениздате» в 1972 году, сказано: «Улица Шевченко соединяет Зональный переулок с Псковской улицей в Завокзальном районе. Эта новая улица названа именем Тараса Григорьевича Шевченко - великого украинского поэта, революционного демократа... Остановка «Любятово».

«Скажи брату Никите, что пусть пишет по-нашему»

Как ни странно, до сих пор спорят, чей же Тарас Шевченко писатель? Украинский? Русский? Главный аргумент тех, кто называет его русским писателем: он русский писатель потому, что, в основном, писал по-русски. Особенно прозу (около 20 повестей, дневник, большая часть писем).

Сторонники «русского Шевченко» делают упор на то, что «три четверти творческого наследия украинского гения - русская литература». «Зато стихи он писал по-украински», - возражают оппоненты. В ответ звучит: «Докажите. Где рукописи? Где первые издания?» «Кобзарь», - утверждают они, - это просто перевод, с языка на котором действительно писал «великий российский мужицкий поэт Шевченко», как его называли в Петербурге, и как он сам себя называл». И вдобавок объясняют, что словари тех лет называли этот язык «южнорусским говором». Однако «южнорусский говор» трудно назвать «исключительно великорусским».

Но значительно важнее, не чей он писатель - русский или украинский, а какой он писатель. Из-за плохих писателей спора, как правило, не возникает. А вот когда берут, к примеру, творчество Владимира Набокова, начинаются разговоры: русский писатель? американский? русско-американский? Или Нобелевский лауреат 2017 года в области литературы Кадзуо Исигуро. Японец. Родился в Нагасаки. Темы многих книг связаны с Японией (первый роман «Там, где в дымке холмы» - об оказавшейся в Великобритании японке Эцуко, мысленно возвращающейся в разрушенный Нагасаки. Второй роман «Художник зыбкого мира» - о художнике Мацуи Оно с его военным прошлым.

О романе Кадзуо Исигуро «Остаток дня» критики говорили, что «японец написал один из самых английских романов XX века». Подданство у него британское, пишет на английском, но кто бы он был, если бы не Япония? Роман английского японца «Не отпускай меня» включен в список ста лучших английских романов всех времён по версии журнала «Тайм».

Отношения Великобритании и Японии сегодня нормальные. Так что в обсуждении творчества Кадзуо Исигуро нет ожесточения. Обсуждают язык, культуру... Другое дело - Шевченко. Обычно в таких случаях филология отходит на второй план, а на первый выходит политика.

Аргументы, свидетельствующие в пользу «русского писателя Шевченко», с готовностью подхватываются сторонниками «русского мира», доказывающими, что никакой Украины нет, и не было. Соответственно контраргументы тоже часто связаны с «колониальной политикой России». Это неизбежно. Информационный фронт сопутствует горячей фазе войны. В последние годы в Донбассе пролито столько крови, что кабинетные дискуссии литературоведов временами превращаются в обвинения и приговоры.

 «На каком же языке думал Тарас Шевченко? - задаются вопросом сторонники «русского Шевченко» и отвечают: - На русском. Это мы знаем точно, потому что личный дневник он писал на русском».

С Украины доносится ответ: «Откуда вы взяли, что Тарас Шевченко вёл личный дневник? Это была проза в форме дневника, что-то вроде ЖЖ. Человек писал не для себя, а для последующей публикации». Тем не менее, разница в том, что в интернет-дневнике или в соцсетях человек рассчитывает на немедленное прочтение и отклик, а Шевченко прекрасно понимал: опубликуют это нескоро. Как выяснилось, без цензурных купюр - только через 70 лет после смерти. И при этом его дневниковые записи, на мой взгляд, интереснее его прозы.

«На народный язык смотрят несерьёзно»

Действительно, основываться на дневниковых записях как на главном доказательстве того, на каком языке думает человек, не совсем корректно.

Украинский язык во времена Шевченко был среди образованных людей не в почёте. Элита в царской России долгое время вообще предпочитала общаться не то, что на русском - на французском. Какой уж тут украинский язык?

Позднее первый президент (с марта 1917 года по апрель 1918 года) независимой Украины Михаил Грушевский напишет о временах Шевченко: «На народный язык смотрят несерьёзно, он представляется просвещённым украинцам провинциализмом, не имеющим никакой будущности». Так что Шевченко, буквально вырвавшийся из крепостных, старался писать на том языке, на котором бы его услышало как можно больше образованных людей. В России, в которой Шевченко жил, разумеется, таким языком становился не французский, а русский. Он его использовал и в литературных произведениях, и в переписке. А когда надо было в письмах обратиться к своим родным и друзьям (его адресаты Григорий Квитка-ОсновьяненкоНиколай КостомаровМарко Вовчок и др.), то переходил на украинский. Хотя это само по себе тоже не аргумент. Лев Толстой писатель русский, но оставил множество писем на французском и английском языках.

И всё же гадать не приходится. Современники Тараса Шевченко давно всё объяснили и опубликовали. В воспоминаниях Варфоломея Шевченко (родственника Тараса Шевченко), впервые изданных в журнале «Правда» в 1876 году, говорится, что поначалу было непонятно, почему Тарас пишет родственникам по-украински. Варфоломей даже решил, что старшему брату Никите он писал по-украински «потому, что считает, будто мы такие глупые, что не понимаем по-великорусски». Варфоломея это обидело. Но через некоторое время всё разъяснилось. Варфоломей Шевченко в воспоминаниях это тоже упомянул («Помню, ещё как-то Тарас, обращаясь ко мне в письме, добавил: «Скажи брату Никите, что ежели будет писать мне, то пусть пишет по-нашему, иначе и читать не стану, а то мне уже и так эта «московщина» опротивела». Только тогда я понял, как хочется Тарасу хоть изредка обменяться родным словом; с того времени я всегда писал ему по-нашему».

«Строжайше запретить писать и рисовать...»

Сколько бы ни спорили, но всем понятно: для украинцев Тарас Шевченко значительно важнее, чем для русских. Несмотря на то, что Иосиф Бродский скандальное стихотворение «На независимость Украины» закончил словами: «Будете вы хрипеть, царапая край матраса, // Строчки из Александра, а не брехню Тараса».

Противопоставлять Пушкина и Шевченко столь же некорректно, сколь противопоставлять Шекспира и Пушкина. Шекспира знают во всём мире, а Пушкин всё же явление в значительной мере русское, и в «дальнем зарубежье» его знают мало, а понимают ещё меньше. Становится ли от этого творчество Пушкина хуже? Вряд ли. И если бы какой-нибудь английский поэт-имперец написал бы, допустим: «Будете вы хрипеть в ночь с сегодня на завтра, // Строчки из Уильяма, а не брехню Александра», то в России бы точно многие обиделись бы. Так что лишний раз болезненные раны лучше не тревожить.

Тарас Шевченко с Псковской губернией был мимолётно, но связан. Бывал и в Пскове, и в Великих Луках, и в Порхове, и в других местах нынешней Псковской области. Впервые появился в Пскове ещё в пушкинские времена - зимой 1831 года. Причём, пришёл пешком по этапу как интернированный из Варшавы через Белосток и Вильно. Так что ему было не до экскурсий.

Исследователь Шевченко Павло Зайцев писал: «Ця подорож з Литви до Неви була, мабуть, дуже довга, - могла тягтися й місяць, а може й довше». Правда, в другие исследователи считают пеший переход в Петербург был маловероятен. Сам же Шевченко в одном из стихотворений об этом зимнем пешем переходе написал: «Розказав би про це лихо, //Та чи то ж повірять?» Что ж, поэт был прав. Некоторые не верят до сих пор.

В Вильно его отослали учиться к профессору Яну Рустему в Виленскую художественную школу. Тогда будущий классик был всего лишь крепостным у Павла Энгельгардта - сына одного из самых богатых помещиков на Украине (у того кроме Шевченко было около 50 тысяч крепостных по всей России). Впрочем, богатым был его отец Василий Энгельгардт, а сын, судя по воспоминаниям, оказался заядлым картёжником и значительную часть состояния проиграл.

Четырнадцатилетний сирота Тарас Шевченко проявлял талант в живописи, и помещик задумал сделать его домашним живописцем. У Константина Паустовского в книге о Шевченко сказано: «Тарас остался круглым сиротой. Когда перед смертью Григорий Шевченко делил между детьми свое нищенское наследство (должно быть - чёрную солому, холсты и казаны), он сказал, что Тарасу не надо оставлять ничего, потому что Тарас - мальчик не такой, как все: выйдет из него или замечательный человек, или большой негодяй, - ни тому, ни другому бедняцкое наследство не понадобится». Как известно, улицы, обычно, называют именами либо замечательных людей, либо больших негодяев. В данном случае Тарас благодаря своим талантам и вопреки гонениям, сделал всё, чтобы его не забыли.

Правда, пишут (например, Дмитрий Галковский), что на самом деле Павел Энгельгардт и Тарас Шевченко были родные братья. Якобы Тарас был генеральский сын (сын Василия Энгельгардта). Бастард. Этим будто бы объясняется взлёт крепостного и, в частности, его отправка в Вильно, где он учился не только живописи, но и наукам в университете (ему преподавал небезызвестный Нестор Кукольник). Но с ещё большим успехом можно представить, что Шевченко проявлял таланты, которые трудно было не разглядеть. Почему обязательно надо быть внебрачным сыном генерала, чтобы на тебя обратили внимание? Что же касается слухов, то был даже слух, что он якобы бастард Великого Князя Константина Павловича, фактического Польского наместника. Представляете, Тарас - племянник царя Николая...

В любом случае, в Вильно юного Тараса ждали не только знакомство с известными художниками, первая любовь и любовная драма, но и ещё более драматические события: поездка в Варшаву, где он стал свидетелем неудавшегося польского восстания. После чего Тараса Шевченко как крепостного отправили по месту жительства барина. К тому времени Павел Энгельгардт перебрался в столицу - в Петербург. Так что Шевченко отправился туда же - через Псков. После этого он бывал на территории нынешней Псковской области, по меньшей мере, дважды.

В комментариях к украинскому изданию его четырёх повестей сказано, что Шевченко пользовался почтовым Белорусским трактом и «був у Порхові проїздом у травні 1843 та квітні 1847 р.». То же самое говорится и об Усвятах: «через Усвяти в травні 1843 та у квітні 1847 р.», то есть в мае 1843 и в апреле 1847 года. Впечатления от пребывания в этих краях затем переработаны и стали частью повести Шевченко «Музыкант». Там главный один из героев как арестант отправляется по этапу из Петербурга через Лугу на Украину.

А в дневнике Шевченко упоминается Псков. Точнее, знаменитая гигантская картина Карла Брюллова «Осада Пскова». «С недавнего времени мне начали представляться во сне давно виденные мною милые сердцу предметы и лица, - пишет Тарас Шевченко. - Это, вероятно, оттого, что я о них теперь постоянно думаю. Ложась спать вчера, я думал об „Осаде Пскова" и о „Гензерихе" («Нападение Гензериха на Рим»)Брюллова. И увидел во сне самого их великого творца». Брюллов сыграл в жизни Шевченко важнейшую роль. В канонических биографиях Тараса Шевченко рассказывается, что его учитель и благодетель Брюллов вместе с Алексеем ВенециановомВасилием Жуковским и другими выкупил у Павла Энгельгардта крепостного художника Тараса Шевченко. Энгельгардт долго торговался (за что Брюллов назвал его «самой крупной свиньёй в торжковских туфлях»).

Сам же Тарас Шевченко в автобиографии историю выкупа представил так: «Сговорившись предварительно с моим помещиком, Жуковский просил Брюллова написать с него портрет, с целью разыграть его в частной лотерее. Великий Брюллов тотчас согласился, и портрет у него был готов. Жуковский, с помощью графа Виельгорского, устроил лотерею в 2500 рублей, и этой ценой была куплена моя свобода 22 апреля 1838 года».

Правда, это не мешает до сих пор в книгах и статьях публиковать альтернативные версии обретения Шевченко свободы. Будто бы свободу ему безвозмездно подарил император Николай I - добрая душа. Источник этой версии более-менее известен.

«Бездушные исполнители приговора исполнили его с возмутительною точностью...»

По версии Петра Мартоса, которому Шевченко посвятил первое издание «Кобзаря» (позднее он посвящение снимет), выкупу Шевченко предшествовала история с портретом некоего генерала. Шевченко его нарисовал. Генералу не понравилось - слишком реалистичен, то есть отвратительная рожа вышла. Платить генерал отказался. Но не пропадать же добру? Шевченко закрасил генеральские атрибуты, навесил на шею полотенце, добавил бритвенные принадлежности. Портрет выставили в витрине цирюльни, но глазастый генерал увидел, разгневался и решил наказать художника - выкупить его и расправиться.

 «Шевченко узнал об этом, - пишет Мартос, - и, воображая, что может ожидать его, бросился к Брюллову, умоляя - спасти его. Брюллов сообщил об этом В. А. Жуковскому, а тот Императрице Александре Федоровне. - Энгельгардту дано было знать, чтоб он приостановился с продажею Шевченко...» И только после этого, по словам Мартоса, императрица попросила закончить заброшенный портрет Жуковского, который потом по лотерее приобрели члены императорской фамилии. Пётр Мартос по сути обвиняет Шевченко в неблагодарности: «Как же Шевченко, впоследствии, отблагодарил Императрицу за этот великодушный поступок!!!. Недаром теперь и друзья его скрыли подлинный факт и виновников откупа Шевченко...»

Но Мартос не тот человек, которому можно безоговорочно верить. Репутация у него была человека злопамятного и хвастливого.

В своих воспоминаниях о Шевченко, опубликованных в 1863 году в «Вестнике Юго-Западной и Западной России», тон Мартос выбрал по отношению к Шевченко пренебрежительный. Про поэму «Гайдамаки» он написал, что она навеяна не детскими впечатлениями Шевченко, а романом Михаила Чайковского на польском языке «Вернигора» («Я дал Шевченко прочитать этот роман; содержание «Гайдамаков» и большая часть деталей полностью взяты оттуда»).

И это ещё не самое плохое, что писали и продолжают писать о Шевченко-писателе. Основное обвинениедескать, был малограмотен, за него сочиняли другие, а он лишь как неплохой художник только перерисовывал буквы. В мире десятки знаменитых писателей, включая Шекспира, которым отказывают в авторстве. Впрочем, переводчик, музыкальный и театральный критик Александр Элькан говорил, что Шевченко свободно болтает по-французски. И о том, что Тарас Шевченко хорошо умел читать по-польски, свидетельства тоже остались. Малообразованность его, скорее всего, была преувеличена, хотя тому же Элькану доверять тоже не стоит. Сам Шевченко называл его брехуном.

Альтернативная версия выкупа из крепостных возникла ещё при жизни Шевченко, и он успел отозваться на этот распущенный слух в своём дневнике: «Бездушному Сатрапу и наперснику царя пригрезилось, что я освобождён от крепостного состояния и воспитан на счёт царя, и в знак благодарности нарисовал карикатуру своего благодетеля. Так пускай, дескать, казнится неблагодарный. Откуда эта нелепая басня - не знаю (от Мартоса - Авт.Знаю только, что она мне недёшево обошлась. Надо думать, что басня эта сплелась на конфирмации, где в заключение приговора сказано: строжайше запретить писать и рисовать...»

«Бездушный Сатрап» - это оренбургский генерал-губернатор Василий Перовский. В Оренбурге Шевченко десять лет, начиная с 1847 года, отбывал ссылку. Первоначально его зачислили в 5-й линейный батальон, расположенный в Орской крепости.

При пацифизме Шевченко это был двойной удар по нему. «Если бы я был изверг, кровопийца, то и тогда для меня удачнее казни нельзя было бы придумать, как сослав меня в Отдельный Оренбургский корпус солдатом, - пишет Тарас Шевченко в дневнике. - Вот где причина моих невыразимых страданий. И ко всему этому мне ещё запрещено рисовать. Отнять благороднейшую часть моего бедного существования! Трибунал под председательством самого сатаны не мог бы произнести такого холодного нечеловеческого приговора. А бездушные исполнители приговора исполнили его с возмутительною точностью...»

Когда Перовский появился в Оренбурге, Шевченко показалось, что ему станет легче. Заочное впечатление на него генерал-губернатор произвёл хорошее. Но потом он мнение переменил, и в дневнике Шевченко генерал-губернатор уже выглядит как законченный монстр: «Сатрап грабит вверенный ему край и дарит своим распутным прелестницам десятитысячные фермуары, а они прославляют его щедрость и благодеяния. Мерзавцы!»

Шевченко умел сердиться. Характер у Тараса Шевченко с юности был крут. В воспоминаниях Варфоломея Шевченко, впервые изданных в журнале «Правда» в 1876 году, говорится: «Как-то раз учитель был очень зол и перепорол большую часть учеников. Положили старшего из учеников (давно уже ныне покойного) Василя Крицкого. Встав из-под розог и поправляя штаны, Крицкий сказал: «Эх, нет на тебя Тараса!» Услышав эти слова, учитель ещё больше разошёлся; снова положил Крицкого и снова принялся стегать его. Случай этот произвёл на меня, ещё новичка, большое впечатление; моё детское сердце захотело узнать, что это за Тарас такой, что о нём нельзя даже вспомнить в школе. Идя вместе с Крицким из школы по улице, я спросил его про Тараса. Крицкий рассказал мне, что в школе недавно учился Тарас Грушевский (это было уличное прозвище Шевченко); однажды учитель вернулся в школу очень пьяный. Тарас связал его и высек розгами, а сам бросил школу и теперь где-то в господском дворе». Много лет спустя Иван Тургенев напишет о Тарасе Шевченко: «Натура страстная, необузданная, сдавленная, но не сломанная судьбой, простолюдин, поэт и патриот...»

В «Киевской Старине» в 1899, №2 вышли воспоминания Фёдора Лазаревского - чиновника Оренбургской Пограничной комиссии. Почитав их, можно подумать, что Шевченко в ссылке наслаждался жизнью: «Образ жизни его ничем не отличался от жизни всякого свободного человека. Он только числился солдатом, не неся никаких обязанностей службы. Его, что называется, носили на руках». К словам Лазаревского надо относиться с осторожностью. Слишком уж идиллическую картину он представил.

«Могу уверить всех, кому дорога истина, - утверждал коллежский секретарь Лазаревский, - что Тарас Григорьевич с благодарностью вспоминал всегда о своих начальниках в Орской крепости».

Разумеется, Тарас Шевченко был не обыкновенный рядовой. Иначе бы Лазаревский не поддерживал с ним отношений. Шевченко ценили, прежде всего, как художника. До определённого времени ссыльный солдат чувствовал себя не так уж плохо, как можно было бы ожидать. Даже участвовал в театральных постановках (в комедии Островского «Свои люди, - сочтемся!», поставленной для местной публики, сыграл роль Рисположенского (Лазаренский играл Подхалюзина). Однако если приглядеться к датам, то видно: Лазаревский общался с Шевченко только до весны 1850 - до тех пор, пока Шевченко не арестовали как заговорщика. Лазаревский пишет: «Расставшись с Тарасом в памятный мне первый день Пасхи 1850 года, я не видел его до 1857» (на самом деле - до 1858года - Авт.). А самое тяжёлое для Шевченко как раз и началось после Пасхи 1850 года, когда его сослали из далёкой Орской крепости в ещё более далёкое Новопетровское укрепление со строжайшим запрещением писать и рисовать.

«Им так повезло в Порхове»

Полтора века прошло с того времени, как Шевченко умер, но в чёрной неблагодарности его до сих иногда упрекают. Дескать, царь и царица были к нему так великодушны, а он сочинил «пасквили» и вообще «вёл себя неподобающе». Но особо благодарить царя ему было не за что.

Дневниковые записи ценны ещё и тем, что Шевченко там объясняет, что же ему запрещено: «Писать запрещено за возмутительные стихи на малороссийском языке. А рисовать и сам верховный судия не знает, за что запрещено. А просвещённый блюститель царских повелений непояснённое в приговоре сам пояснил, да и прихлопнул меня своим бездушным всемогуществом».

Но здесь интереснее упомянуть не об оренбургских степях, куда его отправили, а о псковских землях. О них написано в повести «Музыкант». В ней явные автобиографические мотивы. Часть повести - это письма некоего сироты - крепостного музыканта по имени Тарас (скрипача и виолончелиста). Вот отрывок из повести:

«Предприятие (несмотря на то, что город Луга, можно сказать, нарочито невеликий), предприятие их увенчалось полным успехом, так что, несмотря на значительную часть приобретения, отделенную ими командиру этапа, у них хватило пропитания до самого Порхова. Близ Порхова я описываю (по его же рассказу) длинную тонкую возвышенность, вроде циклопического вала, по которому тянется почтовая дорога почти до Порхова, потом самый Порхов и величественную Шелонь, на левом берегу которой высятся древние развалины замка».

В тексте мелькают знакомые названия. Кроме Порхова и реки Шелонь - Великие Луки, Усвяты...

«На счастье их, - говорится в повести «Музыкант», - в Порхов они пришли как раз на Духов день. Пошли по улицам на другой же день с музыкою, как и в Луге это сделали. Но только Порхов не Луга; тут их забросали гривенниками. Один приказчик какого-то мыловаренного завода Жукова (знаменитого табачного фабриканта) разом выкинул три целковых. Им так повезло в Порхове, так, что они уже нанимали на каждом этапе лошадку с телегою для своих инструментов до самых Великих Лук. А из Великих Лук у них уже своя была лошадка, правда немудрая, но всё-таки своя».

Далее Шевченко пишет о белорусских землях. Но это они тогда считались белорусскими - входили в Витебскую губернию. Сегодня же часть земель входит в Псковскую область, в южную её приграничную часть. Шевченко эти земли описал с горечью («убогая страна», «нищета», «голод», «разврат»).

В повести «Музыкант» говорится: «Так как они приближались к стране постоянно голодной, то есть к Белоруссии, то, кроме инструментов, от города до города [лошадка] везла за ними и порядочный запас печёного хлеба. Трогательные картины случалось ему видеть в сей убогой стране. Знаете, голод, нищета, разврат и гнусные спутники разврата. Всё это я описываю в назидательном тоне.

Так, например, когда они проходили чуть ли не Усвяты, то, вместо того, чтобы арестантам подать милостыню, толпа мальчишек с толстыми коленами бросилась к арестантам и стала просить хлеба. А когда увидели, что им давали хлеб наши артисты, за мальчишками бросились и взрослые, и старики. Голод не знает стыда».

В повести родная Шевченко Малороссия видится чем-то богатым и благословенным. В прозе это выглядело так: «Пройдя страну сетования и плача, они вступили наконец в благословенные пределы нашей милой Малороссии». В стихах это тоже нечто сказочное: «Село! В душе моей покой. // Село в Украйне дорогой. // И, полный сказок и чудес, // Кругом села зелёный лес» (перевод Сергея Есенина).

«Во мне зародилась неодолимая антипатия к христолюбивому воинству»

Дневниковые записи Тараса Шевченко доходчиво объясняют, что же значила для него десятилетняя ссылка в солдаты: «В детстве, сколько я помню, меня не занимали солдаты, как это обыкновенно бывает с детьми. Когда же я начал приходить в возраст разумения вещей, во мне зародилась неодолимая антипатия к христолюбивому воинству. Антипатия усиливалась по мере столкновения моего с людьми сего христолюбивого звания. Не знаю, случай ли или оно так есть в самой вещи, только мне не удалось, даже в гвардии, встретить порядочного человека в мундире. Если трезвый, то непременно невежда и хвастунишка. Если же хоть с малой искрою разума и света, то также хвастунишка и, вдобавок, пьяница, мот и распутник».

Есть ли в нашей литературе XIX века кто-то, кто так нелицеприятно отзывался об армии и офицерах? «Естественно, что антипатия моя возросла до отвращения, - пишет Шевченко. - И нужно же было коварной судьбе моей так ядовито злобно посмеяться надо мною, толкнув меня в самый вонючий осадок этого христолюбивого сословия».

Итак, Тараса Шевченко отдали в солдаты и сослали на восток. Отдать - отдали, но он так сопротивлялся, что по собственному уверению солдатом, несмотря на десятилетнюю службу, так и не стал: «Не знаю наверное, чему я обязан, что меня в продолжение десяти лет не возвели даже в чин унтер-офицера. Упорной ли антипатии, которую я питаю к сему привилегированному сословию, или своему невозмутимому хохлацкому упрямству? И тому и другому, кажется. В незабвенный день объявления мне конфирмации я сказал себе, что из меня не сделают солдата. Так и не сделали».

«Здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и пошлеца»

В декабрьском письме 1847 года литературному критику Павлу Анненкову Виссарион Белинский написал о своём отношении к Шевченко - с позиции российского монархиста. Белинский здесь раскрылся в полной мере. С ним такое бывало. То он чуть ли не революционер-демократ и атеист, а то ревностный православный и противник неумеренных либералов. «Наводил я справки о Шевченке и убедился окончательно, - пишет Белинский, - что вне религии вера есть никуда негодная вещь. Вы помните, что верующий друг мой 20 говорил мне, что он верит, что Шевченко - человек достойный и прекрасный. Вера делает чудеса - творит людей из ослов и дубин, стало быть, она может и из Шевченки сделать, пожалуй, мученика свободы. Но здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и пошлеца, а сверх того, горького пьяницу, любителя горелки по патриотизму хохлацкому. Этот хохлацкий радикал написал два пасквиля - один на г<осударя> и<мператора>, другой - на г<осударын>ю и<мператриц>у».

Опять всплывает эта история с «неблагодарным хохлом». Но Белинский, узнав о ссылке Шевченко, на этом не останавливается и «добивает» того: «Мне не жаль его, будь я его судьёй, я сделал бы не меньше. Я питаю личную вражду к такого рода либералам. Это враги всякого успеха. Своими дерзкими глупостями они раздражают правительство, делают его подозрительным, готовым видеть бунт там, где нет ничего ровно, и вызывают меры крутые и гибельные для литературы и просвещения».

Нежелание раздражать царское правительство для человека с репутацией демократа-прогрессиста выглядит странно, да и почти всё остальное в этом письме чести Белинскому не делает. Попутно достаётся и товарищу Шевченко Пантелеймону Кулишу, тоже задержанному по делу Кирилло-Мефодиевского общества. Белинский попросту обзывается: «Одна скотина из хохлацких либералов, некто Кулиш (экая свинская фамилия!)» Привередливому русскому разночинцу Белинскому само звучание украинских фамилий резало слух.

С одной стороны, по свидетельству Ивана Тургенева, самые слабые стихи у Шевченко выходили, когда он начинал подражать Пушкину. С другой, Яков Полонский оставил воспоминания, в которых говорится: «Сидя в гостях у Шевченка, я узнал из речей его, что он не любит нашего поэта Пушкина, и не потому, чтоб он считал его дурным поэтом, а просто потому, что Пушкин - автор поэмы «Полтава»: Шевченко смотрел на Кочубея не более как на доносчика, Пушкин видел в нём верного сподвижника Петра Великого, оклеветанного и казнённого Мазепой. Напрасно уверял я Шевченка, что с своей точки зрения Пушкин прав и что он точно так же искренен, как и Шевченко в своей ненависти к полякам. Шевченко тем сильнее бранил Пушкина, чем горячее я защищал его...»

Но отношения между Шевченко и Полонским после подобных препираний не портились. К тому же, литературные споры для Шевченко были чем-то не очень естественным. Он был не так образован, как его столичные приятели-литераторы. По словам Полонского, «Шевченко, как мне кажется, не был ни говоруном, ни весёлым собеседником. Умный от природы, он в то же время не был ни учён, ни начитан: он жил стремлениями и тем казацким духом, который воодушевлял его». Но недостаточная образованность, скорее всего, и позволила ему, пусть и с запозданием, обратить внимание на своё творчество. Он нарушал канон потому, что мало что в канонах понимал.

Тургенев об этом тоже упоминает: «Читал Шевченко я полагаю, очень мало, - (даже Гоголь был ему лишь поверхностно известен), а знал ещё меньше того... но убеждения, запавшие ему в душу с ранних лет, были непоколебимо крепки. При всём самолюбии в нём была неподдельная скромность».

Отчасти эта так называемая скромность была связана с тем, что его слишком часто запрещали. К тому же, он был абсолютно лишён столичного лоска. Ближе к концу недолгой жизни располнел (Полонский отмечает его некоторую мешковатость и тяжеловатость в движениях, но отмечает, что он «вовсе не казался человеком, забитым судьбой: он был прост и свободен в отношениях и никогда не конфузился, как конфузятся обыкновенно личности, обиженные фортуной и в то же время одержимые бесом постоянно их грызущего самолюбия».

Мешковатость Шевченко отмечает и Тургенев: «Голос несколько хриплый, выговор чисто русский, движения спокойные, походка степенная, фигура мешковатая и мало изящная».

Тургенев общался с Шевченко не часто и, похоже, не знал, что этот скромный человек может вести себя иначе. «Он был, - по свидетельству Полонского, - человек в высшей степени бесхитростный, запальчиво-откровенный и даже бесстрашный в том смысле слова, что неумеренные речи его частенько заставляли других бояться за него или затыкать уши и убегать». Это и по его произведениям чувствуется.

Главноначальствующий III отделения и шеф жандармов Алексей Орлов (внебрачный сын одного из тех самых братьев Орловых - Фёдора) в докладе императору после разоблачения в 1847 году Кирилло-Мефодиевского общества написал о Шевченко: «... сочинял стихи на малороссийском языке самого возмутительного содержания. В них он то выражал плач о мнимом порабощении и бедствиях Украины, то возглашал о славе гетманского правления и прежней вольнице казачества, то с невероятною дерзостью изливал клеветы и желчь на особ императорского дома, забывая в них личных своих благодетелей». Шеф жандармов Орлов и революционер-демократ высказываются об авторе «Кобзаря» почти одними и теми же словами.

Бывший крепостной умер в год отмены крепостного права в 47 лет - в Петербурге. Крепостное право отменили 19 февраля (3 марта) 1861 года, а Тараса Шевченко не стало через неделю - 26 февраля (10 марта) 1861года.

***

Спустя почти 15 лет после смерти Тараса Шевченко Яков Полонский напишет: «Один остряк, который не раз видел Шевченко в разных настроениях, сказал о нём: «Это - боров, в котором поёт малиновка!» Малиновки, как известно, вечером поют даже в сумерках.

20.

ГЕРОИ ИЗ ПРОШЛОГО ВРЕМЕНИ
(«Городская среда», 2019 г.)

О нём говорили: «Можно удивляться, но любить его нельзя». Но это была неправда. И удивлялись, и любили... Хотя и ненавидели тоже.

Михаил Лермонтов был человек неординарный. И не только в литературе. О каком ещё русском литературном классике могли написать такое: «В юношеских работах Лермонтова заметно влияние Рембрандта, особенно в акварельных портретах, где применена рембрандтовская система светотеневых контрастов»?

Мы знаем 13 картин Лермонтова, выполненных маслом на холсте, на картоне и на дереве. Добавляем к этому более 40 акварелей и более 300 рисунков и набросков. Много.

Самое бесспорное произведение - на бумаге. Но это не акварель, а роман «Герой нашего времени». Его до сих пор считают одним из самых сильных во всей русской прозе. Хотя и по «Герою...» критика тоже прошлась.

Со стихами намного сложнее. Их было проще и любить, и критиковать.  Есть даже мнение, что писать стихи Лермонтов не очень любил и делал это скорее вынуждено.

В «Сказе для детей» у Лермонтова написано: «А сам стихов давно я не читаю // - Не потому,  чтоб не любил стихов, // А так: смешно ж терять для звучных строф // Златое время...» Не читаю, но «люблю марать шутя бумаги лист летучий...»

У Вайля и Гениса была целая стройная теория противопоставления Лермонтова-прозаика и Лермонтова-поэта. Дескать, он всю жизнь старался писать прозу, но вынужден был сочинять стихи, потому что поэзия ценилась намного выше. Не в денежном отношении, а по существу. И Лермонтов послушно рифмовал. Часто пользовался дежурными рифмами. Тем не менее, он «в стихи не помещался». Не был гармоничен, тяготел к хаосу, поэзии противопоказанному.

Самая главная претензия к его стихам - штампы, которых он не стыдится. Как сказано в «Родной речи», бывало, что «концентрация штампов - пародийная»: миг - чудный, пир - шумный, мечтатель - молодой, душа - безмолвная, тайник - души, даль - туманная... Так было писать положено, и он это делал. Когда поэтический текст препарируется таким образом, то результаты кажутся очень убедительными. Но потом откроешь том стихов, и окажется, что штампы оттуда грудой не выпадают. Лермонтов, несмотря на отсутствие гармонии в душе, поэт был первоклассный.

И упрёки, что его поэзия - сплошные заимствования, верны лишь отчасти. Он пользовался готовыми формами, но этим не ограничивался. Если бы не написал «Героя нашего времени» - всё равно бы оказался в русской литературе в первых рядах.

Но противоречий, конечно, в нём хватало. Панаев писал: «Лермонтов хотел слыть во что бы то ни стало и прежде всего за светского человека и оскорблялся точно так же, как Пушкин, если кто-нибудь рассматривал его как литератора. Несмотря на сознание, что причиною гибели Пушкина была, между прочим, наклонность его к великосветскости (сознание это ясно выражено Лермонтовым в его заключительных стихах «На смерть Пушкина»), несмотря на то что Лермонтову хотелось иногда бросать в светских людей железный стих...»

И не только Панаев на это указывал. Некоторые даже утверждали, что именно свет Лермонтова испортил. Он над ним издевался, но в то же самое время поддавался ему, и по этой причине злился. «Облитый горечью и злостью... - он никак не мог отрешиться от светских предрассудков, и высший свет действовал на него обаятельно». От этой светской среды бежал («прощай, немытая Россия») за «кавказскую стену» и, как описывали очевидцы, мог там, на войне, подолгу не мыться, выглядеть как туземец.

Диковатый Восток был для него чем-то первозданным и поэтому настоящим.

Но он же в юности написал: «На запад, на запад помчался бы я, // Где цветут моих предков поля, // Где в замке пустом на туманных горах // Их забвенный покоится прах». Тема побега была актуальна всегда. На Запад, на Восток ли...

Друг Пушкина Плетнёв в 1845 году, в годовщину смерти Лермонтова, написал В. Коптеву«О Лермонтовѣ я не хочу говорить потому, что и безъ меня говорятъ о немъ гораздо болѣе, нежели онъ того стоитъ. Это былъ послѣ Байрона и Пушкина фокусникъ, который гримасами своими умѣлъ толпѣ напомнить своихъ предшественниковъ. Въ толпѣ стоялъ К(раевскій). Онъ раскричался въ Отеч. Зап., что вотъ что-то новѣе и слѣдовательно лучше Байрона и Пушкина. Толпа и пошла за нимъ взвизгивать тоже. Не буду же я пока противорѣчить этой ватагѣ, ни вторить ей. Придетъ время, и о Лермонтовѣ забудутъ, какъ забыли о Полежаевѣ» („Рус. Арх." 1877 г., ,N° 12, стр. 365).

Что ж, прошло время. О Полежаеве забыли. Но о Лермонтове - нет. Это не значит, что его понимают верно. Но о нём хотя бы помнят и даже спорят до сих пор. В Пскове его именем названа всего лишь маленькая улочка, но это ничего не значит. Лермонтов, вопреки, высказыванию Полетаева, фокусником не был.

Фокусников больше напоминают те, кто жонглирует фактами его биографии, приспосабливая их к современным политическим веяниям.

 21.

ДЬЯВОЛЬСКИЙ ТАЛАНТ
(«Псковская губерния», 2019 г.)

Владимир Соловьёв: «порнографическая муза Лермонтова - словно лягушка, погрузившаяся и прочно засевшая в тине» 

Улица Лермонтова появилась в Пскове тогда же, когда и улица Шевченко и улица Грибоедова - в 1958 году. На окраине города в районе бывшего посёлка Берёзка в частном секторе новые улицы получали первые названия. Таким образом, в одном месте возник небольшой «литературный уголок», о котором даже многие псковичи не слышали.

«В кругу товарищей гусаров»

Точно неизвестно, бывал ли Михаил Лермонтов в наших краях. Одни считают, что да, бывал - в усадьбе Михалёво Порховского уезда (нынешний Дедовичский район Псковской области) в 1838 году. Другие сомневаются, называют легендой или осторожно добавляют «возможно», ссылаясь на семейное предание Бухаровых. Усадьба принадлежала герою войны 1812 года Николая Бухарову, и что будто бы именно к нему Лермонтов заглянул, когда вернулся с Кавказа в Петербург.

Берег озера Локно. Парк со статуями а-ля Летний сад. Пруды, гроты, острова с беседками. Двухэтажная усадьба с куполом и с бронзовыми грифонами, с концертным залом и крепостными музыкантами (грифонов позднее продали графу Строганову в усадьбу Волышово).

Ничего удивительного в том, что Лермонтов мог здесь бывать, нет. Бухаров и Лермонтов были знакомы. Они вместе служили. Остались два стихотворных обращения поэта к командиру эскадрона Бухарову. В общей сложности это двадцать строк. Первое написано в 1836 году. «Мы ждём тебя, спеши, Бухаров, // Брось царскосельских соловьёв, // В кругу товарищей гусаров // Обычный кубок твой готов...» Второе короче - потому что это подпись под рисунком 1838 года, сделанным лейб-гусаром князем Александром Долгоруким. Это был дружеский шарж на Бухарова: на рисунке скачущий немолодой гусар - полковник лейб-гвардии гусарского полка Николай Бухаров. Лермонтов к этому шаржу сочинил комплементарную подпись: «Смотрите, как летит, отвагою пылая... // Порой обманчива бывает седина: // Так мхом покрытая бутылка вековая // Хранит струю кипучего вина».

Все эти гусары - Бухаров, Долгорукий и Лермонтов - были люди боевые, любили играть со смертью... Через три года на дуэли убьют Лермонтова. Ещё через год, тоже на дуэли, погибнет Долгорукий («офицер весьма храбрый, но неукротимого характера»). Причём эта дуэль скорее напоминала самоубийство: за столом он безостановочно шутил над своим другом князем Яшвилем, но тот никак не желал обижаться. В конце концов, Долгорукий уговорил Яшвиля стреляться и тот, не желая убивать, выстрелил в землю. Пуля угодила в камень и рикошетом попала в Долгорукого.

Похоже, Лермонтов тоже словно бы специально нарывался на неприятности, приближая смерть разными способами. «Эта русская разудалая голова так и рвётся на нож», - как написал Белинский Боткину за год до смертельной дуэли Леромнтова. Николай Бухаров, самый старый из них - ровесник Пушкина - доживёт до 1862 года. А слова, написанные о нём Лермонтовым, остались навсегда: «Столетья прошлого обломок, // Меж нас остался ты один, // Гусар прославленных потомок, // Пиров и битвы гражданин».

«Он показался мне холодным, желчным, раздражительным»

Псковских офицеров с псковскими корнями Лермонтов знал немало: Михаил НазимовНиколай Лорер... На эту тему написаны специальные работы: «Псковские знакомые Михаила Юрьевича Лермонтова» и др. Похороненный в Пскове на Дмитриевском кладбище Назимов «был на Кавказе в числе самых близких Лермонтову людей». В книге Вадима Хачикова «Тайна гибели Лермонтова. Все версии» есть глава под названием «Снова о «лермонтовской банде». В ней говорится, как расширилось лермонтовское окружение: «С правого фланга Кавказской линии приехали отпущенные на лечение декабристы, знакомые поэту, - в частности, Н. Лорер и М. Назимов».

Где бы он ни служил, отзывы о его пребывании оставались схожие: «Лермонтов поселился в двухэтажном домике, где жили холостые офицеры полка, получившем прозвание «Сумасшедший дом». Или «Гвардейская молодежь жила разгульно в Пятигорске, а Лермонтов был душою общества...» Про разгульную жизнь в Пятигорске рассказал как раз Николай Лорер - брат Александра Лорера, владельца имения Гораи в Островском уезде Псковской губернии.

Николай Лорер описал своё первое впечатление о Лермонтове. Оно очень характерно. Подобные ощущения испытывали при знакомстве с Лермонтовым многие: «С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился... Он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще...» Это слова боевого офицера, которого впечатлительным человеком назвать нельзя. А вот что вспоминает Корнилий Бороздин, общавшийся с Лермонтовым в 13 лет. «Впечатление, произведённое на меня Лермонтовым, было жуткое. Помимо его безобразия, я видел в нём столько злости, что близко подойти к такому человеку мне казалось невозможным, я его струсил...»

Лермонтов обожал позлословить - пощекотать нервы другим. «Сблизившись с Лермонтовым, - написал Александр Мещерский, - я убедился, что изощрять свой ум в насмешках и остротах постоянно над намеченной им в обществе жертвой составляло одну из резких особенностей его характера».

Отчасти это был маскарад. «К чему! моё лицо вам так же неизвестно, // Как маска...» - сказано в лермонтовском «Маскараде». Секундант последней дуэли Лермонтова Александр Васильчиков написал: «В Лермонтове (мы говорим о нём как о частном лице) было два человека: один добродушный для небольшого кружка ближайших своих друзей и для тех немногих лиц, к которым он имел особенное уважение, другой - заносчивый и задорный для всех прочих его знакомых». Александр Тиран - выпускник, как и Лермонтов, юнкерской школы 1834 года, оставил воспоминания, в которых говорится, что Лермонтов умел «тиранить» не только однокашника по фамилии Тиран, но многих других: «...был дурной человек: никогда ни про кого не отзовётся хорошо; очернить имя какой-нибудь светской женщины, рассказать про неё небывалую историю, наговорить дерзостей - ему ничего не стоило. Не знаю, был ли он зол или просто забавлялся, как гибнут в омуте его сплетен, но он был умён, и бывало ночью, когда остановится у меня, говорит, говорит - свечку зажгу: не чёрт ли возле меня? Всегда смеялся над убеждениями, презирал тех, кто верит и способен иметь чувство... Да, вообще это был "приятный" человек!»

Как ни странно, Николай Мартынов - тот самый, что застрелил Лермонтова на дуэли, отзывался об убитом в целом неплохо: «Беспристрастно говоря, я полагаю, что он был добрый человек...» Но далее он поясняет - где же скрывалась эта доброта, под какими наслоениями: «Свет его окончательно испортил. Быв с ним в весьма близких отношениях, я имел случай неоднократно замечать, что все хорошие движения сердца, всякий порыв нежного чувства он старался так же тщательно в себе заглушать и скрывать от других, как другие стараются скрывать свои гнусные пороки». Это наблюдения Мартынова, которому можно было бы не доверять, если бы похожие слова не произносили и другие, в том числе близкие друзья.

Не трудно представить, на какие обидные шутки был способен Лермонтов. Про Фаддея Булгарина он написал: «Россию продаёт Фадей // Не в первый раз, как вам известно, // Пожалуй он продаст жену, детей // И мир земной и рай небесный, // Он совесть продал бы за сходную цену, // Да жаль, заложена в казну». Остроумно, точно и безжалостно.

Нет сомнений, что Лермонтову нравилось, когда в нём видели нечто демоническое. Не случайно же сразу в нескольких воспоминаниях упоминается его сардоническая (язвительная, презрительная) улыбка. Он её не то что не скрывал, а наоборот - демонстрировалКультивировал. Великий князь Михаил Павлович однажды сказал: «Были у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился русский Демон, значит, нечистой силы прибыло. Я только никак не пойму, кто кого создал: Лермонтов ли - духа зла или же дух зла - Лермонтова?» Думаю, с точки зрения Лермонтова, это была несомненная похвала. Он старался производить такое впечатление, и произвёл. Маска к нему приросла. За тот же демонически-романтический образ ценили его и читатели. Не только современники, но и последующие поколения. Он казался декадентом «золотого века» (« Печальный Демон, дух изгнанья, // Летал над грешною землей...»)

«Печорин есть один только призрак, отброшенный на нас Западом»

Занятно, но не то что внутренний мир, но и внешность Лермонтова описывали по-разному. Некоторые специально отмечали, что портреты совершенно не похожи на человека, которого звали Михаил Юрьевич Лермонтов. Тот, кто был на портретах, больше напоминал некоего вымышленного поэта-романтика. Того, кто мог бы написать «Мцыри», «Демона» и «Парус».

«Сколько ни видел я потом его портретов, ни один не имел с ним ни малейшего сходства, все они писаны были на память, и никому не удалось передать живьем его физиономии, - вспоминал Корнилий Бороздин. - Но из всех портретов Лермонтова приложенный к изданию с биографическим очерком Пыпина самый неудачный. Поэт представлен тут красавцем с какими-то колечками волос на висках и с большими, вдумчивыми глазами, в действительности же он был, как его метко прозвали товарищи по школе, «Маёшка», то есть безобразен».

Безобразие, судя по воспоминаниям разных людей, прежде всего, относилось к непомерно большой голове. На портретах она обычных размеров. Это уже канон. С изображениями Петра I когда-то произошло противоположное. Голова у него была на редкость маленькая, но по портретам и памятникам, если не считать памятник авторства Михаила Шемякина, этого не скажешь.

На большую голову Лермонтова обращали внимание часто. Большую по сравнению с его маленьким ростом. У Ивана Панаева сказано: «Он был небольшого роста, плотного сложения, имел большую голову, крупные черты лица, широкий и большой лоб, глубокие, умные и пронзительные чёрные глаза...»

Но внешность для писателя не столь важна. Он не артист. Гораздо важнее, какое впечатление производят его произведения. Часто бывает так: при жизни будущего классика недооценивают. Нельзя сказать, что Лермонтова недооценивали. Но в полной мере славы он не вкусил. Не успел. Его лучшее произведение - роман «Герой нашего времени». Печатать его в журнале «Отечественные записки» Лермонтов начал ещё до того, как закончил - с марта 1839 года. Жить оставалось недолго. Цензурное разрешение на первое отдельное издание романа он получил в феврале 1840 года.

Критик Степан Шевырёв в журнале «Москвитянин» задел автора «Героя нашего времени», хотя начал с похвал: « По смерти Пушкина ни одно новое имя, конечно, не блеснуло так ярко на небосклоне нашей словесности, как имя г-на Лермонтова. Талант решительный и разнообразный, почти равно владеющий и стихом и прозою...». Из цитат, обычно приводимых литературоведами, кажется, что это была разгромная рецензия («Печорин, за исключением его апатии, которая была только началом его нравственной болезни, принадлежит миру мечтательному, производимому в нас ложным отражением Запада. Это призрак, только в мире нашей фантазии имеющий существенность»). В действительности, влиятельный критик Шевырёв, чьи лекции молодой Лермонтов когда-то посещал, не лукавил, предлагая «подробный и искренний разбор "Герою нашего времени", как одному из замечательнейших произведений нашей современной словесности».

Роман Шевырёву понравился. Но не понравился Печорин. Он его несколько раз именует призраком (« Печорин не имеет в себе ничего существенного относительно к чисто русской жизни, которая из своего прошедшего не могла извергнуть такого характера. Печорин есть один только призрак, отброшенный на нас Западом, тень его недуга, мелькающая в фантазии наших поэтов, un mirage de loccident (западный призрак [фр.]». Главный герой не нравится ему настолько же, насколько Шевырёву не нравится Запад («Потому-то мы во сне своём, в этом страшном кошмаре, которым душит нас Мефистофель Запад, кажемся сами себе гораздо хуже, нежели мы на деле»). Лермонтова такой отзыв задел настолько, что он счёл нужным ко второму изданию написать специальное предисловие, где поспорил с критиками.

Но все эти споры не свидетельствуют, что Лермонтова не признали. С Пушкиным его сравнивали и поклонники, и недоброжелатели. Если ставили всё же ниже Пушкина, то только потому, что считали: Лермонтов пика ещё не достиг - слишком молод. Чаще всего, это была не разгромная критика и тем более не гонения. Даже Гоголь, не любивший его стихи, хотя и после смерти Лермонтова, но похвалил: «В нём слышатся признаки таланта первостепенного; поприще великое могло его ожидать, если бы не какая-то несчастная звезда, которой управление захотелось ему над собой признать».

«Козёл отпущения всей русской литературы - Лермонтов»

«Громить» Лермонтова начали спустя много лет после смерти, когда он уже был включён в список безусловных классиков.

Одним из самых язвительных прижизненных критиков романа «Герой нашего времени» оказался Степан Бурачок - основатель журнала «Маяк». Его рецензия больше напоминает фельетон. Книга ему показалась легкомысленной и нежизненной: «...ни одна строчка не успокоит вашего сердца. Все это практически почерпнуто в современных образцах легкого чтения... Ванька Каин и тот, бывало, зарежет человека и мучится совестью, а у этих господ и госпож совести будто вовсе не бывало». Литературный критик посчитал характер главного недостоверным: «...тут герой точно доска: к доске прибита мыслительная машинка; машинка вертится по ветру, а внутри ничего не отдается - ни разум, ни чувство, ни совесть. Это психологически невозможно».

После смерти Лермонтова ругать не стеснялись. Фёдор Достоевский в очерке «Пушкин, Лермонтов и Некрасов» высказался: «В самом деле, во всех стихах своих он мрачен, капризен, хочет говорить правду, но чаще лжёт и сам знает об этом и мучается тем, что лжёт, но чуть лишь он коснётся народа, тут он светел и ясен. Он любит русского солдата, казака, он чтит народ...» В общем, всё плохое заимствовано у западной литературы, а всё хорошее - у русского народа.
В наше время Лермонтов - это такой солдат, которого бросают с войны на войну. Его по-прежнему используют в информационной войне против Запада и «продажных либералов». И это не только цитаты из речи Путина или выступлений «патриота» Николая Бурляева.

Владимир Бондаренко целую книгу для «ЖЗЛ» соответствующего содержания о Лермонтове написал. Там упомянут безбожник Ницше («Ещё задолго до Ницше Михаил Лермонтов выковывал в России своего, русского сверхчеловека»). Эта мысль Бондаренко основывается, разумеется, на нашумевшей лекции философа Владимира Соловьёва, произнесённой 17 февраля 1899 года в пользу Комитета общества для пособия слушательницам педагогических курсов и женского педагогического института. В ней Соловьёв назвал Лермонтова предвозвестником отвратительного ему ницшеанства. Бондаренко, напротив, «русский сверхчеловек» нравится. Он же ведь русский, а не немецкий. Идеальный русский это и есть сверхчеловек.

Владимир Соловьёв сто с лишним лет назад с «западной гадиной» предпочитал бороться иначе. Заходил с другого фланга. Его лекция, после смерти Соловьёва опубликованная как статья, переполнена высказываниями о Лермонтове. Мы читаем о непрерывной цепи «злокачественных поступков» Лермонтова, о «человекоубийственной лжи», о «демоне нечистоты», о том, что «в его душе завелось целое демоническое хозяйство» и, как апогей: «порнографическая муза Лермонтова - словно лягушка, погрузившаяся и прочно засевшая в тине»...

Соловьёв напоминает, что озлобленностью Лермонтов отличался с детства: «В саду он то и дело ломал кусты и срывал лучшие цветы, усыпая ими дорожки. Он с истинным удовольствием давил несчастную муху и радовался, когда брошенный камень сбивал с ног бедную курицу. Было бы, конечно, нелепо ставить всё это в вину балованному мальчику. Я бы и не упомянул даже об этой черте, если бы мы не знали из собственного интимного письма поэта, что взрослый Лермонтов совершенно так же вёл себя относительно человеческого существования, особенно женского».
Самое лучшее средство - прочесть сразу же после Соловьёва статью «Лермонтов, поэт сверхчеловечества» Дмитрия Мережковского, написанную в 1908-1909 годах. Это ответ Владимиру Соловьёву. Мережковский иронизирует: «Казнь совершилась, раздавлена «ядовитая гадина», лучезарному Аполлону-Пушкину принесён в жертву дионисовский чёрный козёл - козёл отпущения всей русской литературы - Лермонтов».

Но в этой статье есть и многое другое, кроме иронии. Например, ставшее почти афоризмом высказывание: «Пушкин - дневное, Лермонтов - ночное светило русской поэзии».

Мережковский рассказывает, как в 12-13 лет для собственного удовольствия учил его наизусть и тщательно переписывал «Мцыри» в золотообрезную тетрадку, и ему казалось, что эти стихи он сам сочинил. «Пушкина я тогда не любил: он был для меня взрослый, - написал Мережковский. - Лермонтов такой же ребёнок, как я». Думаю, что по этой же причине, не давая себе отчёта, многие в детстве и юности предпочитали Лермонтова другим авторам - «взрослым».

«Облитый горечью и злостью»

О нём говорили: «Можно удивляться, но любить его нельзя». Но это была неправда. И удивлялись, и любили... Хотя и ненавидели тоже.

Михаил Лермонтов был человек неординарный. И не только в литературе. О каком ещё русском литературном классике могли написать такое: «В юношеских работах Лермонтова заметно влияние Рембрандта, особенно в акварельных портретах, где применена рембрандтовская система светотеневых контрастов»?

Мы знаем 13 картин Лермонтова, выполненных маслом на холсте, на картоне и на дереве. Добавляем к этому более 40 акварелей и более 300 рисунков и набросков. Много.

Самое бесспорное произведение - на бумаге. Но это не акварель, а роман «Герой нашего времени». Его до сих пор считают одним из самых сильных во всей русской прозе. Хотя и по «Герою...» критика тоже прошлась.

Со стихами намного сложнее. Их было проще и любить, и критиковать. Есть даже мнение, что писать стихи Лермонтов не очень любил и делал это скорее вынуждено.

В «Сказе для детей» у Лермонтова написано: «А сам стихов давно я не читаю // - Не потому, чтоб не любил стихов, // А так: смешно ж терять для звучных строф // Златое время...» Не читаю, но «люблю марать шутя бумаги лист летучий...»

У Вайля и Гениса была целая стройная теория противопоставления Лермонтова-прозаика и Лермонтова-поэта. Дескать, он всю жизнь старался писать прозу, но вынужден был сочинять стихи, потому что поэзия ценилась намного выше. Не в денежном отношении, а по существу. И Лермонтов послушно рифмовал. Часто пользовался дежурными рифмами. Тем не менее, он «в стихи не помещался». Не был гармоничен, тяготел к хаосу, поэзии противопоказанному.

Самая главная претензия к его стихам - штампы, которых он не стыдится. Как сказано в «Родной речи», бывало, что «концентрация штампов - пародийная»: миг - чудный, пир - шумный, мечтатель - молодой, душа - безмолвная, тайник - души, даль - туманная... Так было писать положено, и он это делал. Когда поэтический текст препарируется таким образом, то результаты кажутся очень убедительными. Но потом откроешь том стихов, и окажется, что штампы оттуда грудой не выпадают. Лермонтов, несмотря на отсутствие гармонии в душе, поэт был первоклассный.

И упрёки, что его поэзия - сплошные заимствования, верны лишь отчасти. Он пользовался готовыми формами, но этим не ограничивался. Если бы не написал «Героя нашего времени» - всё равно бы оказался в русской литературе в первых рядах.

Но противоречий, конечно, в нём хватало. Панаев писал: «Лермонтов хотел слыть во что бы то ни стало и прежде всего за светского человека и оскорблялся точно так же, как Пушкин, если кто-нибудь рассматривал его как литератора. Несмотря на сознание, что причиною гибели Пушкина была, между прочим, наклонность его к великосветскости (сознание это ясно выражено Лермонтовым в его заключительных стихах «На смерть Пушкина»), несмотря на то что Лермонтову хотелось иногда бросать в светских людей железный стих...»

И не только Панаев на это указывал. Некоторые даже утверждали, что именно свет Лермонтова испортил. Он над ним издевался, но в то же самое время поддавался ему, и по этой причине злился. «Облитый горечью и злостью... - он никак не мог отрешиться от светских предрассудков, и высший свет действовал на него обаятельно». От этой светской среды бежал («прощай, немытая Россия») за «кавказскую стену» и, как описывали очевидцы, мог там, на войне, подолгу не мыться, выглядеть как туземец. Диковатый Восток был для него чем-то первозданным и поэтому настоящим.

Но он же в юности написал: «На запад, на запад помчался бы я, // Где цветут моих предков поля, // Где в замке пустом на туманных горах // Их забвенный покоится прах». Тема побега была актуальна всегда. На Запад ли, на Восток ли...

Друг Пушкина Плетнёв в 1845 году, в годовщину смерти Лермонтова, написал В. Коптеву«О Лермонтове я не хочу говорить потому, что и без меня говорят о нём гораздо больше, нежели он того стоит. Это был после Байрона и Пушкина фокусник, который гримасами своими умел толпе напомнить своих предшественников. В толпе стоял К(раевский). Он раскричался в Отеч. Зап., что вот что-то новое и, следовательно, лучше Байрона и Пушкина. Толпа и пошла за ним взвизгивать тоже. Не буду же я пока противоречить этой ватаге, ни вторить ей. Придёт время, и о Лермонтове забудут, как забыли о Полежаеве» („Рус. Арх." 1877 г., ,N° 12, стр. 365).

Что ж, прошло время. О Полежаеве забыли. Но о Лермонтове - нет. Это не значит, что его понимают верно. Но о нём хотя бы помнят и даже спорят до сих пор. В Пскове его именем названа всего лишь маленькая улочка, но это ничего не значит. Лермонтов, вопреки, высказыванию Полетаева, фокусником не был.

Фокусников больше напоминают те, кто жонглирует фактами его биографии, приспосабливая их к современным политическим веяниям.

«Как червь, к душе твоей я прилеплюсь»

Об этом уже упоминалось в «ПГ», когда пришлось писать о Марьям Вахидовой и Александре Чеченском. В своих публикациях русского поэта Михаила Лермонтова Марьям Вахидова именует Лермонтовым-Таймиевым. Г-жа Вахидова внимательно изучила творчество Лермонтова. Особое её внимание привлекли строки:«...Но если, если над моим позором // Смеяться станешь ты // И возмутишь неправедным укором // И речью клеветы // Обиженную тень, - не жди пощады; // Как червь, к душе твоей // Я прилеплюсь, и каждый миг отрады // Несносен будет ей...»

Любой другой исследователь не нашёл бы в этих строках лермонтовского стихотворения «Настанет день - и миром осужденный...» никаких признаков того, что автор - чеченец. Но только не Марьям Вахидова. Она видит текст насквозь. «Представим себе, - пишет она, - что это стих - его отклик на «весть кровавую» о гибели Бейбулата 14 июля 1831 г., которую толпы людей в России восприняли как победу над Чечней. И вот в эту минуту Л. понимает, что может настать тот день, когда и его, как сына мятежника, мир осудит, он станет чужим для всех и презренным». Весь научный подход Марьям Вахидовой основан на двух словах: «Представим себе». В общем, автор делает вывод, что Михаил на самом деле не Юрьевич, а Бейбулатович. Михаил Бейбулатович Лермонтов-Таймиев. «Но что ему суд этих людей, - сообщает она потрясённым читателям, - главное, чтобы та, которой он доверился, рассказав о тайне своего происхождения, «речью клеветы» не оскорбила «обиженную тень». Смерть Бейбулата дала ему толчок проиграть всю ситуацию с тайной своего рождения, но даже тогда он понимает, что НИКТО не должен знать об этом!»

Никто не должен знать об этом, кроме Марьям Вахидовой. Её не проведёшь. Её вольный подход относится не только к именам, но и к датам. Она считает, что Лермонтов родился не в 1814 году, а в 1811 году. Так ей удобнее.

Есть такая категория «исследователей»: мистификаторы. Они, в отличие от «исследователей-разоблачителей», не подвергают сомнению тексты писателей, предпочитая манипулировать биографическими данными. Чем нелепее предположение, тем громче обсуждение. Марьям Вахидова, по понятным причинам, «превратила» Лермонтова в чеченца. Автор, называющий себя Моше Надир, выбирает поэту другого отца: «...можно считать доказанным, что поэт родился смуглым и черноглазым. Поскольку его родители были оба бледнолицыми и светлоглазыми, то это обстоятельство само по себе могло породить в душе отца ревнивые подозрения, которые в дальнейшем, обрастая подробностями, могли привести к распаду семьи. Юрий Петрович Лермантов был лишь юридическим отцом поэта Михаила Юрьевича Лермонтова...» Как и у израильского филолога Савелия Дудакова, это такой не слишком изящный заход к тому, чтобы назвать подлинного отца - еврея (по версии Дудакова - французского еврея доктора Ансельма Леви).

Моше Надир (Исаак Райз) умер в 1943 году, а в его статье упоминается книга Ираклия Андронникова «Лермонтов» («Любопытно отметить, что в своей книге "Лермонтов", изданной в 1951 году, г-н Андроников не опровергает приведённое свидетельство Л.Ф.Тирана. Он "скромно" молчит об этом...»). Несколько раз в этой же статье упомянуто КГБ, хотя эта аббревиатура появилась только в марте 1954 года. Очередная мистификация. Причём, доказывая то, что Лермонтов - чеченец, Марьям Вахидова тоже ссылается на того же Андронникова, как и «Моше Надир». Если бы даже Ираклий Андроников всё это и утверждал, то он последний человек, которому можно доверять.

К тому же, был ещё и старинный, с 1920-х годов, приятель Ираклия Андронникова академик Виктор Мануйлов. Вначале 1960-х Виктор Мануйлов начал составлять Лермонтовскую энциклопедию: «Под крышей Пушкинского дома он создал небольшой лермонтоведческий заводик, готовивший статьи и справки по всему кругу знаний - текстологические, исторические, географические, искусствоведческие, биографические». В 1973 году он втайне написал статью «Лермонтов ли Лермонтов?» (опубликована она только в 2000 году как приложение к книге Владимира Захарова «Загадка последней дуэли»), где рассказывается, как летом 1936 года из села Лермонтово (бывшие Тарханы) в Музей изящных искусств в Москве (ныне Пушкинский) пришло письмо от подростка А. С. Аббакумова: «Прошу обратить внимание на то, что по рассказу старой бабушки, которой уже 114 лет... она рассказывает, что правильная фамилия М. Ю. Лермонтова не Лермонтов. Действительно, что она жила у попа в прислугах. Последний ей рассказывал, как бабушка (Елизавета Алексеевна Арсеньева. - В. М.) заставила его скрыть грех её дочери (...). Её дочь (...) была в положении от кучера в её имении. Но деспотическая помещица сосватала её с Юрием Петровичем Лермонтовым. Последний согласился жениться потому, что ему сулили имение. Но когда умерла мать поэта, то Ю. П. Лермонтов отказался воспитывать Мишу, и он воспитывался у бабушки».

Выстраивается целый ряд потенциальных отцов Лермонтова: чеченец Таймиев , еврей Леви, безымянный кучер... Кто угодно, лишь бы не Юрий Петрович... Фарс, водевиль... Совсем не в духе Лермонтова.

Такова уж участь классиков. Их популярностью пользуются. К ним пристраиваются. Их присваивают. В одном из интервью Захара Прилепина, в то время воевавшего в Донбассе, спросили: «Лермонтов тоже был бы сейчас с вами?» Прилепин ответил: «Безусловно, конечно. У Лермонтова никогда не случалось припадков ложного гуманизма».

Так что сегодня Михаила Юрьевича записали в патриоты «ДНР-ЛНР» и пытаются втиснуть в рамки между мёртвым Моторолой и мёртвым же Гиви.

***

У Мережковского в очерке о Лермонтове говорится, что первоклассных бунтарей в русской литературе было много: Пушкин, Гоголь, Достоевский Толстой... Но все они бунтари - смирившиеся, и только один бунтовал до конца (не успел смириться, потому что слишком рано погиб?)

Если бы Лермонтову сегодня надо было вызвать кого-нибудь на дуэль, то выбор у него был бы необычайно широкий.

22.

ТРИУМФАЛЬНОЕ ШЕСТВИЕ
(«Городская среда», 2019 г.)

После революции 1917 года Горький примерно половину времени провёл в большевистской России, а половину - в фашистской Италии (Муссолини пришёл к власти в 1922 году). Горький разрывался между коммунизмом и фашизмом. И то, и другое было привлекательным и вселяло надежду. Жертвы его не пугали. Главное, чтобы они были оправданы. Горький научился оправдывать...

Фашизм Горькому нравился значительно меньше, чем коммунизм. Хотя бы потому, что до коммунизма СССР было ещё далеко.

 В фашистской Италии за Горьким присматривали, но работать и жить не мешали. Когда он приезжал в СССР, за ним тоже присматривали. Здесь он был не один из многих писателей, а самый первый. Таков был его статус. От него требовалось не только сочинять «правильные» книги, но выступать на собраниях, писать идеологически выверенные статьи для главных советских газет. По сути, Горький выполнял ту же роль, что сегодня выполняют в России СоловьёвКиселёв и прочие.

А потом он, как и сейчас Соловьёв, отправлялся в тёплую Италию и жил там.

Он предпочитал жить на Западе не только из-за климата. Сколько угодно свидетельств, что Горький с отвращением относился к крестьянской России. А так как крестьянство составляло тогда в России абсолютное большинство, то предпочитал писать о России издалека.

В то же время жизнь в Европе его тоже переставала радовать. 21 июля 1925 года он написал Ромену Роллану«Европа - в судорогах и теряет былую уверенность в своём культурном престиже».

Культ личности Горького в СССР сложился ещё при его жизни. Нижний Новгород переименовали в Горький 7 октября 1932 года, то есть за четыре года до смерти писателя. Так что в СССР ему становилось жить приятнее.

В СССР он тоже не стеснялся критиковать. Его выступления опубликованы. Важно понимать, что любое его критическое слово могло обернуться большими неприятностями. Всё-таки, критиковал не просто писатель, а соратник Сталина и Ягоды...  Он высказывался на разные темы, в том числе и на те, в которых плохо разбирался. «В картине "Юность Максима" - говорил Горький, -  автор-режиссёр, - не знаю кто, - не имея достаточного представления о подпольной работе, допустил немало фактических ошибок...» Вроде бы мог для начала хотя бы выяснить, кого он ругает, но он к тому времени был не совсем человек. Его именем назван огромный город. По рекам и морям ходят суда и корабли, названные его именем. По стране раскатывает поезд с тем же названием...

Советская пропаганда вылепила из Горького эдакого сентиментального старика - дедушку-добряка с пышными усами. И даже те, кто позднее отзывался о Горьком отрицательно, часто находились в плену такого стереотипа. Дедушка с пышными усами выглядел наивным и даже глуповатым.

В действительности он был скорее циник и прагматик.

Сразу же после Октябрьской революции Горький позволил себе критиковать советскую власть за бессмысленную жестокость. Ключевое слово здесь «бессмысленную». Он ведь был прагматик, умел хорошо играть в шахматы и видел на несколько ходов вперёд. Горький понимал, что чрезмерная жестокость способна оттолкнуть от революционеров огромную часть граждан.

«Пора воспитывать в самих себе чувство брезгливости к убийству, чувство отвращения к нему», - написал он в те революционные годы.

Но дело в том, что сам он к убийствам брезглив не был.

Чаще всего, характеризуя Горького, неплохо знавшие его люди называли его главную черту - двойственность. Словно существовало два Горьких. Один - мирный и сентиментальный, а другой - воинственный и безжалостный. Он умел быстро меняться. Отчасти это следствие того, что большой драматург был к тому же и неплохим артистом. Но имелись и другие причины такой двойственности.

Как прагматик он чувствовал конъектуру.  Он знал, какие границы нельзя переступать. Он смело высказывался тогда, когда понимал, что его за эту смелость сильно не накажут (или не накажут вообще).

В «Несвоевременных мыслях» он сетовал: «Наша страна велика, обильна естественными богатствами, но мы живём грязно и несчастно, как нищие. Наши силы истощает, забивая нас, каторжный и бестолковый труд: мы работаем бестолково и плохо, потому что мы невежественны. Мы относимся к труду так, точно он проклятие нашей жизни, потому что не понимаем великого смысла труда, не можем любить его». 

Похожие мысли он многократно высказывал и раньше, до революции. По этой причине он и предпочитал жить за границей.

Однако что произошло в начале 30-х годов? Казалось бы, когда десятки тысяч людей насильно отправлялись на «стройки коммунизма», то каторжного и бестолкового труда стало только больше (огромное число заключённых просто не доживало до освобождения). Но Горький не то что не бил тревогу, но наоборот - расточал слова восхищения.

Говорят, будто старика обманывали. Если бы он узнал  истинное положение дел, то будто бы молчать не стал. Более того, распространена версия, что Сталин его, в конце концов, убил - за критику.

Но гораздо правдоподобнее кажется другое объяснение: Горький не считал сталинские жертвы бессмысленными. Труд в ГУЛАГе не казался ему бестолковым. Идея перевоспитания, в том числе насильственного, ему была близка с юности. С какой стати он стал бы менять свою позицию?

Сталина Горький знал не так долго и близко, как Ленина. Но именно Сталин, похоже, оказался ему ближе по духу.

Разница между Сталиным и Лениным не так велика, но она есть. Ленин - идеолог и трибун, Сталин - практик и мастер закулисных интриг. Горький мог себе позволить спорить с Лениным потому, что государство тогда только строилось.  К тридцатым годам, при Сталине, государственный строй уже оформился. Время споров закончилось. От власти отлучались даже такие фигуры как Троцкий. Поэтому Горький предпочитал помалкивать, а если заступался, то только за конкретных лиц. В классовой борьбе он всецело был на стороне Сталина. И не потому, что Сталин мог отомстить, а потому что писатель №1 видел: вождь расправляется с самыми ненавистными для Горького людьми и целыми классами. То, что не удалось по разным причинам Ленину, удалось Сталину.

Горький смертельно и всю жизнь ненавидел крестьян и мещан. Ленинский НЭП позволил и тем, и другим сохраниться. Горький не мог этого простить и предпочёл уехать подальше - в фашистскую Италию. Но когда НЭП свернули, и прошла коллективизация, то СССР стал привлекательнее Италии.

То же самое можно сказать и о культуре. В двадцатые годы в СССР существовала относительная свобода. Разные течения, дискуссии... Горькому же хотелось порядка. Он стремился к созданию колхозов не только в деревнях. И он, вернувшись, успел создать огромный писательский «колхоз» - Союз писателей СССР.

23.

СОЛОВЕЙ-РАЗБОЙНИК
(«Псковская губерния», 2019 г.)

Его талант был основан на большой нелюбви. Он хотел переизобрести человека и по-настоящему изменить мир

Улица Максима Горького появилась в Пскове в 1949 году. До этого она называлась Интернациональная, Предтеченская, Княже-Владимирская, Продольная. Улица Горького в Пскове - это ближнее Завеличье. Напротив, на другом берегу, Псковский кремль. Начинается она с древнего - ХII века - собора Иоанна Предтечи (отсюда и одно из её прежних названий) и заканчивается через 2,5 километра на дамбе. Горький, он же Алексей Максимович Пешков, никакого отношения к этой улице и к этому городу не имел, но так было положено: именем Горького по всему Советскому Союзу называли улицы, посёлки, города, колхозы, заводы, железные дороги, самолёты, корабли, поезда, драматические театры, трудовые колонии, школы, вузы, дворцы культуры, жилые районы, парки культуры и отдыха, библиотеки, станции метро, водохранилища, санатории...

«Они хотят примирить мучителя и мученика... Это - преступная работа»

Сотни авторов пытались и всё ещё пытаются ответить, почему именно Максим Горький стал так безумно популярен в начале ХХ века. Не только в России, но и в других странах. Думаю, что главная причина в том, что Горький был автором ХХ века. Большинство его современников по-прежнему оставались авторами ХIХ века. Тот же многолетний знакомый Горького Иван Бунин. Бунин был наследником русских классиков предыдущего столетия. Горький же с легкостью «преодолел» этих классиков. Это было осознанное решение, основанное на отвращении. В этом смысле у Горького есть несомненный наследник - Эдуард Лимонов. Своё отношение к русской литературе ХIХ века Лимонов сформулировал в статье «Трупный яд XIX века». Похожие мысли задолго до него - в статье «Заметки о мещанстве» в большевистской газете «Новая жизнь» в 1905 году - высказал Горький.

«Толстой и Достоевский, - писал Горький. - Они оказали плохую услугу своей тёмной, несчастной стране...» Досталось и Тургеневу, и Тютчеву... Главная горьковская претензия - их мещанство: «Одно из свойств мещанской души - раболепие, рабье преклонение перед авторитетами... Я не занимаюсь критикой произведений этих великих художников, я только открываю мещан. Я не знаю более злых врагов жизни, чем они. Они хотят примирить мучителя и мученика... Это - преступная работа».

Горький казался ниспровергателем авторитетов. Он превратился в поп-звезду. Люди, знавшие его хорошо, рассказывали, как он менялся на публике. Так сказать, надевал пролетарскую маску. В частных же разговорах он мог быть совсем другим. Он создал образ антимещанского писателя, живущего не прошлым, а будущим. Хороший драматург (а Горький им был) должен быть хотя бы немного артистом.

«Наиболее уродливые формы отношения мещанства к народу сложились в нашей нелепой стране, - ставил Горький диагноз не только стране, но и русской литературе. - Вероятно, на земле нет другой страны, где бы командующие классы говорили и писали о народе так усердно и много, как у нас, и уж, наверное, ни одна литература в мире, кроме русской, не изображала свой народ так приторно-слащаво и не описывала его страданий с таким странным, пороскошное зеркало русской литературы почему-то не отразило вспышек народного гнева - ясных признаков его стремления к свободе. Она изображала нам Калиныча и Хоря, героя "Муму", Касьяна, Антона Горемыку, Платона Каратаева, дедушку Якова и Мазая, Акима во "Власти тьмы" и бесконечную вереницу иных мудрых, но косноязычных и немых людей...»

Фактически, Лимонов через много лет лишь повторил основные мысли Горького. Лимонов писал: «Россия потребляла Чехова, Толстого, Пушкина, Достоевского в лошадиных дозах, именно поэтому мы - отсталая, терпящая поражение за поражением держава... декабристы, перешедшие в анекдоты, Белинские, Катковы, шоколадный карлик Пушкин, дура Натали Гончарова, апатичные резонеры «Вишневого сада», гусары, корнеты, разночинцы, даже Базаров - болтуны, извергающие тонны слов, не могли никого совратить, приобщить к крамоле, потому поощрялись...»

Многие писатели ХХ века стремились изжить слабохарактерность книжных героев. Более того, они хотели стереть границу между литературой и жизнью. Они стремились не только описывать лишённого сентиментальности нарождающегося сверхчеловека, но и выращивать его в реальной жизни. Для этого нужны были сильнодействующие средства: войны, революции, всяческие потрясения. Это была попытка заменить «устаревший» «реакционный» гуманизм чем-то противоположным.

«Были ноты прото-фашизма в раннем Максиме Горьком»

Горький, конечно, не Пушкиным вдохновлялся, а Ницше. Современникам это было очевидно. Современники видели не совсем того Горького, к которому привыкли мы. Даже сочетание «Максим Горький» не всем казалось правильным (псевдоним «М. Горький» появился в 1892 году). «Насколько мне помнится, Алексей Максимович никогда не именовал себя в печати Максимом Горьким, - вспоминал в главе «Живой Горький» Самуил Маршак. - Он подписывался короче: «М. Горький». «Откуда вы все взяли, что «М» - это Максим? - спросил Горький Маршака. - А может быть, это «Михаил» или «Магомет»?..»

Улица Магомета Горького - это совсем не то, что улица Максима Горького. А теперь представьте, что улица бы носила имя Иегудиила Хламиды (таков был ещё один псевдоним Алексея Пешкова). В 1969 году в СССР вышел художественный фильм «Невероятный Иегудиил Хламида» режиссёра Николая Лебедева. Пешкова-Хламиду сыграл Афанасий Кочетков.

Бывший народоволец, публицист и критик Михаил Гельрот ещё в начале прошлого века подробнейшим образом в статье «Ницше и Горький. Элементы ницшеанства в творчестве Горького» описал сходство этих авторов: «... ни Ницше, ни г. Горький ни на одно мгновение не обманывают себя насчёт характера того кумира, которому они поклоняются и о котором мы говорили выше: оба они, не меньше любого представителя любой формы пессимизма, знают, что колесница, в которой их кумир совершает своё триумфальное шествие, есть колесница Джагернаута... обоим им глубоко присуще восприятие действительной, реальной жизни, как процесса безжалостного, жестокого и глубоко безнравственного...»

Джаггернаут - это слепая непреклонная сила. Под колесницу с гигантской статуей индуистского божества Джагернаута (Джаганнатхи) бросались те, кто хотел вернуться из бездуховного мира в духовный. Для того чтобы преодолеть «мещанский» ХIХ век, надо было пойти на миллионные жертвы. Причём не только на страницах книг, но и в жизни.

На замену приходил «пролетарский» ХХ век и соответствующая ему пролетарская литература. Горький оказался её основоположником.

А на закате «пролетарского» века и пролетарской литературы национал-большевистский писатель Эдуард Лимонов окончательно приговорил «мещанскую» «слабохарактерную» русскую литературу: «Чехов - это извращение», «граф Лев Николаевич Толстой издевательски морализирует и раздувает банальнейшие коллизии жизни до размеров «Одиссеи» и «Илиады»», «Достоевский из своего опыта дрыгания в паутине христианства создал вторую часть «Преступления и наказания» и осквернил свою же книгу, начатую великолепно...» Иными словами, тюкнуть старушку-процентщицу и её сестру - это неплохо, а вот все рефлексии по этому поводу никуда не годятся.

Те, кто хочет создать сверхчеловека, должен сильно не любить человека. Это главное условие. Иначе человека не преодолеть. Горький долго преодолевал человека - и в своих героях, и в себе. Это было непросто, но он старался. С положительными героями у него сложно. В его лучшем и итоговом романе «Жизнь Клима Самгина», по сути, все герои отрицательные. Взрослые, дети... Чувство отвращениЯ не каждому писателю удаётся укротить и использовать во благо литературы. Горький это делать умел, хотя иногда срывался. Чувство отвращения к человеку и человечеству у него в разумных долях присутствует в большинстве произведений разных жанров.

И здесь важно понять, как относились к этому радикалы. В отношении к Горькому русские фашисты расходятся. Одни называли его «выродком» - за его хорошее отношение к евреям (Горький писал: «Я уже с самого детства питаю глубокую симпатию к евреям»). Но другие русские фашисты ценили в Горьком брезгливость, с которой он расставался с «проклятым прошлым». Им нравился оптимизм Горького по отношению к «новому человеку» - «сверхчеловеку», человеку действия. Лимонов это тоже признавал, когда написал в «Трупном яде...»: «В XX веке радостными писателями были Николай Гумилев и Владимир Маяковский. В них без труда находят сегодня начатки русского фашизма. Были ноты ницшеанства или если иначе - прото-фашизма в Леониде Андрееве, и в Ропшине-Савинкове, в раннем Максиме Горьком (он даже усы носил под Ницше, а персонажи его пьесы «На дне» пересказывают, не стесняясь, ницшеанские идеи). Но позднее на литературу надели намордник...»

По большому счёту, именно ранний Горький и вошёл в историю литературы. Поздние его произведения могут быть даже сильнее, но шум в читательских кругах они не производили. А вот ранние - гремели на всю Европу и Северную Америку. Борис Зайцев описал это так: «Невелик в искусстве, но значителен, как ранний Соловей-Разбойник. Посвист у него довольно громкий... раздался на всю Россию - и в Европе нашёл отклик».

«Он любил деньги - деньги его любили»

Любопытно, что «пролетарский писатель» Горький был очень богатым человеком, любившим роскошь. «Он любил деньги - деньги его любили», - как написал неплохо знавший его писатель Борис Зайцев. «Сам он, как раз вскоре после этого в газете своей "Новая жизнь" выпустил когти: произвёл погром Толстого и Достоевского ("М-мещане, знае-те ли..."), - говорил Зайцев. - На этих "мещанах" Максим Горький, переезжавший с просто хорошей квартиры на великолепную, из одного первоклассного отеля в другой - засел довольно надолго».

Горький был барин - не сравнить с большинством других русских писателей, в том числе дворянского происхождения. И когда Зайцев пишет: «Он терпеть не мог русский народ - особенно не любил крестьян», то не мешало бы добавить, что он вообще никакой народ не любил, и русский в том числе. В Горьком не было отдельно взятого русофобства.

Однако одной краской портрет Горького не напишешь. Все его ницшеанские идеи, во многом, следствие его же сентиментальности. Человеком он оказался не железным. Чрезмерная чувствительность у него и в книгах проявлялась. Не говоря уж о жизни.

«Грубые, мутные краски, сильный темперамент, нескромность, мудрование и сентиментализм - в соединении с яркой изобразительностью», - так говорил о своих юношеских впечатлениях произведений Горького Борис Зайцев. Заметьте - сентиментализм. Как ни старался Горький от него избавиться - он всё равно проступал. Это особенно заметно было в первые месяцы большевистской революции.

Горький с большевиками до революции 1917 года сотрудничал много лет, но когда те пришли к власти, восторга не испытал. Наоборот, довольно жёстко писал о новых порядках в прессе - пользуясь своим давним знакомством с Ульяновым (Лениным). Кому другому этого бы не простили, но Горькому такое позволялось. Он был уверен, что его не тронут. Более того, он считал, что большевики долго не продержатся, так что всерьёз заигрывать с ними необходимости нет.

В 1920 году, если верить Борису Зайцеву, Горький сказал ему: «Дело, знаете ли, простое. Коммунистов горсточка. А крестьян, как вам известно, миллионы... Миллионы! Всё предрешено. Это... непременно так будет. В мире не жить. Кого больше, те и вырежут. Предрешено. Коммунистов вырежут». Когда ты знаешь, что коммунистов всё равно вырежут, то невольно становишься смелее в выражениях.

Впрочем, задолго до голодного 1920 года Горький открыто отзывался о коммунистах почти с отвращением: «Владимир Ленин вводит в России социалистический строй по методу Нечаева - "на всех парах через болото"». («Новая Жизнь», № 177, 10(23) ноября 1917 года).

Но это была критика «правильного» революционера, критикующего «неправильных» революционеров. Горький почувствовал, что сверхчеловеком здесь и не пахнет. Он беспокоился за судьбу революции. Отсюда и его «Несвоевременные мысли», запрещённые в СССР много десятилетий. Он, по натуре западник (его статья 1915 года «Две души» лучшее тому доказательство), почувствовал, что большевики - сторонники азиатского пути. Он был сторонником железного порядка, а видел вокруг себя хаос.

«Они хладнокровно бесчестят революцию»

Горький в «Несвоевременных мыслях» кричал, бил тревогу: «И Ленин, и Троцкий, и все другие, кто сопровождает их к гибели в трясине действительности, очевидно убеждены вместе с Нечаевым, что "правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно", и вот они хладнокровно бесчестят революцию, бесчестят рабочий класс, заставляя его устраивать кровавые бойни, понукая к погромам, к арестам ни в чём не повинных людей...»

Он хотел новой России, а ему подсовывали старую, дурно пахнущую - с новой вывеской. Погромную Россию. Вместо «сверхлюдей» выковывались какие-то «недочеловеки». Это его всерьёз беспокоило.

Он смотрел на новую Россию и видел пародию на старую. Похоже, но хуже. Это было интересное наблюдение.

Много лет спустя Сталина начнут упрекать в том, что он реставрирует царскую Россию. А вот Горький увидел черты этой реставрации при раннем Ленине и при Троцком: «Развивается воровство, растут грабежи, бесстыдники упражняются во взяточничестве так же ловко, как делали это чиновники царской власти; тёмные люди, собравшиеся вокруг Смольного, пытаются шантажировать запуганного обывателя. Грубость представителей "правительства народных комиссаров" вызывает общие нарекания, и они - справедливы. Разная мелкая сошка, наслаждаясь властью, относится к гражданину как к побежденному, т.е. так же, как относилась к нему полиция царя».

Горький не только писал статьи, но по возможности помогал выживать знакомым и незнакомым людям. Заступался за тех, кто попал в большевистские застенки, затем искал для них работу, доставал продовольствие... Важную роль сыграл в том, что многие петроградские литераторы и художники смогли прожить самые голодные месяцы в Порховском уезде Псковской губернии - в бывшем имении князей Гагариных Холомки. Усилиями Корнея Чуковского и Мстислава Добужинского там был создан «Дом Искусств», в котором спасались Михаил ЗощенкоЕвгений ЗамятинВладислав ХодасевичВладимир ПястМихаил ЛозинскийОсип МандельштамСергей Радлов и многие другие.

В воспоминаниях Ходасевича есть описание, как, добираясь из Петрограда до Порхова, он сделал пересадку в Пскове. Дальше его не пускали. Но тут обнаружилось, что при нём есть документ с подписью самого Максима Горького.

«Во Пскове подпись Горького тоже мне помогла,- написал Ходасевич, - но совсем неожиданным образом...». Ему пришлось объясняться двумя чекистами, один из которых не поверил, что Горький - это человек. «Увидав подпись Горького, они мне объявили, что бумага подложная, а я дурак, потому что Максим Горький - не человек, а поезд, а человек такой если и был когда, так давно уже помер. Несмотря на серьёзность положения, я всё-таки засмеялся. Тогда и смешливый чекист тоже стал хохотать...».

В некотором смысле Горький действительно был не человек, а поезд. Возможно, таким образом, и должен выглядеть сверхчеловек. Железный и на полных парах мчащийся вперёд, в новую жизнь.

«Укрепили в сознании "улицы" её право на "самосуд"»

Горького добрым словом вспоминал и художник Владимир Милошевский. Он тоже добрался до Холомков. Но и там, в относительно сытом Порховском уезде, продовольственные пайки надо было добывать. «Добужинский и Корней Чуковский, - рассказывал Милашевский, - были нашими председателями. Перед властями они оба числились заместителями Горького. Бумажка за подписью Горького показывалась в исполкоме города Порхова... и они отпускали нам пайки - крупу, муку и махорку».

Странное дело, мечтавший о сверхчеловеке Горький в те голодные и кровавые времена взывал: «Будьте человечнее в эти дни всеобщего озверения!» Человечнее, а не сверхчеловечнее. Ему всё-таки казалось, что озверение - не тот способ, который приведёт к созданию нового общества. Ему хотелось победы настоящей, а не поддельной революции. Но, скорее всего, никакой другой революции быть просто не могло.

«Уничтожив именем пролетариата старые суды, г.г. народные комиссары этим самым укрепили в сознании "улицы" её право на "самосуд", - звериное право, - возмущался Максим Горький. - И раньше, до революции, наша улица любила бить, предаваясь этому мерзкому "спорту" с наслаждением. Нигде человека не бьют так часто, с таким усердием и радостью, как у нас, на Руси. "Дать в морду", "под душу", "под микитки", "под девятое ребро", "намылить шею", "накостылять затылок", "пустить из носу юшку" - всё это наши русские милые забавы. Этим - хвастаются. Люди слишком привыкли к тому, что их "сызмала походя бьют", - бьют родители, хозяева, била полиция...»

И чекисты тоже били, превзойдя в этом своих предшественников из царской охранки. Но поздний Горький был уже не столь суров к бьющим и убивающим (хотя за конкретных людей продолжал заступаться; например, за Михаила Булгакова в письме Сталину. Горький считал, что Булгакова надо не уничтожать, а перевоспитывать). Есть несколько объяснений, почему Горький превратился в идеолога репрессий. Одно из них заключается в том, что, вернувшись из Италии, на жестоких чекистов он взглянул другими глазами - как на чуть ли не единственных европейцев в дикой и ненавистной азиатской стране.

«Имеем ли мы право ненавидеть этих одичавших, неизлечимых дегенератов - выродков человечества...»

Его талант был основан на большой нелюбви. Он любил несуществующее и ненавидел окружающее. Он хотел переизобрести человека и по-настоящему изменить мир. Советский диссидент, публицист и литературовед Михаил Агурский считал, что его ненависть к русскому крестьянству даже сподвигла Сталина провести ускоренную коллективизацию. Будто бы это была горьковская идея. Индустриализация, символизировавшая прогрессивный Запад, должна была уничтожить азиатский деревенский уклад. В статье «Великий еретик» Агурский писал о Горьком: «По существу, он один из основателей советского общества, а не только тот, кто сформировал советскую литературу».

Думаю, что Агурский преувеличил влияние Горького на Сталина и на всю страну. Но Горькому такая мысль, наверное, понравилась бы. Только писателем он быть не мог и не хотел. Он стремился быть сверхчеловеком - преобразователем природы. Николай Валентинов (Вольский) в книге «Наследники Ленина» писал: «Когда Горький утверждал, что Россия - постылая Азия, гнусный Восток, он имел в виду, прежде всего, и более всего деревню». Жестокость гражданской войны в России Горький объяснял «зоологическим инстинктом собственника», присущим русскому крестьянину. Чтобы этот инстинкт побороть, нужна была зоологическая жестокость.

В общей сложности около пятнадцати лет Горький прожил в Италии. Ленинской России он предпочёл муссолиниевскую Италию, но вернулся в сталинский СССР. Фашистская Италия для него была всё же недостаточно тоталитарна - особенно юг с его крестьянством, где он жил. Италия была не слишком новаторской, в отличие от СССР с его индустриализацией и антикрестьянским многомиллионным размахом. Муссолини мелочился, а у Сталина был гигантский масштаб. Фашисты казались слишком мелкими. Бывший главный редактор социалистической газеты «Аванте» Бенито Муссолини не отменил даже частной собственности.

К тому же, Горького раздражало в Муссолини его стремление войти в пантеон гениальных писателей. Пьесы Муссолини тогда ставились по всей Европе - в Париже, Риме, Милане, Риге... В рижском Театре русской драмы в 1931 году пьесу «Сто дней» о Наполеоне поставил российский эмигрант Рудольф Унгерн. Угодливые критики приравнивали произведения Муссолини (пьесы и роман) к трагедиям Шекспира и операм Вагнера. Горького, знавшего толк в драматургии, это возмущало. В ноябре в письме из Сорренто Горький с радостью доложил Сталину, что Муссолини «написал пьесу "Наполеон", её поставили в Париже, успеха - не имела».

Отношения СССР и фашистской Италии были неплохие. Муссолини признал СССР в 1924 году. Пьесы Горького в Италии ставились. Русская актриса и режиссёр Татьяна Павлова в 1926-1928 годах поставила в Италии пьесы Горького «На дне» и «Фальшивая монета». В 1927 году в Италию приехал на гастроли МХАТ со спектаклем «На дне».

Несмотря на то, что некоторые горьковские публикации сегодня оцениваются как «фашизм в чистом виде», фашистом он не стал. Как и коммунистом. Правда, в РСДРП он всё вступил осенью 1905 года. Фашизм и коммунизм как учения были для него были малы. Он не укладывался в рамки.

Собрание сочинений Горького полно его публичных речей, произнесённых в тридцатые годы. Почти после каждой из них хочется процитировать Горького времён Октябрьской революции: «Будьте человечнее в эти дни всеобщего озверения!» Горький сыпал проклятиями направо и налево. Они были обращены как внешним, так и внутренним врагам.

 «Имеем ли мы право ненавидеть этих одичавших, неизлечимых дегенератов - выродков человечества, эту безответственную международную шайку явных преступников, которые, наверное, попробуют натравить свой "народ" и на государство строящегося социализма?- писал он в сентябре 1935 года, и его слова миллионными тиражами распространялись газетами «Правда», «Известия» и «Литературной газетой». - Подлинный, искренний революционер Союза Советских Социалистических Республик не может не носить в себе сознательной, активной, героической ненависти к подлому врагу своему. Наше право на ненависть к нему достаточно хорошо обосновано и оправдано».

Перед нами Горький, который успокоился и понял, что человек в подавляющем большинстве мерзок и порочен. Поэтому он считает вправе говорить: «И так же хорошо, так же основательно оправдана ненависть наша ко всем равнодушным, лентяям, пошлякам и прочим уродам, которые ещё живут и мелькают в нашей стране, бросая на спасительную для всего мира нашу светлую, чудодейственную работу серые, грязные тени пошлости, безразличия, равнодушия, мелкого жульничества, мещанского своекорыстия».

Это всё тот же Горький - из начала ХХ века. Борец с мещанством. Ему хочется продолжать революцию, но только «правильную» революцию. Революционную (сверхчеловеческую) ненависть он противопоставляет звериной: «Наша революционная, пролетарская ненависть к тем, кто создаёт несчастья и страдания людей, должна быть противопоставлена звериной, своекорыстной, больной ненависти мира капиталистов, загнивших от ожирения, осужденных историей на гибель».

Существует мнение, что даже его политические противники-литераторы были настроены к Горькому отнюдь не враждебно. Среди них часто приводят фамилию Бунина, с которым Горький был знаком с 1899 года. В действительности, Иван Бунин не раз высказывался о Горьком резко отрицательно. Особенно под конец жизни. Казалось бы, Горький к тому времени давно умер, но Бунин всё равно не мог успокоиться. В 1951 году он написал в письме Марку Алданову«Я только что прочёл - впервые - „Мои университеты" Горького. Это нечто совершенно чудовищное - не преувеличиваю! - по лживости, хвастовству и по такой гадкой похабности, которой нет равной во всей русской литературе!»

А теперь сравните с высказыванием Маршака: «Горький умел прощать людям многие слабости и пороки, - ведь столько людей перевидал он на своём веку, но редко прощал им ложь».

Думаю, Бунина смутила, прежде всего, разница между тем, что о своём детстве рассказывал ему сам Горький и тем, что он написал. Специалисты лучше объяснят, где была правда, а где вымысел. Но Бунин был абсолютно уверен, что многое Горький выдумал. Бунин настаивал, что никакой Горький не босяк, он родился «в среде вполне буржуазной: отец - управляющий большой пароходной конторы; мать - дочь богатого купца-красильщика...»

К тому же, на Бунина сильное впечатление произвело, как вёл себя Горький после возвращения в СССР. Поддержка сталинского курса явно сказалась на отношении к приятелю молодости. Георгий Адамович утверждал, что в 1952 году Бунин при нём сделал на портрете Горького в какой-то книге надпись: «Полотёр, вор, убийца». Для Бунина - человека временами очень резкого, грубого - подобные выражения были в порядке вещей. И всё же он называл убийцей не писателя Горького, а Горького - общественного деятеля. Для эмигрантов Горький времён революции был, по современным понятиям, правозащитником. А в тридцатые годы превратился в один из символов репрессивного государства.

«Отжил свой срок и обречён на гибель»

Заканчивая речь на совещании писателей, композиторов, художников и кинорежиссёров 10 апреля 1935 года Горький произнёс: «Нас, людей искусства, назвали "инженерами душ". Этот титул дан нам как аванс. Мы пока ещё не инженеры. Инженеры работают по плану...» Говорят, будто это был уже какой-то «переродившийся» Горький. Вряд ли. Писатели, работающие по плану - такое бы понравилось и молодому Горькому. Он же хотел быть непохожим на писателей предыдущего века.

Борис Парамонов позднюю публицистику Горького оценил так: «Это сплошной погром, проповедь насилия во имя культуры, ибо культуру Горький, этот культуртрегер-самоучка, понимал как борьбу с природой и её покорение, в том числе с природой самого человека...» И это лишнее доказательство, что в главном он не изменился. Воспевание ГУЛАГа - это не старческий маразм, не продажность и не следствие страха. «Овладеть силами природы, укротить их бешенство», - писал Горький в 1933 году в статье «О точке и о кочке». Это - идейное обоснование ГУЛАГа. Он рассуждал о «педагогическом опыте Беломорско-Балтийского канала». Горький написал: «Железная воля Иосифа Сталина, рулевого партии, превосходно справляется с уклонами от прямого курса...»

И всё же в историю Горький вошёл, прежде всего, как писатель, а не как певец «Беломоро-Балтийского канала». При жизни его обычно хвалили. Хотя, например, Юлий Айхенвальд в 1910 году написал: «Плоские афоризмы и притчи, которые сыплются у него решительно изо всех уст, тягучей канителью навязчивых назиданий переходят со страницы на страницу и этим вызывают чувство досады». Горького шесть раз выдвигали на Нобелевскую премию, но он её так и удостоился. И дело не только в недостаточном таланте. Без политики здесь тоже не обошлось. Хотя сегодня всё же важнее литературные достоинства и недостатки его произведений. «Его духовные чада беспрерывно и однообразно умничают, - безжалостно отмечал Айхенвальд. - Они слова в простоте не скажут, эти носители сентенций и тенденций, эти сосуды рассудочности, и потому не производят впечатления реальных людей. Горький не умеет жить...»

Возможно, его герои действительно были довольно искусственны, но зато Горький отлично умел жить в бытовом смысле. Он идеально приспосабливался к условиям. В СССР он окончательно вернулся только в мае 1933 года, Горкам-10 предпочитая жизнь в Сорренто. Но так и не дождался Нобелевской премии (её в 1933 году «перехватил» то ли его друг, то ли его враг Бунин). Но живя на Западе, антиевропейские статьи он публиковал регулярно, что было особенно пикантно, потому что поклонником западного образа жизни он оставался всегда. Однако обстоятельства требовали от него противоположного. Поэтому ещё в 1930 году он опубликовал в СССР в газете «Правда» статью, название которой стало нарицательным: «Если враг не сдаётся, - его уничтожают». В тот же день 15 ноября в «Известиях» та же статья вышла под заголовком «Если враг не сдаётся, - его истребляют». Таким образом, он идейно обосновал сталинские репрессии: «Извне против творческой работы Союза Советов - европейский капитал. Он тоже отжил свой срок и обречён на гибель. Но он всё ещё хочет и всё ещё имеет силы сопротивляться неизбежному. Он связан с теми предателями, которые вредительствуют внутри Союза, и они, в меру своей подлости, помогают его намерениям разбойника».

Борис Парамонов из всего этого сделал такой вывод: «Насилие и ложь - вот формула жизни, данная Максимом Горьким русскому народу на чаемом пути к правильной жизни». Как это часто бывает, и насилие, и ложь преподносились как нечто неизбежное и полезное. Ложь во спасение и насилие во спасение. Сам по себе Горький не был жесток. Тем более трудно назвать его садистом. Человеческие страдания его временами трогали до слёз. Но он успокаивал себя тем, что они необходимы для глобального переустройства. Почитаешь его письма Сталину и его публичные высказывания на конференциях и съездах, и невольно вспомнишь его определение «мещанской души» с её раболепием и желанием примирить мучителя и мученика. В своём неугомонном желании преобразовать человечество он не справился даже со своей вполне «мещанской душой».

Сегодня Горький-преобразователь мало кому интересен. Как и Горький-поэт и Горький-прозаик. Зато по-прежнему востребован Горький-драматург. Его пьесы оказались самыми жизнеспособными. Их он написал, кажется, штук шестнадцать. «Мещане», «На дне», «Дачники», «Дети солнца», «Варвары», «Враги», «Васса Железнова», «Старик», «Егор Булычёв и другие»... Это оказался главный его актив. Он второй по популярности отечественный драматург - после Чехова.

Лев Толстой в пересказе Чехова о Горьком сказал так: «Горький - злой человек... У него душа соглядатая...» То есть в своей стране он как чужой. Но это не значит, что он не хотел быть своим. Просто ему не подходила та страна, в которой он родился. Не устраивал его и народ. Чтобы подогнать страну под себя, требовалось её перевернуть. Произвести революцию. Когда большевики пришли к власти, обнаружилось, что малой кровью обойтись невозможно. Вот тогда-то Горький к своему огорчению увидел, что новые власти пускают в расход невинных. И он принялся их спасать. А виновных (по мнению Горького) он позднее помогал вгонять в гроб с удвоенной силой. Так что особого противоречия в его позиции не было. Это была позиция прагматика. Хотя почти все, кто его хорошо знал, отмечали его двойственность («зависел от настроения и текущих информационных влияний»). Горьковская душа была настолько широка, что вмещала какие угодно крайности.

Один из его стишков, написанных в 1910 году и опубликованных только после смерти, заканчивается такими строфами: «Огней собачьи языки// Траву сухую жадно лижут,// И вижу я, что огоньки // Ползут ко мне всё ближе, ближе.// Смотрю на них, едва дыша// Горячей, едкой влагой смрада, // И странная моя душа // Поёт, чему-то детски рада». В огне сгорает старый мир. Автор по-детски радуется. На пепелище проще построить новый мир. Зачем долго и нудно заниматься реставрацией? Легче начать с нуля. Для гарантированного успеха необходимы жертвоприношения. Горький как завороженный глядел, как сгорает старая Россия.

Как минимум с 1938 года гуляет версия о том, что Горького убили. Написаны целые тома о том, как это будто бы произошло (или наоборот, почему этого не было). В середине 90-х годов вышел четырёхсерийный российско-германский фильм «Под знаком «Скорпиона» режиссёра Юрия Сорокина. Главную роль - Горького - сыграл артист псковского театра драмы Валерий Порошин (Сталина сыграл Игорь Кваша, а сына Горького Максима Пешкова юный Гоша Куценко). В фильме Горький - бескомпромиссный борец с большевистским режимом. Выглядит это не очень убедительно, хотя сам Порошин, как и в фильме «Белые одежды», снова показал высокий класс.

Если пересказать содержание четырёхсерийного фильма в нескольких словах, то вот что получится: если Горький не сдаётся, - его уничтожают.

После съёмок Валерий Порошин выкупил «костюм Горького» и ходил в нём по Пскову. В шляпе и «горьковском» костюме по городу ходил Горький.

***

Урну с прахом Горького в 1936 году торжественно замуровали в Кремлёвскую стену. А колесница Джагернаута понеслась дальше и не думает останавливаться.

24.

«В ЦЕНТРЕ КАМЕРЫ ПЫТОК...»
(«Городская среда», 2019 г.)

Про литературные названия псковских улиц здесь было написано около десятка статей. Улица Гоголя, улица Некрасова, улица Герцена, улица Белинского, Улица Грибоедова... Но никто из этих писателей не родился в Пскове. А Яков Княжнин - родился. Улица его имени в Пскове тоже есть. /.../

25.

В МЕТАЛЛИЧЕСКИХ КЛЕШНЯХ
(«Псковская губерния», 2019 г.)

«Учинить Княжнину смертную казнь - повесить, а недвижимое его имение отписать на её императорское величество» 

И снова бывший посёлок Козий Брод. В 1992 году на окраине Пскова появилась улица Княжнина. О существовании Якова Княжнина в России обычно узнают в детстве из «Капитанской дочки», из эпиграфа к первой главе: «Был бы гвардии он завтра ж капитан. - Того не надобно; пусть в армии послужит. - Изрядно сказано! пускай его потужит... Да кто его отец?» После этих слов указывался автор: Княжнин. Но желания читать неведомого Княжнина обычно не возникает. Но ребёнок подрастает и читает в первой главе «Евгения Онегина»: «Волшебный край! Там в стары годы, // Сатиры смелый властелин, // Блистал Фонвизин, друг свободы, // И переимчивый Княжнин; // Там Озеров невольны дани // Народных слёз, рукоплесканий // С младой Семёновой делил...»

«Я должен сей же час отправить вас в тюрьму...»

Не все эпиграфы, подписанные фамилией «Княжнин», принадлежат «переимчивому» Якову Княжнину. Но эпиграф про гвардии капитана действительно из пьесы «Хвастун» капитана Княжнина.

К четвёртой главе «Капитанской дочки» Пушкин подобрал строки из комедии Княжнина «Чудаки»: «- Ин изволь, и стань же в позитуру. Посмотришь, проколю как я твою фигуру!» Но вот к XIII главе «Арест» Пушкин поставил подпись «Княжнин» под эпиграфом, который придумал сам: «Не гневайтесь, сударь: по долгу моему // Я должен сей же час отправить вас в тюрьму. // - Извольте, я готов; но я в такой надежде, // Что дело объяснить дозволите мне прежде...» То ли спародировал Княжнина, то ли отдал должное.

Но всё это обычно не заставляет нас бежать и читать Княжнина - одного из самых популярных русских драматургов XVIII века. Даже его запрещённую пьесу «Вадим Новгородский».

Если Вадим был Новгородский, то автор пьесы Княжнин - псковский. Яков Княжнин родился в Пскове в 1740 году в семье Бориса Княжнина - обычно его называют псковским вице-губернатором, реже - «товарищем псковского воеводы» (иногда пишут «новгородский вице-губернатор»). Разночтения встречаются и при написании года рождения Якова Княжнина. Бывает, пишут, что он родился в Пскове в 1742-м, а то и в 1744 году. Домашнее воспитание Якова Княжнина длилось до 16 лет, а затем его отправили в гимназию при Академии наук.

Если же вернуться к выдуманному в подражание Княжнину эпиграфу Пушкина: «Я должен сей же час отправить вас в тюрьму», - то что-то похожее выслушал в свой адрес и сам Княжнин, которого мало того что при Екатерине II отправили в тюрьму, так ещё и к смертной казни приговорили. Приговор вынесли 16 февраля 1773 года: «Учинить Княжнину смертную казнь - повесить, а недвижимое его имение отписать на её императорское величество».

Не до конца понятно, за что именно решили повесить к тому времени уже известного драматурга Якова Княжнина, женатого на старшей дочери драматурга Александра Сумарокова. Не за пьесы же, не за спектакли, которые императрица к тому времени уже успела посмотреть? За растрату казённых денег?

Приговор был слишком суров. В то время за участие в пугачёвском бунте не всегда казнили. А драматург, закованный в ножные кандалы, обвинялся в том, что во время ревизии выявили: генеральский адъютант капитан Княжнин незаконно использовал 5 773 руб. 54 копеек, позднее часть денег возвратив, но всё равно остался должен казне около 3 000 рублей. Недостающую сумму вызвался заплатить поручитель Княжнина поручик Кавалергардского полка Шиловский. Поручительство не помогло. Военная коллегия оказалась безжалостна. Возможно, это была часть придворной интриги. Одна группировка сводила счёты с другой.

«Вам, сударь, конечно, завистники обнесли меня...»

Однако Княжнина не казнили, а всего лишь разжаловали и уволили со службы. За него слово замолвил президент Российской академии наук Кирилл Разумовский тот самый близкий друг и воспитанник скандального уроженца Пскова Григория Теплова.

Через четыре года императрица смилостивилась и вернула Княжнину капитанский чин.
Княжнина обвиняли не только в краже денег. Вдумчивым читателям бросалось в глаза, что его пьесы сюжетно повторяют ВольтераКорнеляРасина и прочих иностранных знаменитостей. В комедии баснописца Ивана Крылова «Проказники» (написана в 1788 году, а опубликована в 1793) действуют герои с говорящими именами: Рифмокрад, Таратора, Прията, Азбукин, Ланцетин... Рифмокрад - это и есть Княжнин, а Таратора - его жена Екатерина Княжнина, дочь Сумарокова, русская поэтесса. Так принято считать, ссылаясь на высказывания современников («АЗБУКИН. Хорошо, брат, думай, только думай своею головой, а то говорят, что ты всё чужими думаешь... РИФМОКРАД. Вам, сударь, конечно, завистники обнесли меня; но, чтобы доказать, что я сам могу вздумать что-нибудь достойное примечания... ТАРАТОРА. А что там ты вздумал, душа моя? РИФМОКРАД. О, преславное дело! Но мне надобно ещё посекретничать, чтобы кто другой не перехватил...»).

Слухов об этой неопубликованной ещё комедии по Петербургу ходило много. Дошли они и до Якова Княжнина. Иван Крылов предпочёл объясниться письменно, написав «милостивому государю Якову Борисовичу» то ли в конце 1788, то ли в начале 1789 года письмо. В нём он пишет, что новая пьеса «... состоит из главных четырёх действующих лиц: мужа, жены, дочери и её любовника. В муже вывожу я заражённого собою парнасского шалуна, который, выкрадывая лоскутия из французских и из италианских авторов, выдаёт за свои сочинения и который своими колкими и двоесмысленными учтивостями восхищает дураков и обижает честных людей. Признаюсь, что сей характер учтивого гордеца и бездельника, не предвидя вашего гнева, старался я рисовать столько, сколько дозволяло мне слабое моё перо; и если вы за то сердитесь, то я с христианским чистосердечием прошу у вас прощенья. В жене показываю развращённую кокетку, украшающую голову мужа своего известным вам головным убором, которая, восхищаяся моральными достоинствами своего супруга, не пренебрегает и физических дарований в прочих мужчинах...»

Учитывая то, что Княжнин и сам за свою жизнь написал немало комедий, Крылов удивлялся, почему Княжнин так рассердился («удивляюсь, государь мой, что с достоинствами, какие в вас, говорят, есть, вы боитесь комедии, и не знаю, что из того заключить. Вам известно, я думаю, что предмет комедии есть осмеивать пороки, а не достоинства, и для того одни порочные должны её страшиться и ненавидеть, а вы на меня сердитесь!»)

Но кто же не обидится, если о тебе и твоей жене будут писать такое? Парнасский шалун, бездельник, учтивый гордец, развращённая кокетка... Впрочем, в пьесе Крылова не было сказано, кого подразумевал известный русский баснописец, который и сам был любитель позаимствовать у зарубежных авторов сюжеты для своих басен. А сам Иван Крылов настаивал, что под Рифмокрадом и Тараторой имел в виду не супругов Княжниных.

«Яков Борисович мог легко ошибиться, - объяснял недоразумение Крылов в письме одному из смотрителей петербургских театров Петру Соймонову- и почёл по справедливости должностию вступиться за свою честь, которой однако же я не прикасался...»

«Самодержавие, повсюду бед содетель...»      

Княжнин высмеивал, и Княжнина высмеивали. Пьесы его, если их допускала цензура, шли на сцене с большим успехом. Это было, в том числе, и потому, что язык его пьес был современнее языка некоторых других драматургов того времени. В конце концов, ведь пользовались же успехом в СССР зарубежные песни, один в один перепетые советскими исполнителями на русском языке.

Но отдельные пьесы Княжнина воспринимались как вольнодумные - особенно под впечатлением от французских событий.

У Екатерины II была пьеса «Из жизни Рюрика» (подражание Шекспиру), сочинённая императрицей в 1786 году. Пьеса была «идейно выдержанная» («Подданные лишились государя, приближённые его - друга, сирые - попечителя, дети - отца, одним словом: князь Гостомысл отыде в вечность...»). Это была «правильная» пьеса о Рюрике. Вадим там тоже бунтует против Рюрика, проигрывает ему, но Рюрик его прощает. И тогда Вадим становится на колени и клянётся ему в верности.

У Екатерины сказано: «ВАДИМ (становясь на колени). О, государь, ты к победам рождён, ты милосердием врагов всех победишь, ты дерзость ею же обуздаешь... Я верный твой подданный вечно». На что Рюрик у императрицы деловито отвечает: «Поедем теперь в Новгород, а потом объеду я западные свои границы». Так заканчивается пьеса.

И вдруг спустя два с половиной года Княжнин осмеливается написать о том же событии свою пьесу. Не переписать своими словами, как поступал с пьесами Расина и других, а именно написать своё. Рюрик у Княжнина именуется Руриком. Это бы Екатерина, конечно, вытерпела. Но антимонархические выпады?! («ВАДИМ (в сторону): Я боле не могу сносить толь гнусна вида!.. Внемли ты, Рурик, мне, народ и ты. РАМИДА (к Рурику): Я вижу, власть твоя угодна небесам. Иное чувство ты гражданей дал сердцам. Все пало пред тобой: мир любит пресмыкаться. Но миром таковым могу ли я прельщаться? (К народу.) Ты хочешь рабствовать, под скипетром попран! Нет боле у меня отечества, граждан!»)

И это не самые острые слова пьесы. Монолог Пренеста запрещали печатать даже тогда, когда пьесу всё-таки разрешили («ПРЕНЕСТ:...Кто не был из царей в порфире развращён? // Самодержавие, повсюду бед содетель. // Вредит и самую чистейшу добродетель // И, невозбранные пути открыв страстям, // Даёт свободу быть тиранами царям, // Воззрите на владык вы всяких царств и веков, // Их власть - есть власть богов, а слабость - человеков!»)

Пьесу по недосмотру цензуры всё-таки напечатали вскоре после смерти Княжнина - в 1793 году (он умер, предположительно, от простуды в 1791 году). Но племянник Григория Потёмкина генерал-прокурор Александр Самойлов быстро опомнился. Началось следствие.

Поэт-дилетант и издатель Николай Струйский (дед поэта Александра Полежаева) тоже выискивал крамолу в произведениях современников и «выводил авторов на чистую воду». Иногда даже в стихотворной форме. После того, как к нему попала пьеса «Вадим Новгородский», помещик с репутацией крепостника-самодура Струйский, написал: «Единовластие монарха обносящий, // Бесчестно бредящий волнуя дух и нрав: // Исчезни, говорит, сей пагубный устав, // Который заключён в одной монаршей воле! // ...Творец себя явить хотел Аристофаном // И выю воздымя, казать себя титаном. // Но не Афины здесь! Здесь Русская страна, // Во власть от бога здесь монархам отдана...»

После того как Струйский в 1796 году скончался, Гавриил Державин сочинил язвительную эпиграмму-эпитафию, заканчивавшуюся словами: «По имени струя, // А по стихам - болото». В таком болоте тогда пребывала почти вся русская литература - с двумя цензорами на одного литератора (если не считать внутренних цензоров).

А пьеса «Вадим Новгородский» подверглась рассмотрению на трёх заседаниях Сената (7, 14 и 24 декабря 1793 года). Было предписано её сжечь. Обнаруженные экземпляры сжигались возле Александро-Невской лавры - на Александровской площади по именному указу Екатерины, подписанному 24 декабря 1793 года.

Имя «Вадим» стало нарицательным. О Вадиме писал Пушкин: «Свод неба мраком обложился; // В волнах варяжских лунный луч...» О Вадиме писал Лермонтов: «Всё будет славиться Вадим; // И грозным именем твоим // Народы устрашат князей // Как тенью вольности своей...» «Вадима» Княжнина образованные люди в России хорошо знали, но только по рукописным спискам. С купюрами, без упоминания самодержавия, пьесу Княжнина в России напечатали в 1871 году, а с упоминанием самодержавия - только в 1901 году. Но и тогда в тексте имелись неточности.

Существует и другая версия смерти Якова Княжнина. Не от простуды он умер, а по другой причине.

«В центре камеры пыток стояла новогодняя ёлка...»

В написанном в 1981 году киносценарии Владимира Карева говорится о том, что Княжнин не просто простудился и умер, а, попав в немилость из-за «Вадима Новгородского», фактически погиб. Был предан экзекуции за республиканское вольнодумство и вскоре умер. Вот отрывок:

« - Но за эту трагедию,- произнёс директор,- Вы новой табакерки не получите.
Княжнин закрыл табакерку и опустил её в карман.
- Зачем мне вторая, у меня уже есть одна.
- Но если за трагедию «Тит» Вы её получили, то за трагедию «Вадим Новгородский» Вы её лишитесь!..
- Да зачем она мне, я уже табак понюхал.
- Ах, Яков Борисыч,- сокрушился директор,- кабы нам не пришлось понюхать чего другого...»

Предполагалось, что главную роль Княжнина в трёхсерийном фильме «Катарсис» будет играть артист МХАТа Виктор Сергачёв.

Однако фильм не сняли, а сценарий журнал «Альманах киносценариев» опубликовал только в 1988 году.

Окончание второй серии фильма о Княжнине перекликалось с «Заметками по русской истории XVIII века», в которых Пушкин написал: «Княжнин умер под розгами». Якобы такой приказ отдал начальник Тайной экспедиции при Сенате Степан Шешковский (кнутобойных дел мастер).

В сценарии Владимира Карева написано, что унизительнейшая экзекуция произошла во время новогодних праздников (потрясённый Княжнин умер через две недели). «В центре камеры пыток стояли новогодняя ёлка с игрушками и праздничный стол, на коем среди яств горели медовые свечи... дыба была приспособлена в качели. И модно одетый негр в розовых очках качал пикантную брюнетку, от чего та заразительно смеялась. Шешковский, две томные девицы, негр и Княжнин восседали за праздничным столом...»

Конечно же, автор фантазировал. Но нравы при дворе Екатерины II были действительно специфические. И не такое случалось.

Кинематографическая сцена была выстроена так: «Стоящий за каждым слуга наполнил хрустальный бокал своего господина шампанским. И господа их подняли. В этот момент в кресле Княжнина что-то щёлкнуло, и его обхватило металлическими клешнями. С потолка спустился канат с крючком, и слуга ловко подцепил его к креслу драматурга. Под полом открылся люк, и Княжнин в кресле стал опускаться в подземелье».

Вполне сказочный эпизод.

По версии сценариста, «он опустился так, что голова и руки с бокалом были наверху, а нижняя часть тела - внизу. В подземелье подручные палача сняли с кресла сидение вместе с ножками, и драматург закачался лишь в захватах из спинки. Подручные расстегнули панталоны драматурга
и их приспустили, а следом за ними и нижнее бельё...»

Субъект к издевательствам был полностью готов. Сопротивляться возможности не было. Оставалось только сохранять невозмутимость.

В кино всё должно быть эффектно. Пока именитого драматурга секли розгами, он из последних сил сдерживался («Княжнин держал хрустальный бокал с шампанским, закусив губу, и старался не расплескать ни капли...»)

Это окончание второй серии. Но подразумевалась и третья, в которой, уже после скоропостижной смерти Княжнина, молоденький кадет произносит:

«В нашем саду изволит гулять Шешковский!
- Где? С кем?
- Господа, от побоев его скончался наш учитель словесности Княжнин, неужели мы не отплатим губителю тем же?..»

Карев включил в сценарий фильма о Княжнине этот эпизод потому, что он есть в воспоминаниях ученика Княжнина Селиванова. Селиванов написал, что кадеты, узнав, что «домашний палач Екатерины» Степан Шешковский появился поблизости в аллее сада, выскочили наружу с хлыстами в руках. Будто бы они «сговорились отомстить, сговорились высечь Шешковского», а когда тот поспешно вышел из ворот, «выхватили хлысты и, махая в воздухе, кричали ему вдогонку: „Счастлив твой Бог, что ушёл."»

Этой же версии придерживался историк, архивист и издатель Николай Бантыш-Каменский, уверявший, что Княжнина доставили на жестокий допрос к Шешковскому, который незадолго до этого познакомился «Вадим Новгородским» в рукописи.

Чем больше проходило времени, тем больше слух обрастал подробностями.

***

Подлинный текст «Вадима Новгородского», словно в насмешку, впервые был издан в СССР в 1937 году, когда в стране фактически снова утвердилось самодержавие. 

26.

«КУПИЛИ УЖЕ БИЧ?»
(«Городская среда», 2019 г.)

В регулярно выходившем в начале ХХ века литературном сборнике «Знание» Александр Черемнов был в числе трёх авторов, публиковавшихся чаще всех. Ещё двумя авторами были Горький и Бунин. /.../  

27.

«ЯДОВИТЕЙШИЙ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ»
(«Псковская губерния», 2019 г.)

Бунин поздравил его с «саном сатирика» и дождался, когда Черемнов напишет пародию на него самого 

29 мая 1912 года в письме, отправленном из деревни Клеевка Себежского уезда Ивану Бунину, Александр Черемнов написал: «Решительно, в России пока один поэт - вы, а когда я начну писать стихи, - будет двое». Черемнов был известный шутник, но в этих словах содержалась не только шутка. Он рассчитывал на признание. В Пскове улицу именем поэта Александра Черемнова назвали в 1992 году, но посмертной известности это ему не прибавило.

«Поддержите хоть вы - запуган я критиками»

Улица Черемнова находится там же, где и многие другие псковские улицы с литературными названиями - на окраине города. В бывшем посёлке Козий Брод. Улица Черемнова пересекается с улицей Муйжеля. Рядом находится улица Спешнева, названная в 1990 году в честь Николая Спешнева - прототипа Николая Ставрогина, героя романа Фёдора Достоевского «Бесы».

Об Александре Черемнове «ПГ» рассказывала в июле 2012 года. Это была статья о пребывании Ивана Бунина в июле-августе 1912 года в Себежском уезде в имении Клеевка в гостях у помещицы Марии Миловидовой.

С литератором Черемновым (его принято считать приёмным сыном Марии Миловидовой) Бунин впервые пообщался 26 декабря 1911 года в Италии - на острове Капри.

С Марией Миловидовой Александр Черемнов познакомился тогда, когда приехал к своей сестре Пелагее (она же - Полина), вышедшей в этих краях замуж.

Владелица имения Клеевка Сутоцкой волости Миловидова, взявшая над Черемновым покровительство, помогла начать курортное лечение в Алупке, а потом, по совету Горького, - организовала поездку в Италию, на остров Капри. Марии Павловне было 55 лет, а Александру Сергеевичу 26 лет.

В Клеевку (местные жители чаще произносят название «Клеевка» на свой лад - КлюЁвка) пригласил Бунина Черемнов.

Бунин приехал вместе с женой Верой Николаевной и сыном двоюродной сестры Николаем Пушешниковым, переводившим на русский книги Киплинга, Голсуорси, Джека Лондона, Диккенса, Тагора. Спустя сто лет пребывание в гостях у Миловидовой и Черемнова усилиями псковского краеведа Натана Левина в Себеже и окрестностях стало отмечаться Бунинскими чтениями.

В газетном интервью 1912 года Ивана Бунина спросили: «Где вы провели это лето?» «По своему излюбленному обыкновению, в русской деревне, - ответил писатель. - Нынешнее лето прошло весьма продуктивно и дало, кроме того, массу интересного материала. Гостил, между прочим, у Александра Сергеевича Черемнова, сотрудничающего стихами в сборниках «Знание».

В регулярно выходившем в начале ХХ века литературном сборнике «Знание» Александр Черемнов был в числе трёх авторов, публиковавшихся чаще всех. Ещё двумя авторами были Горький и Бунин.

Но Черемнов всероссийской славы не имел. Поэтому требовалось объяснять - кто он такой. Тем более это требуется объяснять сейчас. Среднестатистический пскович о Черемнове знает примерно столько же, сколько об улице Черемнова. То есть ничего.

В кратких справочных материалах обычно пишут: «Александр Сергеевич Черемнов (1881-1919) - известный поэт-«знаньевец». Его идейно-художественное развитие шло под непосредственным воздействием Горького» или просто: «входил в круг Горького». В этом самом «круге» - в доме Горького на Капри - знакомство Бунина с Черемновым и произошло. Через полгода они встретились в Себежском уезде. В Клеевке двоюродный племянник Бунина Пушешников переводил трагедию Генриха фон Клейста «Пентесилея» - про царицу амазонок Пентесилею, а Черемнов ему помогал.

Совместную работу над переводом Черемнов предвкушал заранее, 12 июня написав в орловское имение Глотово Бунину из Клеевки заказное письмо, заканчивавшееся словами: «Радуюсь, что Николай Алексеевич приедет в Клеевку сам-друг с Клейстом. Авось, из этого Клейста мы сварим общими силами хороший клейстер...» В этом же письме, чуть выше, упоминается и псковский писатель Виктор Муйжель: «...питерское дело помирает медленной, но неизбежной смертию. Изда-писатели переругались и поразъехались, и сидит Витька Муйжель один-одинёхонек...» (Публикацию переписки Черемнова с Буниным -1912-1917 годов - в своё время подготовили Л. Н. Афонин а и Л. К. Куванова).

С изданием перевода «Пентасилеи» ничего не вышло - опередил Фёдор Сологуб и его жена Анастасия Чеботаревская. Они перевели и издали трагедию раньше.

Частично сохранилась переписка Бунина и Черемнова. За полтора месяца до приезда в Себежский уезд (он тогда входил в Витебскую губернию) Иван Бунин написал Черемнову: «С трепетом жду отзыва в «Заветах». Поддержите хоть вы - запуган я критиками. Есть милостивые, но есть и свирепые: начинают во здравие: «дивно, красочно, сильно ...» и т. д. и т. д. А в конце: «а всё-таки барин, погромами запуган ...» Больше всех, кажется, Амфитеатров старается: на днях написал в «Одесских новостях», что я «головой выше и Горького, и Андреева, и Куприна», но ... но совсем не имею любви...»

Сегодня эту звучит странно. Бунин совсем не имеет любви?

«Буду развивать в себе помаленьку и любовь, - обещает Бунин Черемнову. - Да боюсь, что поздно - ведь слышали? - юбилей мой осенью 25-летний». Бунину в 1912 году исполнялось 42 года, но за «литературную любовь» он в полной мере возьмётся позже, когда начнёт сочинять «Митину любовь» и «Тёмные аллеи».

«Поздравляю с саном сатирика. Купили ли уже бич?»

К 1912 году Бунин, казалось бы, был уже общепризнанным писателем (четверть века в литературе), лауреатом Пушкинской премии. Но в поддержке литературных критиков всё равно нуждался. Его продолжали сильно критиковать, если не унижать («струсил», «утратил чувства художественного правдоподобия», «пришлый интеллигент», «ужас и безумие», «только грязь, грубость, озлобленность и т.п.», «городской господский перепуг его пред новым мужиком»). Этим славился не только Александр Амфитеатров, но и Григорий ПолонскийАлександр Яблоновский... Яблоновский после прочтения бунинской «Деревни» написал: «возмутительная, насквозь лживая книга».

Не промолчал и Виктор Муйжель, в 1911 году напечатавший в «Живом слове» статью «На господском положении». Там говорится: «Из окна вагона-ресторана скорого поезда так же, как из просторного помещичьего тарантаса (...) видел автор деревню с её пьяными, больными, купающимися, возвращающимися с базара мужиками (...) Он не был в деревне».

Бунин, конечно, в деревне был, подолгу жил, но, как уверяли многие, якобы её не чувствовал. После пребывания в Клеевке ничего не изменилось. И тем важнее Бунину было мнение таких людей как Черемнов. То июньское письмо, адресованное Черемнову, Бунин завершил словами: «Пока до свидания. Ждём вестей от вас (и пародий от вас, Александр Сергеевич!)»

В тот момент Черемнов действительно рассчитывал сделать себе литературное имя с помощью сатирических произведений. Сегодня их почти никто не вспоминает, но в 1912 году в Черемнова верил не только Бунин, но и Горький. Спустя два месяца после отъезда Бунина из Клеевки Черемнов ему написал: «На этих днях получил письмо от Горького. Зовёт меня в «Современник», который реформирован, принять участие в отделе политической и общественной сатиры, где, кроме нас, будут подвизаться ещё: Амфитеатров, Саша Чёрный и Николай Иванов из «Киевской мысли». Посрамим мы с Максимычем Аверченку и Тэффи».

Сатира Аверченко и Тэффи до наших дней дожила, а вот о сатире Черемнова не слышно ничего. Хотя Бунин в тот раз ответил: «Поздравляю с саном сатирика. Купили ли уже бич?»

 Но одного бича для сатирика мало.

У Бунина было стихотворение «Степь», написанное вскоре после отъезда из Клеевки, в сентябре 1912 года: «Синий ворон от падали //Алый клюв поднимал и глядел, // А другие косились и прядали. //А кустарник шумел, шелестел». Черемнов написал на это стихотворение пародию: «Синий Бунин от падали // Острый клюв подымал и глядел,// А лакеи косились и прядали,// А Серена шагал и блестел...»

В одном из писем Бунин обращается к Черемнову: «Ядовитейший Александр Сергеевич», хотя, бывало, обращался и по-другому. «Дорогой Клеевский барин», например, а чаще всего - просто «Дорогой Александр Серегеевич».

Горький его уговаривал бросить писать пародии и басни, и заняться более серьёзными вещами. Вроде бы, уговорил. О Черемнове сегодня если и вспоминают, то скорее называют его серьёзные вещи - сонеты, стихи на религиозную тему. У него получалось примерно так: «Пилат умыл в молчаньи руки, // Неумолим синедрион, // И тихий стон великой муки // Безумным ревом заглушён...» («Симон Киринейский»). Пародией, памфлетом или басней это уж точно не назовёшь. Хотя как на это посмотреть...

К тому же, Черемнов многие годы болел туберкулёзом, и шуточные стихи, наверное, помогали ему на какое-то время отогнать мрачные мысли. К несчастью, не насовсем. Иначе бы он не покончил жизнь самоубийством. Но это произойдёт уже после революции.

Пытался Черемнов сочинять и прозу. «Я тоже пишу прозу. С непривычки стыдно и страшно. Всё хочется погуще и выходит густо, как застывший гуммиарабик», - писал Черемнов Бунину.

Гуммиарабик - это твёрдая прозрачная смола, состоящая из высохшего сока акаций. Когда он описывал свою прозу, то объяснял, что пишет «в игривом роде, в стиле Аверченки и Горького». Твёрдая смола и игривость не сочень сочетаются. Странным образом здесь Черемнов объединяет Аверченко и Горького. Оказывается, по мнению Черемнова, у Горького был игривый стиль (образцом служили горьковские «Русские сказки»).

Разумеется, в общении с Буниным Черемнов был лицо заинтересованное. Общение с Буниным (как и с Горьким) его возвышало. Он тянулся за знаменитостями. «Только с вами я становлюсь умным человеком и чувствую себя писателем, - писал он Ивану Бунину, - вдали же от вас и долго вас не видя, я делаюсь глупее всякого Дмитрия Цензора...»

Петербургский поэт и прозаик Дмитрий Цензор в Пскове выступал неоднократно - и до революции, и после. Одно из выступлений прошло, судя по заметке в апрельской газете «Псковский вестник» 1918 года, во время немецкой оккупации (это было благотворительное выступление в пользу тридцати шести детей приюта «Ясли» в воскресенье 21 апреля в Народном доме имени Пушкина). О Цензоре тоже можно было написать подробнее, но улицы его имени в Пскове нет, а улица Черемнова есть. Это связано ещё и с тем, что Черемнов был свой, местный. Он здесь не только жил и выступал (одно из первых своих стихотворений «Памяти Пушкина» восемнадцатилетний юноша прочёл в псковском Летнем саду на 100-летнем юбилее поэта в 1899 году). Черемнов и родился поблизости - в Порховском уезде в селе Филиппово Вышегородского прихода. Крестили его в Богоявленской церкви погоста Вышегород. Его мать Мария Александровна похоронена в Пскове на Дмитровском кладбище.

Черемнов закончил Псковскую учительскую семинарию, преподавал в земской школе села Сенно Изборской волости Псковского уезда. Свои стихи печатал в «Псковском городском листке» и постепенно пробился, в том числе в столичные издания - в журнал «Отдых», в альманах «Знание», а позднее удостоился отдельной книги. Три имени (Бунина, Горького и Черемнова) в одном номере столичного издания объединили страницы сборника «Знание» за 1905 год. Горький напечатал там пьесу Горького «Дети солнца», Бунин - цикл «Восток», а Черемнов опубликовал свой перевод с польского поэмы социал-демократа Густава Данилевского «На острове».

Над островом высоким караваны
Лучистых звёзд плывут, и между них
Путь Млечный тихо вешает туманы
Серебряные... Берег моря тих...

Это произведение на редкость романтическое. Разъярённое кипение волн, гроза разражается адом, злой демон мира, русалки... Несмотря на неизбежную мрачность, в поэме есть заряд надежды.

Сегодня там не видно ничего,
Но кто пробьёт туманы взором духа -
Увидит он дружины торжество,
И песнь победы долетит до слуха.

«Везёт вам, дорогой мой, как утопленнику»

На Бунинских чтениях 2012 года, приуроченных к столетию приезда Бунина в Клеевку, доктор филологических наук из Псковского государственного университета Аида Разумовская прочла доклад «Поэтический мир Александра Черемнова». Его поэтический мир формировался под влиянием Владимира Соловьева (Черемнов был ровесник Блока и Белого). Так что в стихах есть мотивы символистов, иррациональность, подсознательность, эротические мотивы, сплетение язычества и христианства, античная образность...

Стихотворение «Безмолвный гнев» открывается строфой: «На трупах трупы. Слепая злоба // На пир кровавый ведёт полки. // Орудий грохот - как голос гроба; // Как взоры смерти, горят штыки...»

Не менее показательно стихотворение «Ревность»: «Брела походкою убитой... // Сняла венчальное кольцо... // Потупив взор, вуалью скрытый, // Взошла тихонько на крыльцо - // И молча влагой ядовитой // Плеснула в женское лицо». Декаданс не незамутнённом виде. Кислота без примесей.

В «Экстазе» Черемнова сконцентрированы почти все темы, о которых говорила Аида Разумовская: иррациональность, подсознательность, эротические мотивы. Без непременных мотивов смерти тоже не обошлось (в данном случае о них напоминает Валькирия): « Ты предстала, как смерть. // Заградила нага путь, // Приковала смущенные взгляды, // Как тигрица, метнулась и бросила в грудь: // "Оробели, трусливые гады?!" // И никто не узнал дорогого лица... // Но, сплотившись, под звуки напева, // Мы отхлынули прочь - умирать до конца...»

«До конца» умер Черемнов в 1919 году. А нам остались его стихи и письма, прежде всего ценные тем, что они адресованы знаменитостям - Бунину, Горькому... Бунина в письмах он именует: «Дорогой генерал», «милый генерал», «дорогой мой Князь русской поэзии!», «любимый мой», «милый академик и мореплаватель!»...

1 ноября 1913 года Черемнов из Клеевки написал Бунину одно из самых шутливых писем: «Я знал вас скромным писателем и академиком, а ныне вы - почётный член московской оппозиции российскому правительству и с высоты инцидента смотрите на мою плешь. Везёт вам, дорогой мой, как утопленнику. Помните, я говорил в Клеевке, что вам для биографии необходимо учинить что-нибудь эдакое экстраординарное: вздуть Леонида Андреева, или жениться на четырех египтянках... Теперь в этом нет надобности,- само пришло».

Черемнов имел в виду инцидент, произошедший в ночь с шестого на седьмое октября 1913 года в ресторане «Славянский базар». Давался банкет в честь «Русских ведомостей» - с участием Бунина. Мелкий бытовой конфликт благодаря полиции раздули до такой степени, что дело приобрело политический оттенок всероссийского масштаба.

По версии Бунина, изложенной письменно в газете, дело обстояло так: «После того как пристав Строев запретил сперва произнесение речей, а затем и чтение приветственных депеш и потребовал, чтобы публика очистила залу ресторана, я, находившийся поблизости от места председателя банкета кн. П. Д. Долгорукова, сказал, обращаясь к приставу: "Но позвольте мне допить кофе", - и пристав резким и властным тоном, оскорбительным для всякого ни в чём не повинного человека, крикнул, кто я такой. Я назвал себя, подал свою визитную карточку, но пристав почему-то не удовольствовался этим и, потребовав, чтобы я следовал за ним, двинулся вперёд среди густой толпы, нас окружавшей. Я вослед ему спросил, почему и куда должен я идти, причём, желая обратить внимание на свои слова, машинально коснулся его рукава. И тут-то произошло то, что обычно происходит в подобных случаях: пристав крикнул, что я не умею держать себя, что я хватаю его за рукав, и что он усматривает в этом оскорбление...»

Власти сочли произошедшее нарушением закона. Делу дали ход. Московский градоначальник передал прокурору окружного суда «дело о почётном академике И. А. Бунине по обвинению его в оскорблении действием представителя полиции». Российские газеты и журналы живо отреагировали на «оскорбление» и обвинение.

Юристы бросились обсуждать, что же грозит писателю, поднявшему руку на полицейского пристава при исполнении обязанностейОдин из вариантов был такой: «Вероятно, его поступок постараются подвести под 285 ст<атью>. Эта статья карает тюремным заключением от 8 месяцев до 2 лет с лишением некоторых особенных прав и преимуществ». Историю с Буниным ещё раз вспомнили уже в наше время, когда тоже на пустом месте в России стали возникать уголовные дела, где фигурировали «пострадавшие» полицейские со «сколотой зубной эмалью».

Иван Бунин, по показаниям свидетелей и его собственным словам, в ресторане никакой агрессии не проявлял. Более того, когда пристав Строев заявил об оскорблении, писатель произнёс: «Если так, виноват». Однако пристав был настроен решительно. Извинений не принимал. Видимо, само появление полицейского на банкете уже давало понять, что власти по отношению к собравшимся вольнодумцам готовы применить некие меры воздействия. Строев извинений не принял, привёл других полицейских, после чего увёл Бунина в отдельную комнату. В это же самое время была предпринята попытка потушить электрический свет в банкетном зале - несмотря на то, что посетители ресторана (в том числе художник Васнецов, мировой судья Муромцев, почётный академик Овсянико-Куликовский) не разошлись.

В отдельной комнате Бунину предложили подписать протокол.

«Протокол я, конечно, не подписал, - чуть позднее объяснился Иван Бунин, - и ввиду его многих неточностей, и ввиду того, что и в нём было утверждение, что я "дёрнул" пристава за рукав, что я грозил криком и "взглядами" и что я "не пожелал" назвать своего постоянного места жительства, хотя я несколько раз повторил приставу, что живу я то в деревне, то в Москве, то на Юге, то за границей, а в настоящее время - в "Лоскутной" гостинице...»

Событие в глазах читающей публики было возмутительным и анекдотичным одновременно. Поэтому Черемнов в письме так иронизировал.

Сцена в ресторане «Славянский базар» была зафиксирована не только в полицейском протоколе и газетных статьях. Журнал «Новый Сатирикон» откликнулся стихотворением «Рукав»: «Пристава Строева взяв за рукав, // Бунин устроил полемику. // Пристав, глазами в упор засверкав, // Отповедь дал академику...» Написал стихотворение Владимир Воинов. «О, Россиянин! Твой жребий лукав; // Жить на Руси нужно истово. // Ведай: поэту нельзя за рукав // Трогать казённого пристава».

Мог ли быть на месте Воинова Черемнов? Теоретически - да. Но Воинов писал смешнее: «Меру воздействия вмиг изыскав,- // Гордость должна быть приструнена,- // Пристав поспешно повлёк за рукав // "В часть" академика Бунина. // И погрузился печальный поэт // В недра российской полиции, // Ибо "мундира" на Бунине нет, // Стало быть, нет и амбиции. // Умер в печати подавленный звук, // Тихо застыл, как чахоточный, // Ибо писателя взять за сюртук // Может любой околоточный».

Черемнов так писать не могНи Тэффи, ни Аверченко, ни Саши Чёрного, ни даже Воинова из него не вышло. Возможно, сказалась болезнь. Хотя до нас дошли его пародии на Горького, Андреева, Бунина и других («Сказание о святом Максиме Каприйском», «Сказание о Леониде, мнящем ся богоборцем быти», «Квисисана, или Жисть Каприйская», «Сказание о пиите преславном, от дьявола искушённом»).
Нам остаётся читать то, что до нас дошло. И стихи (пародийные или серьёзные) - не самое главное.

«Довольно лирики и баб...»

На фоне других современных ему поэтов Серебряного века фигура Черемнова незначительна. Однако он участвовал в литературном процессе, публиковался и, самое главное, вёл переписку. Именно она привлекает внимание. Что писал ему Бунин? А что в это же самое время писал ему Горький? Что отвечал им Черемнов в ответ?

Горький обсуждал с Черемновым творчество Леонида Андреева и других современников - Зинаиды Гиппиус, Анастасии Чеботаревской... Черемнову это было тем более интересно, потому что именно она, Чеботаревская, вместе со своим мужем Фёдором Сологубом, опередила его, опубликовав русский перевод поэмы фон Клейста (о Фёдоре Сологубе и о его тесной связи с псковской землёй будет отдельная публикация).

У Горького есть статья «Разрушение личности», написанная в 1908 году («Литература наша - поле, вспаханное великими умами, ещё недавно плодородное, ещё недавно покрытое разнообразными и яркими цветами- ныне зарастает бурьяном беззаботного невежества, забрасывается клочками цветных бумажек /.../ озорство, хулиганское стремление забросать память о прошлом грязью и хламом. Пришёл кто-то чужой, и всё чуждо ему, он пляшет на свежих могилах, ходит по лужам крови, и его жёлтое, больное лицо бесстыдно скалит гнилые зубы»).

Упоминает Горький в статье неких «господ Смертяшкиных», в смысле - поэтов-символистов, в которых он видел ненавистных ему мещан. Наиболее полно Горький высказался на эту тему в сатирических «Русских сказках», по-видимому, служивших Черемнову примером современной сатиры. В «Русских сказках» упоминается книжка «Некрологи желаний, поэзы Евстигнея Смертяшкина». А в письме Черемнову, написанному в августе-сентябре 1912 года, Горький с острова Капри написал: «...девица надела неотразимо прозрачную кофту и всё прочее; приходит куда-нибудь, садится на собственную ногу и всех убеждает, что смерть совершенно неизбежна. Душится какими-то кладбищенскими духами и цитирует в доказательство этого неизвестных поэтов на двух языках, не считая русского». Литературоведы считают, что Горький, описывая «модерн-девицу» Нимфодору Заваляшкину, вдохновлялся персонами Гиппиус, Зиновьевой-Аннибал, Чеботаревской...

У Бунина есть стихотворение «Мушкет»: «Видел сон Мушкет:// Видел он азовские подолья, // На бурьяне, на татарках - алый цвет, // А в бурьяне - ржавых копий колья...». 16 сентября 1913 года Черемнов из Клеевки написал Бунину: «Мушкет» ваш - чудо. Я сразу взвился, когда его прочёл. Вот это эпос, т. е. то именно, что нужно. Довольно лирики и баб. Все современные поэты стоят в одной позиции: подняв заднюю ногу на куст. Ах, милый славный, как вам нужно быть здоровым. Как, повторяю это с гордостью, счастлив я жить в одно время с вами...»

Черемнов не удержался и написал дальше: «Скажу вам, не хвалясь: всё это и я бы мог написать... И «азовские подолья», и «на татарках алый цвет», и кости в траве - всё. Но вот чего я никак не мог бы написать, хоть проглоти перо:
Чёрт повил в жгуты,
Засушил в густой крови их чубы.
Вот это самое настоящее и есть...»

Александр Черемнов не только пародировал Бунина в стихах, но и подражал ему - о чём 19 ноября 1913 года и написал Бунину: «А какие морские стихи складываются у меня в голове. Самому Бунину впору, такие красочные:

Морской залив изогнут мягким знаком.
На небе - синька. В море - вохра, ярь.
На корабле внизу, за чёрным лаком,
Сквозь купорос краснеет киноварь.
На глади вод поникшие ветрила,
Как в бирюзе свинцовые белила.

В одном из писем Бунину Черемнов написал: «Если я переживу вас, то непременно напишу о вас большую книгу. Она будет читаться так легко, как романы Дюма. Конечно, из этого не следует, чтобы вы поторопились умереть».

Мемуарной книги не получилось.

Бунин был старше Черемнова на 11 лет, а пережил того на 34 года. Он вовремя покинул Россию. Черемнову далеко уехать было не суждено.

Революция, тяжёлая болезнь, трагическая смерть Марии Миловидовой (в августе 1917 года неизвестный повредил двуколку Марии Миловидовой, и она, ехавшая на ней с горки в Сутоках, разбилась насмерть), депрессия, снова революция, гражданская война, политика «военного коммунизма», бедность. Через некоторое время больной Александр Черемнов, последние месяцы жизни находившийся в Таврической губернии - в Алупке, «...порезал себе вену и принял какой-то яд. Один из друзей нашёл его па берегу моря чуть живым...»

«Мятеж подавлен. В объятья гроба // За жертвой жертву несёт палач. // На поле битвы пирует злоба, // И в бездны неба уходит плач...», - как писал Александр Черемнов в стихотворении «Безмолвный гнев».

Девятнадцать лет он прожил в XIX веке и девятнадцать в XX.

28.

ОХРАННАЯ ГРАМОТА
(«Городская среда», 2019 г.)

С великими людьми такое случается. Они начинают заниматься дежурным самобичеванием и показным прибеднением. Но случай Льва Толстого иной. К своим литературным достижениям он действительно быстро охладел. Собственно художественная литература стала его интересовать значительно меньше, чем общественная и религиозная жизнь. Своё отвращение к правительству он тоже скрыть не мог.

Спустя сто с лишним лет после смерти Толстого очевидно, что многочисленные его высказывания пережили Толстого и звучат актуально. Более того, таких резкостей сегодня мало кто может позволить - из-за опасения попасть под уголовную статью. Толстой себе это позволял ещё в позапрошлом веке. Охранной грамотой ему служили как раз те произведения, принёсшие ему мировую славу. Он в них уже разочаровался, но они его спасали.

Писателя Короленко посадить могли, а Толстого - нет.

Толстого можно назвать не только писателем, но и учёным. В том смысле, что часто ко многим явлениям у него имелся учёный подход. Несмотря на его полемические высказывания типа «чем учёнее человек, тем он глупее». Сам-то он всю жизнь изучал науки и критиковал по преимуществу то, что знал.

На эту тему подробно написал Марк Алданов в первой своей книге «Загадка Толстого».

Загадок у Толстого было много. Алданов писал, что «кротость его... напоминает покаяния Иоанна Грозного. В сущности, немного кротости и в самой теории непротивления злу насилием. Психология этой теории такова: один человек говорит другому: «Ты не можешь меня обидеть; что бы ты со мной ни сделал, я не только не унижусь до оплаты той же монетой, я вовсе не обращу внимания на твои поступки... Где тут кротость?»

Разница в том, что Толстой, в отличие от Иоанна Грозного, не обладал государственной властью. Не казнил и не миловал. Не начинал войны и не прекращал их. И при этом влиянием обладал гигантским. Причём, влиял, в том числе, на тех, кто его ненавидел.

Кротким он точно не был и в традиционном смысле учёным его, конечно, назвать нельзя. Он отрицал «научную науку», то есть псевдонауку, противопоставляя её настоящей науке.  И в этом смысле «научная наука» как раз в ХХ веке развернулась в полной мере. Фальшивые академики, фальшивые дипломы, фальшивые диссертации... Толстой презрительно отзывался о науке, оторванной от практики. Но при умелой игре в цитаты из его высказываний легко слепить Толстого-мракобеса.

Кажется, что, несмотря на главный свой литературный талант, он не всегда точно формулировал мысли, и этим немедленно пользовались его недоброжелатели. Хотя в основных своих трудах он старался быть максимально внятным.  Его антивоенные высказывания касаются не только противоестественности кровопролития. Лев Толстой рассуждал о том, что потом стало называться «гонкой вооружений» и «милитаризированным сознанием». Толстой говорил о том, что милитаризация есть способ управления обществом. Нагнетается страх, и общество становится более управляемым, послушным, покорным.

Проблема заключалась в том, что прямые высказывания (публицистика, письма, дневники) по определению не могут быть доходчивы для всех. Часто бывает, что лобовые высказывания легче отвергать. Другое дело - художественная литература, то есть то, от чего Толстой устал.

Публицистику воспринимают, чаще всего, единомышленники и близкие к ним люди. Противников этим не проймёшь. А вот художественная литература работает по-другому. Она, если книга хороша, действует тоньше и на больший круг людей. Похоже, Толстой в этом сомневался. Прямое высказывание оказалось для него важнее.

29.

ТЕНЕВОЙ РУССКИЙ ЦАРЬ
(«Псковская губерния», 2019 г.)

По нынешним временам, Льва Толстого бесспорно причислили бы к «действующим экстремистам и террористам»

Имя Льва Толстого Псковский горисполком присвоил псковской улице Крестьянской в 1960 году - «в связи с 50-летием со дня смерти» писателя. До революции это была Старо-Новгородская дорога, а Крестьянской улица стала называться в 1923 году.

«Наказывать наших братьев мы не имеем никакого права»

Тесной связи с Псковом у Льва Толстого не было. Но если почитать письма и дневники писателя, то имён жителей Псковской губернии там обнаружится немало. В основном, это ответы на письма, которые слали Толстому со всего мира. У Толстого спрашивали советов, просили деньги, книги... Среди них были и жители Псковской губернии: СикснеЛадинскийГолощёкинСарановПарвов, Шторх, Карзов, Гучинская...

Юный А. Ладинский, например, спрашивал графа Толстого, куда поступить по окончании гимназии. Последний секретарь Толстого Валентин Булгаков отослал Ладинскому в Псков письмо Льва Толстого «Об образовании». Фамилия «Ладинский» слишком знакомая, чтобы не подумать об уроженце села Скугры Порховского уезда Псковской губернии - будущем писателе и офицере-деникинце Антонине Ладинском, авторе многочисленных исторических романов «Ярославна - королева Франции», «Голубь над Понтом», «Когда пал Херсонес» и других.

Городской судья из Порхова Пётр Парвов спрашивал: можно ли как-нибудь совместить обязанности судьи с христианскими заповедями?

«Меня очень порадовало ваше признание разумности, важности и приложимости к жизни учения Христа, - ответил Лев Толстой в письме в Порхов 30 января 1907 года. - Уверен, что чем дальше и точнее вы будете руководствоваться этим учением, тем истинность его будет для вас несомненнее и приложимость его к жизни легче и легче. На поставленный вами вопрос ответить можете вы только сами. То, что судить и тем более наказывать наших братьев мы не имеем никакого права, так же как и то, что не имеем права брать деньги, собираемые с рабочего народа, вы знаете так же хорошо, как и я знаю, что жить в доме в 15 комнат и пользоваться услугой людей, вынужденных к этому нуждой, [нехорошо], но я живу в этих условиях вследствие многих сложных причин, хотя никогда не забываю, что жить так дурно, стыжусь такой жизни и стараюсь чем-нибудь искуплять её, пока не могу избавиться от нее. Думаю, что в таком же положении и вы и что решение вопроса: как вам жить, зависит только от вас одного, знающего те условия соблазнов, в к[отор]ых вы находитесь, и знающего свои духовные силы...»

Псковский крестьянин-латыш Рудольф Сиксне обратился к Толстому потому, что брат Сиксне Карл тоже когда-то переписывался с писателем. Толстой называет Рудольфа «Сиксне-братом». Карл Петрович умер в тюрьме в 1908 году, а его брат Рудольф писал о влиянии учения Толстого на бывших баптистов и просил прислать книги и статьи «Не могу молчать», «Ответ Синоду». Толстой распорядился: «Ответить и послать всё, что можно».

Пскович Гавриил Саранов в письме рассказывал Толстому, что после смерти брата сошёлся без обряда венчания с его вдовой. Чувствуя свой грех, он просил у Толстого совета, как ему поступить: «Достигнуть законного обряда или порвать узы?»

Некто М.А. Шторх из Острова Псковской губернии в письме попросил Льва Толстого взаймы 29 рублей, а П.М. Карзов из Торопца Псковской губернии хотел, чтобы ему выслали «Критику догматического богословия». У псковички В.П. Гучинской, вдовы полковника, тоже имелась просьба. Она просила писателя внести плату за учение её сы­новей... И так далее. Толстой был не просто популярный писатель (впрочем, к началу ХХ века не такой уж и популярный). Толстой в глазах обращавшихся к нему был кем-то вроде вождя и учителя. А заодно ещё и большого начальника. Но не чиновника, а независимого начальника.

Писателей было много, а Толстой - один. Он так и остался один - несмотря на несколько писателей-однофамильцев. И дело не только в литературном таланте. Лев Толстой далеко вышел за пределы литературы. Он в глазах многих превратился в какую-то самостоятельную инстанцию, заменяющую государство и церковь. От него ждали высказываний, утешения, помощи, в том числе материальной.

И единомышленники его, и многочисленные враги видели в нём не только автора известных романов. Он был человеком, к которому прислушиваются. Сверяют с ним свои взгляды. Для одних Толстой оставался моральным авторитетом, а для других - величайшим злодеем. Да, злодеем, но величайшим.
Его называли «искоренителем религии и брачных союзов». (А.Семёнов. Мучительный выбор // «ПГ», №17 (589) от 02 мая-08 мая 2012). Ему угрожали жестокой расправой. Изобретали способы изощрённого убийства «Толстого-сатаниста». По словам Иоанна Кронштадтского«Толстой хочет обратить в дикарей и безбожников всех: и детей и простой народ, ибо и сам сделался совершенным дикарём». Многие верили и удивлялись: почему он ещё жив?
Однако те, кто не считал Толстого дикарём, тоже имели к нему претензии. Его упрекали, что он не высказался по тому или иному поводу. Считалось, что Толстому по статусу положено отзываться на всякое заметное событие. Чтобы ни происходило, у части российского общества возникал неизбежный вопрос: «А что по этому поводу думает Лев Толстой?»

«Предполагается, что мой голос имеет вес»

Часто Толстой всё же высказывался, да так, что число его недоброжелателей увеличивалось, превосходя число поклонников. Особенно остро реагировал народ на его высказывания по поводу православия.

В статье «Исследование догматического богословия» Толстой написал: «Православная церковь! Я теперь с этим словом не могу уже соединить никакого другого понятия, как несколько нестриженных людей, очень самоуверенных, заблудших и малообразованных, в шелку и бархате, с панагиями бриллиантовыми, называемых архиереями и митрополитами, и тысячи других нестриженных людей, находящихся в самой дикой, рабской покорности у этих десятков, занятых тем, чтобы под видом совершения каких-то таинств обманывать и обирать народ».

Не трудно догадаться, как реагировала на такие высказывания официальная церковь, особенно её черносотенное крыло.

Но и представителей противоположного лагеря Толстой раздражал или возмущал. Позднее это вылилось в целые исследования на тему «антисемитизм Толстого».
Характерный пример - история кишинёвского погрома. От Толстого ждали какой-то немедленной публичной реакции, а когда не дождались, то отправили ему письмо. Его написали еврейский публицист Файвель Меер Гец и писатель Шолом-Алейхем. Они хотели, чтобы «совесть России» публично осудил черносотенный погром.
«Но неужели не раздастся Ваш мощный голос теперь, когда позор и беда постигли нашу общую родину, и, больше всех они коснулись нас, несчастных евреев?! - спрашивал Толстого находящийся в США Шолом-Алейхем. - 6 миллионов евреев в России и около миллиона моих братьев в Америке ждут от Вас хотя бы слова утешения... Мы ждём его».

 «Совесть России» объяснил своё молчание очень скоро - 27 апреля 1903 года в письме зубному врачу из Елисаветграда Эммануилу Линецкому. Толстого до сих пор упрекают, что он тогда промолчал. Однако еврейский погром в Кишинёве случился 6 (19) -7 (20) апреля 1903 года. Так что молчание Толстого длилось недолго. В том письме Линецкому он объяснился: «Все пишущие так же, как и Вы, требуют от меня, чтобы я высказал своё мнение о кишинёвском событии. Мне кажется, что в этих обращениях ко мне есть какое-то недоразумение. Предполагается, что мой голос имеет вес, и поэтому от меня требуют высказывания моего мнения о таком важном и cложном по своим причинам событии, как злодейство, совершенное в Кишинёве. Недоразумение состоит в том, что от меня требуется деятельность публициста, тoгда как я человек, весь занятый одним очень определённым вопросом, не имеющим ничего общего с современными событиями: именно вопросом религиозным и его приложением к жизни...»

Критиков Толстого это не устроило. Он ведь часто высказывался не только по религиозным вопросам, но и по поводу сельского хозяйства, просвещения и образования, политики...

И всё же мы знаем, что думал по поводу кишинёвского погрома Толстой - из того самого апрельского письма Линецкому, из второй его части. Толстой пространно пояснил своё отношение к произошедшему, а то его самого стали записывать чуть ли не в погромщики. «Что же касается моего отношения к евреям и к ужасному кишинёвскому событию, то оно, казалось бы, дoлжно быть ясно всем тем, кто интересовался моим мировоззрением, - писал Толстой. - Ещё не зная всех ужасных подробностей, которые теперь стали известны потом, я по первому газетному сообщению понял весь ужас совершившегося и испытал тяжёлое смешанное чувство жалости к невинным жертвам зверства толпы, недоумения перед озверением этих людей, будто бы христиан, чувство отвращения и омерзения к тем так называемым образованным людям, которые возбуждали толпу и сочувствовали ее делам и, главное, ужаса перед настоящим виновником всего, нашим правительством со своим одуряющим и фанатизирующим людей духовенством и со своей разбойничьей шайкой чиновников. Кишинёвское злодейство есть только прямое последствие проповеди лжи и насилия, которая с таким напряжением и упорством ведется русским правительством».

Можно только догадываться, что же временами сдерживало Льва Толстого, когда речь заходила о «еврейском вопросе». Думаю, что всё дело в иудаизме. Неправильно считать, что Лев Толстой критически относился только к официальному православию, за что его грозились предать анафеме (но так и не предали). «Я жалею о стеснениях, которым подвергаются евреи, считаю их не только несправедливыми и жестокими, но и безумными, но предмет этот не занимает меня исключительно, - объяснялся Толстой в письме Линецкому... - Есть много предметов более волнующих меня, чем этот».

Это нормально, когда мыслителя такого масштаба критикуют с разных сторон. Это означает, что он ничей. Ни в один лагерь не вписывается. Он сам по себе. Черносотенцы и сионисты этого понять не хотели. Им нужен был Толстой-союзник, но это оказалось невозможным. Для того чтобы сделаться таким союзником, надо было для начала стать меньше, чем Толстой. Укоротить свои мысли, чувства...

Толстой читал не только письма Геца, но и его книги. Возможно, как раз по этой причине он без привычной страсти реагировал на призывы Геца и Шолом-Алейхема. В дневнике Толстого имеется запись, появившаяся после прочтения книг Геца «Религиозный вопрос у русских евреев», «О характере и значении еврейской этики» и «Что такое еврейство». Толстой записал в своём дневнике: «Какое отвратительное имярекфильство. Я сочувствовал евреям, прочтя это - стали противны».

И всё же Линецкий вырвал у Толстого признание: «Думаю я о еврейском вопросе то... что нравственное учение евреев и практика их жизни стоит, без сравнения, выше нравственного учения и практики жизни нашего quasi-христианского общества». Это не столько похвала еврейскому учению, сколько осуждение квази-христианского общества.

По сути, нравственное учение Толстого, если его выразить несколькими словами, построено на том, что христианство в России получилось поддельным. Форма сохраняется, а содержание выхолощено.

Толстой искал в православии христианство. Поиски шли мучительно.

А Шолом-Алейхем Толстого так и не простил. В некрологе после смерти Толстого он написал: «Непосредственно Лев Толстой не сделал для евреев почти ничего или ровно ничего, если сопоставить то, что он сделал, с тем, что мог сделать. Если бы мы должны были ценить в Льве Толстом поборника еврейского равноправия, то мы бы спокойно могли бы сказать, что в его лице русское еврейство потеряло немного».

Умер, и чёрт с ним.

«Озверены все русские люди. И всё это ради чего?»

Отношение к революции у Толстого тоже было не очень типичное. Одни ждали от Толстого исключительно гневных проклятий в адрес правительства. Другие хотели видеть его чуть ли не на московских баррикадах. Но вместо этого «теневой русский царь» написал «Обращение к русским людям, к правительству, революционерам и народу». В советское время такое обращение никто бы не решился цитировать в полной мере. Но и в царское время оно было абсолютной крамолой. От Толстого досталось всем. «Вы боретесь с революционерами хитростями, изворотами и, хуже всего, такими же и даже худшими жестокостями, какие против вас употребляют они, - обращался Толстой вкправительству. - Но из двух борющихся сторон побеждает всегда не та, которая изворотливее, хитрее или злее и жесточе, а та, которая ближе к той цели, к которой движется человечество». Нет, со времён написания романа «Война и мир» взгляды Толстого на политическое развитие не изменились. Роль личности в истории он преуменьшал.

А вот что Толстой думал о революционерах: «Вы, революционеры всех оттенков и наименований, считаете существующую власть вредной и различными способами - устройством разрешённых и неразрешённых правительством собраний, составлением проектов, печатанием статей, произнесением речей, стачками, забастовками, демонстрациями и, в конце концов, как естественное и неизбежное последствие - основа всех этих действий, - убийствами, казнями, вооруженными восстаниями, хотите и стараетесь заменить существующую власть другою, новою».

Толстого и самого иногда называли революционером, более того, «отцом русской революции». Дескать, «Он расшатывал трон так, как ни одна партийная ячейка его не расшатывала».

Это было несправедливо, потому что Толстой никогда не желал потрясений. Его стихией был мир, а не война. Скорее, трон расшатывали те, кто на нём сидел, а заодно ещё и те, кто во имя «угнетённого народа» желал сам на этот трон вскарабкаться. Вот к этим, вторым, Толстой и обращался: «Убиты тысячи людей, приведены в отчаяние, озлоблены, озверены все русские люди. И всё это ради чего? Всё это ради того, что среди небольшой кучки людей, едва ли одной десятитысячной всего народа, некоторые люди решили, что для самого лучшего устройства русского государства нужно продолжение той думы, которая заседала последнее время, другие, что нужна другая дума с общей, тайной, равной и т. д., третьи, что нужна республика, четвертые - не простая, а социалистическая республика. И ради этого вы возбуждаете междоусобную войну».

Однако мир Толстого не укладывался в привычные рамки. Революционером его называли не только из-за высказываний о православной церкви. Он критиковал государственное устройство, при котором власть часто получает человек циничный, лживый, бессердечный, глупый. Отсюда и высказывания Толстого: «Правительства - суть не только ненужные, но зловредные и в высшей степени безнравственные учреждения, в которых честный и уважающий себя человек не может и не должен участвовать...» и «Государственные правители всегда стремятся привлечь наибольшее количество граждан к наибольшему участию во всех совершаемых ими и необходимых для них преступлений».

Что ж, преступлений на всех хватит.

По нынешним временам, Толстого бесспорно причислили бы к экстремистам. Ему бы быстро нашли место в списке Росфинмониторинга где-нибудь между двумя северокавказскими боевиками-«хаджи-муратами». «Армия есть не что иное, как собрание дисциплинированных убийц»,- написал Лев Толстой в 1900 году в статье «Рабство нынешнего времени». Или вот ещё «Вы делаете много такого дурного, что они не делают: растрату народных богатств, приготовления к войнам и сами войны, покорение и угнетение чужих народов и многое другое». Это он о российском правительстве. Цитировать можно долго.

«Как я счастлив... что писать дребедени многословной вроде „Войны" я больше никогда не стану»

В чём только Толстого не упрекали. Но самым главным критиком был он сам, когда разочаровался в своих главных произведениях - романах «Война и мир» и «Анна Каренина».

В своё время Иван Тургенев написал о только что вышедшем романе «Война и мир»: «...я должен признаться, что этот роман мне кажется положительно плох, скучен и неудачен». Основные претензии Тургенев высказывал по поводу «маленьких штучек, хитро подмеченных и вычурно высказанных». Вскоре Тургенев пересмотрел своё отношение к роману, написав Афанасию Фету«...ничего лучшего у нас никогда не было написано никем». Но и Толстой пересмотрел. Уже через несколько лет после выхода романа - в январе 1871 года он написал тому же Фету: «Как я счастлив... что писать дребедени многословной вроде „Войны" я больше никогда не стану». Толстой перестал ценить так называемую художественность - не только выдуманную литературу, но и невыдуманную, но написанную вычурно, «с претензией». Чужую или свою. Это проявлялось в оценке разных книг, которые до него доходили. Как-то Бернард Шоу прислал ему свою книгу «Человек и сверхчеловек». В 1908 году Толстой ему ответил: «В Вашей книге я вижу желание удивить, поразить читателя своей большой эрудицией, талантом и умом. А между тем всё это не только не нужно для разрешения тех вопросов, которых вы касаетесь, но очень часто отвлекает внимание читателя от сущности предмета, привлекая его блеском изложения».

Так называемый блеск изложения Толстого отвращал. В нём чувствовалось самолюбование автора. Он искал простоты не только в одежде и образе жизни, но и в литературе.

В романе «Война и мир» 559 персонажей. Но есть в нём и ещё один персонаж - 560-й. Это сам автор. И он в этом романе почти тот же, что в своих поздних публицистических произведениях. Толстой как бывший военный, участник обороны Севастополя, прекрасно знал цену войны. В «Войне и мире» сказано: «Если цель европейских войн начàла нынешнего столетия состояла в величии России, то эта цель могла быть достигнута без всех предшествовавших войн и без нашествия. Если цель - величие Франции, то эта цель могла быть достигнута и без революции и без империи. Если цель - распространение идей, то книгопечатание исполнило бы это гораздо лучше, чем солдаты. Если цель - прогресс цивилизации, то весьма легко предположить, что, кроме истребления людей и их богатств, есть другие более целесообразные пути для распространения цивилизации».

Такой Толстой оказался мало кому нужен. Пацифист. Почти изменник.

«Защита от внешних врагов - только отговорка»

Когда-то, ещё в семидесятые годы, в Пскове улицу Толстого прозвали «Львуха». С некоторых пор на углу Толстого и Металлистов в Пскове существует некое заведение с тем же вульгарным названием - «Львуха». Вывеска - официальная. Видна издалека.

Время от времени как раз под этой вывеской происходят безобразные пьяные сцены. Вскоре появляется полиция - благо она располагается неподалёку. Всё это выглядит как издевательство над Львом Толстым - непримиримым борцом с пьянством, автором статьи 1888 года «Пора опомниться!». Она заканчивается словами: «Если сцепились рука с рукой люди пьющие и торгующие вином и наступают на других людей и хотят споить весь мир, то пора и людям разумным понять, что и им надо схватиться рука с рукой и бороться со злом, чтобы их и их детей не споили заблудшие люди. Пора опомниться!»

 Толстого всё время спрашивали о совместимости христианства с какими-нибудь важными занятиями. Про совместимость христианства с судебными делами он ответил судье из Порхова. А вот что он ответил фельдфебелю в отставке Михаилу Шалагинову из Пермской губернии, в 1898 году поинтересовавшемуся у Толстого, совместимо ли христианское учение с военной службой и войной? Оно вошло в 90-томник Толстого как «Письмо фельдфебелю». Звучит необычайно современно:

«Правительству и всем тем лицам высших сословий, примыкающих к правительству и живущим чужими трудами, нужно иметь средство для властвования над рабочим народом; средство для этого есть войско. Защита от внешних врагов - только отговорка. Немецкое правительство пугает свой народ русскими и французами, французское - пугает свой народ немцами, русское правительство пугает свой - французами и немцами, и так все правительства; а ни немцы, ни русские, ни французы не только не желают воевать с соседями и другими народами, а, живя с ними в мире, пуще всего на свете боятся войны... В сущности же война только неизбежное последствие существования войск; войска же нужны правительствам только для властвования над своим рабочим народом».

Если бы при Льве Толстом существовало телевидение, то ему бы от «гостей в студии» доставалось бы больше всего. А какой-нибудь человек, похожий на толстовского правнука Петра Толстого с экрана цитировал бы Иоанна Кронштадтского и убеждал зрителей, что «национал-предателю» не место на русской земле.

30.

ПУШКИНСКАЯ ГОРА
(«Городская среда», 2019 г.)

Александр Пушкин принадлежит к тем людям, чья биография, вроде бы, известна и изучена чуть ли не поминутно. Большинство его произведений - хрестоматийны, его изображения - каноничны, его талант - общепризнан, его достижения - бесспорны... Это - на первый взгляд.


В действительности даже самое очевидное - его внешность - описывается по-разному (с Лермонтовым было то же самое). Сам Пушкин однажды описал себя по-французски в стихах:

«Мой рост с ростом самых долговязых
Не может ровняться;
У меня свежий цвет лица,
русые волосы
И кудрявая голова...
Сущий бес в проказах,
Сущая обезьяна лицом,
Много, слишком много ветрености»

С обезьяньим лицом вроде бы всё ясно, но русые волосы?.. А главное, конечно, не внешность и не спорные рифмы типа «мог/занемог». В российской жизни Пушкин не один из многих, а единственный. Он не в одном ряду с Гоголем, Толстым, Достоевским и Чеховым. Он не поэт и прозаик, а «нерукотворный памятник».

Лев Толстой в статье «Что такое искусство?» пишет: «Когда вышли пятьдесят лет после смерти Пушкина и одновременно распространились в народе его дешёвые сочинения и ему поставили в Москве памятник, я получил больше десяти писем от разных крестьян с вопросами о том, почему так возвеличили Пушкина?» Один из таких любопытных - мещанин из Саратова - явился к Толстому лично («очевидно сошедший с ума на этом вопросе и идущий в Москву для того, чтобы обличать духовенство за то, что оно содействовало постановке «монамента» господину Пушкину»).

Надо понимать, что при жизни Пушкина большинство жителей России понятия о нём не имели. Девять десятых царских подданных были неграмотными, а те, что обучились грамоте - никакой литературы не читали. Не плохой, не хорошей. Те же, что читали, обычно предпочитали что-нибудь более развлекательное.

Прижизненные пушкинские тиражи были невелики. В Санкт-Петербурге в 1820-е годы имелось только пять книжных магазинов, а в Москве  - два. В день магазины продавали по 12-15 книг. Да и что в них было продавать?

Пушкин основал журнал «Современник». Тираж у журнала был 400-600 экземпляров. Расходилось, в лучшем случае, 200-300. Сплошной убыток. Хотя специалисты по финансам уверяют, что Пушкин постепенно добился неплохих гонораров. Будто бы по современному курсу он зарабатывал по 130 тысяч долларов в год. Как-то это не вяжется с тем, что мы знаем об образе жизни Пушкина.

Но почему удивлялся тот любопытный саратовский грамотей-мещанин? Потому что, как и многим его современникам, ему Пушкин открылся впервые. Грамотных в России к концу века прибавилось. Они узнали о существовании Пушкина и очень удивились. Вот как это описывает Толстой: «В самом деле, надо только представить себе положение такого человека из народа, когда он по доходящим до него газетам и слухам узнаёт, что в России духовенство, начальство, все лучшие люди России с торжеством открывают памятник великому человеку, благодетелю, славе России - Пушкину, про которого он до сих пор ничего не слышал. Со всех сторон он читает или слышит об этом и полагает, что если воздаются такие почести человеку, то, вероятно, человек этот сделал что-нибудь необыкновенное, или сильное, или доброе. Он старается узнать, кто был Пушкин, и, узнав, что Пушкин не был богатырь или полководец, но был частный человек и писатель, он делает заключение о том, что Пушкин должен был быть святой человек и учитель добра, и торопится прочесть или услыхать его жизнь и сочинения. Но каково же должно быть его недоумение, когда он узнаёт, что Пушкин был человек больше чем лёгких нравов, что умер он на дуэли, т. е. при покушении на убийство другого человека, что вся заслуга его только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные».

Действительно, как объяснить мещанину, что такое литература и искусство и зачем они нужны? Необыкновенное, сильное или доброе - это не обязательно доблесть на поле боя и не обязательно монастырская святость. Необыкновенное, сильное или доброе может укладываться в книжную обложку. Твёрдую или мягкую. Оно может быть срифмовано или создано в виде пьесы или повести. Какая-нибудь наспех написанная на коленке строфа-другая может оказаться важнее для людей, чем тщательно продуманная государственная программа или закон. Создатель этих строф может быть не совсем примерным семьянином, но станут ли от этого его произведения хуже?

«...но почему велик человек за то, что он писал стихи о женской любви,- он не может понять», - рассуждает Лев Толстой. «Он» - это не только саратовский мещанин, но и сам Толстой. С литературой и искусством у Толстого тоже были особые счёты. Это была не только претензия к Шекспиру или к Пушкину, но и к самому себе. С некоторых пор он сомневался в пользе художественной литературы. Ему казалось, что нехудожественное важнее художественного. Публицистика важнее романа. Прямое высказывание важнее опосредованного.

 Литератор и коллекционер Александр Жиркевич трижды встречался с Толстым и оставил подробные воспоминания. Во время первого посещения 20 декабря 1890 года Толстой сказал Жиркевичу: «Взгляните на рукописи Пушкина, на "Демона" Лермонтова, который указывает на гениальные задатки его автора и который - не что иное, как живой пример отсутствия здравого смысла. Пушкиным все до сих пор восхищаются. А вдумайтесь только в отрывок из его "Евгения Онегина", помещенный во всех хрестоматиях для детей: "Зима. Крестьянин, торжествуя...". Что ни строфа, то бессмыслица! А, между тем, поэт, очевидно, много и долго работал над стихом. "Зима. Крестьянин, торжествуя...". Почему "торжествуя"? - Быть может, едет в город купить себе соли или махорки. "На дровнях обновляет путь. Его лошадка, снег почуя...". Как это можно "чуять" снег?! Ведь она бежит по снегу - так при чем же тут чутье? Далее: "Плетется рысью как-нибудь...". Это "как-нибудь" - исторически глупая вещь. И попала в поэму только для рифы. Это писал великий Пушкин, несомненно, умный человек, писал потому, что был молод и, как киргиз, пел вместо того, чтобы говорить...»

Похожие претензии предъявляли Пушкину литературные критики лет за шестьдесят до того.

Толстой прав в том, что поэтический смысл не равен смыслу, заложенному в газетную статью. Разумеется, многое в стихи первоначально попадает, притянутое рифмой. Часто именно рифма рождает смысл, а не смысл рифму. Более того, песня не обязательно должна быть умной. Это не философский трактат и не математическая формула. Часто случайные слова оказываются единственно возможными. И при этом необъяснимыми.

И высоколобый граф Толстой, и безымянный мещанин оказались слишком рациональными людьми, чтобы по достоинству оценить «киргизскую песнь» Пушкина. Пушкинский литературный мир для них слишком неправильный, слишком иррациональный, то есть непредсказуемый. В конечном итоге, слишком свободный.

«Неужели вы думаете, что я дам своему сыну-мальчику читать Пушкина?! - задавал риторический вопрос Толстой в беседе с Жиркевичем. Диктофонов тогда не было, но, судя по всему, автор воспоминаний вряд ли что-то сильно приврал. Толстой в пожилом возрасте часто говорил похожие вещи. Для чего показывать сыну-мальчику стихи Пушкина? - Чтобы он узнал, что в бокалах может пениться "аи", что есть на свете пустые люди, бобровые воротники, серебрящиеся морозной пылью, и т. п.! - объяснял Толстой. - Всё это или влияет на воображение, или - ненужный сор, и всё это опять-таки дань Пушкина молодости...»

В общем, грехи молодости. На них можно всё свалить, но не обязательно их повторять.

Интересно, как бы изменился к старости сам Пушкин? Да, он нарисовал шарж-автопортрет: Пушкин в старости. Однако он себя и женщиной изображал, но вряд ли собирался меняться так радикально... Быть может, Пушкин в старости также брюзжал бы, как и Толстой? (сам-то Толстой думал, что Пушкин окончательно перешёл бы на прозу, а стишки забросил).

Молодость автора - один из самых важных аргументов. Опыта, может быть, у начинающих авторов не слишком много, но есть энергия, есть «животное чутьё», есть авторская смелость, с годами способная улетучиваться. Молодость иррациональнее зрелости. Литература и искусство - это пространство отчаянных и голодных. Пресыщенным и расчётливым в таком пространстве существовать неудобно.

Владимир Набоков с удовлетворением написал: «Пушкин не состарился и никогда не должен носить это тяжёлое сукно с причудливыми складками, эту мрачную одежду наших прадедов с маленьким чёрным галстуком и пристегивающимся воротничком...» А к этому, похоже, шло. На последнем прижизненном портрете (предположительно - кисти Линёва) Пушкин уже старик, хотя лет ему там - всего 36.

Впрочем, Толстой придирался не только к ранним пушкинским стихам. Он и «Бориса Годунова» не понял. «Под влиянием ложной критики, восхваляющей Шекспира, пишет «Бориса Годунова», рассудочно-холодное произведение, и это произведение критики восхваляют и ставят в образец, и являются подражания подражаниям...» Это опять Толстой. Правда, основные стрелы здесь летят не в Пушкина, а в критиков: «Всякое ложное произведение, восхвалённое критиками, есть дверь, в которую тотчас же врываются лицемеры искусства».

«Лицемеры искусства» - это бесчисленные толкователи и подражатели. Они объясняют не только читателям, но и авторам, что они хотели сказать. Они «управляют» культурой. Они вводят цензуру.

Они точно знают, как надо писать, а как не надо. Они, в отличие от Пушкина и Толстого, никогда не сомневаются и никогда не ошибаются.

 31. 

ЗОЛОТАЯ СЕРЕДИНА
(«Городская среда», 2019 г.)

Нет в нашей литературе более удобного автора, для того чтобы на нём паразитировать

Улица Пушкина появилась в Пскове в 1900 году - вскоре после празднования столетнего юбилея поэта. Для переименования выбрали одну из центральных улиц - Садовую. Через несколько лет там же построили Народный дом имени Пушкина (нынешний Псковский академический театр драмы имени А.С. Пушкина).

«Вероятно, имелось в Пушкине нечто, располагающее к позднейшему панибратству...»

Пушкин в России настолько известен, что его, вроде бы, уже и не обязательно читать. За почти два столетия из Пушкина усилиями миллионов людей создали сказочного персонажа, находящегося в одном ряду с царём Дадоном, князем Гвидоном и сватьей бабой Бабарихой. По близости важно расхаживает учёный кот. Народная тропа к нерукотворному памятнику давно заасфальтирована. Нет, замощена дорогой плиткой. Само обсуждение этой проблемы давно стало общим местом. Пушкина за истекшее время многократно «изобретали» заново. Кем только он не был.


«Причастен ли этот лубочный, площадной образ к тому прекрасному подлиннику, который-то мы и доискиваемся и стремимся узнать покороче в общении с его разбитным и покладистым душеприказчиком
? - задавал вопрос Абрам Терц в «Прогулках с Пушкиным» - Вероятно, причастен. Вероятно, имелось в Пушкине, в том настоящем Пушкине, нечто, располагающее к позднейшему панибратству и выбросившее его имя на потеху толпе, превратив одинокого гения в любимца публики, завсегдатая танцулек, ресторанов, матчей».


Когда речь заходит о Пушкине в Псковской губернии, то чаще вспоминают об Александре Сергеевиче Пушкине в Михайловском, где он впервые появился задолго до ссылки - в 1817 году. Но и в Псков Пушкин наведывался часто - либо развеяться от деревенской скуки, либо узнать новости, либо вызванный губернатором.


Однажды - в мае 1826 года - уже находясь в ссылке в родовом имении Михайловское, Пушкин прибыл в Псков, чтобы дать подписку «о непричастности к тайному обществу декабристов». Всего он приезжал в Псков как минимум семнадцать раз. Но если пройтись по Пскову, об этом узнать сложно. Есть театр имени Пушкина, школа имени Пушкина, улица Пушкина, памятник «Пушкину и крестьянке», гостиница «Пушкин»... Помните, был ещё памятник Пушкину на улице Льва Толстого - рядом с 9-й школой. Но он был гипсовый и развалился... Но мало ли где всего этого нет? В Пскове архитектурных сооружений, связанных с Пушкиным, осталось немало, но для того чтобы узнать об этом, туристу надо заглядывать в разные книги или ждать рассказа экскурсовода, который может об этом и не рассказать.


Одно из излюбленных его мест было место впадения реки Псковы в Великую... А есть ещё Троицкий собор, башня Кутекрома, Снетогорский монастырь, Дом предводителя дворянства, здание «Старой почты» (на здании которой мемориальная доска с упоминанием Ленина висит, а о Пушкине ни слова)... Очевидцы рассказывали, что в Пскове Пушкин иногда переодевался в «русское платье» и ходил среди простолюдинов на рынке или где-нибудь ещё. 


«Во время пребывания своего в псковском уединении, Пушкин особенно обратился к изучению русской народности, - писал Николай Добролюбов.- Он неоднократно посещал в это время Псков... рассматривал памятники его исторической древности... и тем приготовлял уже себя к тому делу, которое потом ему должно было выполнить в отношении к поэтическому и историческому изображению судеб России».

А, бывало, наоборот, Пушкин проводил время среди местной аристократии. Играл в карты. Иногда Пушкин совмещал приятное с полезным. Он сам одно время был ссыльным, так что общение с другими ссыльными было не удивительно.
Ссыльные в Пскове - это особая страница в истории. Не только социал-демократы на рубеже XIX-ХХ веков. Ссыльных в разные годы было много. Например, те, кого отправили в Псков после восстания Семёновского полка в 1820 году. Среди ссыльных оказался Иван Великопольский, после расформирования Семёновского полка отправленный в Пехотный фельдмаршала Кутузова-Смоленского (Псковский) полк.

Однажды Великопольский проиграл Пушкину целых 500 рублей, и заплатить сразу не смог. Через некоторое время, так и не дождавшись денег, Пушкин отправил  из Преображенского в Псков Великопольскому письмо (это было в июне 1826 года). Большей частью письмо было написано в рифму: «С тобой мне вновь считаться довелось,// Певец любви то резвый, то унылый! // Играешь ты на лире очень мило, // Играешь ты довольно плохо в штосс: // 500 рублей, проигранных тобою, // Наличные свидетели тому. // Судьба моя сходна с твоей судьбою; // Сейчас, мой друг, узнаешь почему:...». Далее Пушкин переходил на прозу: «Сделайте одолжение, пятьсот рублей, которые Вы мне должны, возвратите не мне, но Гавриилу Петровичу Назимову, чем очень обяжете преданного Вам душевно Александра Пушкина». Через девять дней Иван Великопольский откликнулсяи тоже стихами: «В умах людей, как прежде, царствуй, // Храни священный огнь души, // Как можно менее мытарствуй, // Как можно более пиши...».


Мытарства Пушкина - это тоже была обыденность. Произведения его расходились долго и потому выпускались ничтожным тиражом. Денег не хватало. Когда Пушкин выпускал «Повести Белкина», то просил издателя Петра Плетнёва «как можно более оставлять белых мест и как можно шире расставлять строки».


За семнадцать лет литературной деятельности Пушкин заработал 254 тысячи 190 рублей (23 миллиона рублей в пересчёте на современные рубли). Мог бы намного больше, но из 934 произведений, написанных им, при жизни Пушкина издали только 247. 


Когда Пушкина убили, долги его составляли более 138 тысяч рублей, из них 94 тысячи - карточные долги.

«Его высшая и конечная цель - блестеть...»

Директор Царскосельского лицея Егор Энгельгард говорил о юном Пушкине: «Его высшая и конечная цель - блестеть, и именно поэзией; но едва ли найдёт она у него прочное основание, потому что он боится всякого серьёзного учения, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный, французский ум. Это ещё самое лучшее, что можно сказать о Пушкине».


Действительно, остальные высказывания Энгельгарда о Пушкине хуже. Самые известные строки словно бы предназначены для постоянного цитирования недоброжелателей: «Его сердце холодно и пусто; в нём нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце. Нежные и юношеские чувствования унижены в нём воображением, оскверненным всеми эротическими произведениями французской литературы, которые он при поступлении в Лицей знал почти наизусть, как достойное приобретение первоначального воспитания». Вряд ли Егор Энгельгард полностью заблуждался. Тем любопытнее видеть, как и чем заполнялась позднее та самая «пустота».


Если оглянуться, то обнаружится, что «Александров Пушкиных» было много. Точнее, он был один, но настолько разный, что из его строк легко надёргать то, что подходит под какую-нибудь концепцию - под либеральную, под консервативную, религиозную и антирелигиозную... На любой вкус.


Вот что написал историку Александру Тургеневу Пётр Вяземский после прочтения «Кавказского пленника»: «Мне жаль, что Пушкин окровавил последние стихи своей повести. Что за герой Котляревский, Ермолов? Что тут хорошего, что он, «Как чёрная зараза, // Губил, ничтожил племена?» От такой славы кровь стынет в жилах, и волосы дыбом становятся. Если мы просвещали бы племена, то было бы что воспеть. Поэзия не союзница палачей; политике они могут быть нужны, и тогда суду истории решить, можно ли ее оправдывать или нет; но гимны поэта не должны быть никогда славословием резни. Мне досадно на Пушкина: такой восторг - настоящий анахронизм. Досадно и то, что, разумеется, мне даже о том и намекнуть нельзя будет в моей статье. Человеколюбивое и нравственное чувство моё покажется движением мятежническим и бесовским внушением в глазах наших христолюбивых цензоров».


Александр Тургенев тогда Петра Вяземского не во всём поддержал: «Замечания твои об анахронизмах Пушкина почти справедливы. Но я соглашусь, однако ж, скорее пустить их в поэму, чем в историю; ибо там исказить, хотя и украшением, ещё менее позволено, а нам нужны герои...».  Спор о героях, и в особенности о том, какими они должны быть, - бесконечный.


Сам Пушкин откликнулся на критику Вяземского письмом, где объясняет поступок «кавказского пленника»: «Ты говоришь, душа моя, что он сукин сын за то, что не горюет о Черкешенке, но что говорить ему - всё понял он выражает всё; мысль об ней должна была овладеть его душою и соединиться со всеми его мыслями - это разумеется - иначе быть нельзя; не надобно всё высказывать - это есть тайна занимательности. Другим досадно, что Плен.<ник> не кинулся в реку вытаскивать мою Черкешенку - да сунься-ка; я плавал в кавказских реках, - тут утонешь сам, а ни чорта не сыщешь; мой пленник умный человек, рассудительный, он не влюблён в Черкешенку - он прав, что не утопился». Это очень рассудительный Пушкин, то есть не влюблённый.


В советские времена из Пушкина довольно легко получалось делать революционера. Биография давала такую возможность, - если смотреть на поэта с определённого ракурса. В наше время многие стараются равняться на Пушкина времён «Клеветникам России...».

И тоже, вроде бы, каких-то натяжек для этого делать не надо. Надо просто закрыть глаза на определённые вещи.

«Всё русскому мечу подвластно...»

Важно понимать, по каким причинам менялось его мировоззрение. Пушкин, когда собирал материалы для «Истории Пугачёва», общался с очевидцами, знакомился с документами.... Но не менее важными были те крестьянские бунты, которые происходили в его время - по соседству. Вот что Пушкин из Царского Села написал  Вяземскому 3 августа 1831 года: «...но нам покамест не до смеха: ты, верно, слышал о возмущениях новогородских и Старой Руси. Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в новгородских поселениях со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, изнасильничали жён; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников, бунтовщики выбрали себе других - из инженеров и коммуникационных. Государь приехал к ним вслед за Орловым (Алексей Орлов - генерал, назначенный в 1831 г. во время холерного бунта военным губернатором 1-й Адмиралтейской, Московской и Нарвской частей в Петербурге - Авт.). Он действовал смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их простить, и требовал выдачи зачинщиков. Они обещались и смирились. Но бунт Старо-Русский ещё не прекращён. Военные чиновники не смеют ещё показаться на улице. Там четверили одного генерала, зарывали живых и проч. Действовали мужики, которым полки выдали своих начальников...».


После таких вот кровавых событий поневоле станешь сдержаннее в «свободомыслии», хотя нельзя не задуматься - кто довёл мужиков до такого озверения?


И всё же сегодня Пушкин для русских «национал-патриотов» - главный державник, автор слов: «Всё русскому мечу подвластно...». Если «русскому мечу» действительно подвластно всё, то почему бы в очередной раз не вытащить этот меч? Что же ему попусту ржаветь в ножнах?


Вот характерная статья из нашего времени - под названием «Пушкин как солнце русской конспирологии» авторства Дмитрия Данилова: «Пушкину в России всегда не везло. Разорванный последующими эпохами на множество физических и виртуальных монументов, образ реального Пушкина безвозвратно потерялся в пространстве где-то между архивными папками и риторикой маститых пушкинистов. Пушкин оказался слишком сильно заморожен в «вечную мерзлоту» нашего сознания и любая попытка его рекреации несла неизбежное сопротивление современности...». 


Этот текст Данилов написал после появления на экране в 2006 году фильма Натальи Бондарчук «Пушкин. Последняя дуэль» с Сергеем Безруковым в главной роли. В этом фильме Пушкин изображён совсем не таким, каким его принято было изображать в редких советских фильмах. Данилов пишет: «Только с первого взгляда кажется, что речь идёт об обычной светской травле Пушкина. На кону - борьба за влияние на Государя, который прислушивался к Пушкину как к «умнейшему в России человеку». Разумеется, такая трактовка слишком неожиданна для советского рассудка, представлявшего смерть вольнодумного поэта от «мнений» некоего среднеарифметического «света» - безобразных лицемеров и марионеток в руках «кровавого режима». Нет, всё оказывается гораздо серьёзней. Не Пушкин-либерал затравлен державными «держимордами», а гений-державник затравлен латентными либералами, в чьи рамки, с одной стороны, он не вписывался ни своим нравом, ни своим талантом, ни своей любовью к Родине, а с другой стороны - служил невольной иконой для подлинно антирусского вольнодумства. Может быть, этим и объясняется казёнщина и бездушие поспешных похорон поэта в Святогорском монастыре. Ведь могила поэта так и не стала местом культа либерального гражданского мученичества...».

«Я потерял к нему уважение даже как к поэту»

Споры о Пушкине (чей он? зачем он?) начались ещё при его жизни.  Они-то и были по-настоящему жаркими. Все последующие попытки либо скинуть Пушкина «с корабля современности», либо поднять его на недосягаемую высоту - только отголоски прежних яростных споров. На 125-летие со дня рождения Пушкина Маяковский лихо написал: «Я бы // и агитки // вам доверить мог.// Раз бы показал: // - вот так-то, мол, // и так-то... // Вы б смогли - // у вас //  хороший слог. // Я дал бы вам // жиркость // и су́кна, // в рекламу б // выдал // гумских дам //. (Я даже // ямбом подсюсюкнул, // чтоб только // быть // приятней вам)». Что ж, почти так оно и вышло. Пушкина стали использовать в прикладных целях. С его помощью посмертно рекламировали не то что сукно в ГУМе, но и советскую власть. Его преподносили как революционера. Вот бы он удивился. Ведь при жизни ему часто доставалось именно за то, что он отступился от вольномыслия и принялся воспевать царскую власть.


«Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши, - написал 21 декабря 1831 года литературному критику Сергею Шевырёву Николай Мельгунов (публицист, музыкальный критик, автор романсов на стихи Пушкина). - Он мне так огадился как человек, что я потерял к нему уважение даже как к поэту. Ибо одно с другим неразлучно».


Мельгунов любил Пушкина времён «Бориса Годунова», но «то был другой Пушкин, то был поэт, подававший великие надежды и старавшийся оправдать их». «Теперешний же Пушкин, - возмущался Мельгунов - автор музыки романса, положенного на пушкинские стихи «Я помню чудное мгновенье», - есть человек, остановившийся на половине своего поприща, и который, вместо того, чтобы смотреть прямо в лицо Аполлону, оглядывается по сторонам и ищет других божеств, для принесения им в жертву своего дара. Упал, упал Пушкин, и признаюся, мне весьма жаль этого. О честолюбие и златолюбие!»


О том, что Пушкин «упал», в конце двадцатых - начале тридцатых говорили в просвещённых кругам много и громко. Пушкина это, конечно, бесило. Иногда он откликался стихами или прозой. Так было со стихотворением «Друзьям»: «Нет, я не льстец, когда царю // Хвалу свободную слагаю:// Я смело чувства выражаю, // Языком сердца говорю...». Это стихотворение удалось напечатать только после смерти Николая I - в 1857 году. Бенкендорф Пушкину сообщил: «Что же касается до стихотворения Вашего под заглавием «Друзьям», то его величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано».


Но друзья, в смысле, бывшие друзья, всё равно это стихотворное обращение-оправдание знали и от этого ещё больше огорчались. «Если таков отныне пушкинский язык сердца, то это ещё хуже», - видимо рассуждали они. Он и сам подтверждает, что хвалу царю сложил. Имелось в виду стихотворение Пушкина «Стансы», во след которому Пушкин и написал в качестве оправдания стихотворение «Друзьям». Он его сочинил вскоре после возвращения из михайловской ссылки. Посвящено оно было Петру I, а обращено к Николаю I. И у того, и у другого на начало царствования пришлись «мятежи и казни». «Семейным сходством будь же горд, - заканчивал стихотворение Пушкин. - Во всем будь пращуру подобен...» Наиболее чувствительные восприняли слова Пушкина как предательство друзей, имевших отношение к декабристскому движению. Его друзья и знакомые под арестом, а то и казнены, а он, исполненный благодарности за то, что царь освободил из ссылки, шлёт тому напутствие. По этой причине некоторые, как написал Сергей Шевырёв, «охладели к нему, начали даже клеветать на него, взводить на него обвинения в ласкательстве, наушничестве и шпионстве перед государем».


Итак, гения-державника затравили латентные либералы и, когда поэта, в конце концов, застрелили на дуэли, быстренько похоронили подальше от столицы - в Псковской губернии.


За двадцать лет до выхода фильма «Пушкин. Последняя дуэль» на экраны вышел фильм Леонида Менакера «Последняя дуль», в котором граф Уваров (Альберт Филозов) говорит цензорам: «Запомните!!! Хоронят не Пушкина, хоронят надежду на торжество умственного разврата!!!». 


Пушкин превратился в переходящее знамя. Для кого-то он чуть ли не «меченосец», для других - «вольная птица». «Счастие или грусть - // Ничего не знать наизусть, //  В пышной тальме катать бобровой, //  Сердце Пушкина теребить в руках, //  И прослыть в веках - //  Длиннобровой, // Ни к кому не суровой - //  Гончаровой...», - написала в 1916 году Марина Цветаева.

«Унылые рабы, трепещущей пятой...»

Когда-то во время общественных слушаний по поводу застройки псковской площади Героев-Десантников, псковский краевед и бывший директор Псковского музея-заповедника Евгений Матвеев вышел к сцене Городского культурного центра и на весь зал прочитал стихотворение «Псков», приписываемое Пушкину: «Среди песчаных скал, на берегах Великой, // Где носит естество полночи образ дикой, // Согбенный исполин, под тяжестью оков, // С поникшею главой стоить печальный Псков... // Лишенный честных благ народного правленья, // Сей град являет нам вид страшный разрушенья... // Унылые рабы, трепещущей пятой // Героев вольности там топчут прах святой... // Все грустно, все молчит... Разбился жезл народа, //Бежит искусство прочь и сетует природа...». Это стихотворение за подписью «Пушкин» впервые было опубликовано  в журнале «Русский архив» в 1869 году (кн. № 7, тетрадь 10, стр. 1726.).


Публикатор стихотворения «Псков» Пётр Бартенев полагал, что это стихотворение Пушкин мог написать «около 1825 года». В комментарии к стихам говорилось: «Стихи эти могли быть написаны около 1825 года по поводу известного отзыва Рылеева, который писал Пушкину, что ему удивительно, как, живя близ Пскова, Пушкин ничего не напишет об этом городе, где якобы «задушены последние искры русской свободы». Пушкин сам конечно забыл это оброненное произведение своей вольнолюбивой молодости. Стихи получены нами от одного собирателя, некогда служившего в военной службе и стоявшего с полками в Псковской губернии». В общем, стихи эти передал редакции «один собиратель», предположительно - как раз тот самый штабс-капитан Иван Великопольский, который задолжал Пушкину 500 рублей.


Кажется, до сих пор не все ещё определились - кто же это стихотворение сочинил? «Пушкин? Великопольский? Некто В. Панкратьев - псковский учитель? Кто-то ещё? Иногда стихотворение «Псков», начиная со второй половины ХIХ века, входило в сборники пушкинских стихотворений. Несмотря на то, что первый публикатор Бартенев в декабре «Русского архива» за тот же 1869 год пошёл на попятную, написав: «Стихотворение Псков приписано Пушкину на основании преданий. Ныне нам сообщено из источника вполне достоверного, что стихотворение это сочинил некто В. Панкратьев и что в первоначальном виде оно разнствует с напечатанным: например в первом стихе вместо песчаных скал надо кремнистых скал и в пятом стихе вместо честных благ - чистых благ».


У краеведа Натана Левина есть статья «Кто сочинил «стихотворение Пушкина»?». Действительно, одного того, что какой-то неизвестный спустя тридцать лет после смерти поэта принёс в редакцию переписанные каким-то чужим почерком стихи - совершенно недостаточное основание для того, чтобы считать, будто стихотворение «Псков» написал Пушкин. И даже то, что в первый том второго издания, отпечатанного в 1870 году, редактор двух изданий Полного собрания сочинений А. С. Пушкина Григорий Геннади всё-таки вклю­чил стихотворение «Псков», - недостаточное основание. Хотя даже спустя сто с лишним лет о стихах, начинающихся со слов «Среди песчаных скал...» вспоминают (кстати, что такое «песчаные скалы»?). В дни проведения XXXV Пушкинского праздника поэзии в 2001 году газета «Псковская правда» опубликовала в рубрике «На грани сенсации» заметку Евгения Матвеева «Принадлежит ли Пушкину стихотворение о Пскове». Думаю, что в данном случае до грани сенсации было далеко. Пушкину многое приписывалось. Кое-что «из неканонического» действительно принадлежало его перу, но дошло до нас опосредовано, особенно шуточные его вещи. Такие, как «Господин фон-Адеркас...».


Викентий Вересаев в книге «Пушкин в жизни» написал о Пушкине, отправлявшемся в Псков: «...поэт дорогою был очень весел и шутлив, - шутлив до шаловливости. Во Пскове, во время перекладки лошадей, он попросил закусить в тамошней харчевне. Подали щей с неизбежною приправкою нашей народной кухни - малою толикою тараканов. Преодолев брезгливость, Пушкин хлебнул несколько ложек и уезжая, оставил - углем или мелом, на дверях (говорят, нацарапал перстнем на оконном стекле) следующее четверостишие: «Господин фон-Адеркас, // Худо кормите вы нас: // Вы такой же ресторатор, // Как великий губернатор!». Действительно, оконное стекло с царапинами «к делу не пришьёшь». Остаётся поверить тому, что напечатал Михаил Семеновский в 1880 году «со слов псковского уроженца П. Рослова».  Псковскому губернатору барону Борису фон Адеркасу был поручен надзор над Пушкиным. Как надзиратель, губернатор принимал Пушкина и в губернаторской канцелярии, и в личной резиденции.


Ещё раньше - в 1868 году - «Псковские губернские ведомости» напечатали заметку, в которой говорилось о том же. Об этом Вересаев в своей книге тоже упомянул: «Один из старожилов рассказывает, что Пушкин ехал в Псков с Пещуровым. Переезд до Пскова был сопряжён в то время с большими неудобствами: почтовых лошадей по тракту от Острова было немного; от последней станции Черехи в Пскове начинались сыпучие пески до самого города. На станции путешественники ничего не могли найти съестного; лошади были в разгоне, нужно было ожидать, и путники находились в самом невеселом настроении духа; но Пушкин развлекал декламацией стихов и, подойдя к окну, перстнем начертил два стиха, которые оканчивались: «Адеркас накормит нас». Неизвестно, однако же, накормил ли их Адеркас, п.ч. они дотащились едва-едва к ночи в Псков и, вероятно, не нашли удобным беспокоить губернатора напоминанием, что они не ели».

«Произведения Пушкина являются и проходят почти неприметно»

Пушкина при жизни ругали не только за «отступничество» от вольнолюбивых идей. Доставалось ему и собственно за литературные труды. Многие его произведения, особенно стихотворные, разбирались построчно. «Дарование редкое, - вынужден был согласиться историк и публицист Михаил Погодин, оценивая главы «Евгения Онегина». - Но этой же лёгкости мы должны приписать и заметную во многих стихах небрежность, употребление слов языка книжного с простонародным, без всякого внимания к их значению; составление фигур без соображения с духом языка и с свойствами самих предметов; ненужное часто обилие в выражениях и, наконец, недосмотр в составе стихов...» Но это всё субъективно. Пушкин в литературе был новатор, и то, что звучало непривычно, - резало слух, раздражало. Имелись и объективные данные: небольшие тиражи (большими при жизни Пушкина они не были никогда).


«Какая удивительная перемена! - писал Николай Надеждин. - Произведения Пушкина являются и проходят почти неприметно... Между журнальными насекомыми «Северная пчела» (влиятельная столичная газета - Авт.), ползавшаяся некогда пред любимым поэтом, чтобы поживиться от него хотя росинкой сладкого мёду, теперь осмеливается жужжать ему в приветствие, что в последних стихотворениях своих - Пушкин отжил! Sic transit gloria mundi!..».


Критик, учёный и журналист Надеждин безжалостен. Видно, что он не просто перечисляет мнимые и настоящие неудачи. Ему приятно это писать: «...не оскудевая в силах, талант Пушкина ощутительно слабеет в силе, теряет живость и энергию, выдыхается. Его блестящее воображение ещё не увяло, но осыпается цветами, лишающимися постепенно более и более своей прежней благовонной свежести. Напрасно привычным ухом вслушиваешься в знакомую мелодию его звуков: они не отзываются уже тою неподдельно-естественною, неистощимо-живою, безбоязненно-самоуверенною свободою, которая в прежних стихотворениях его увлекала за собой непреодолимым очарованием. Как будто резвые крылья, носившие прежде вольную фантазию поэта, опали; как будто тайный враждебный демон затянул и осадил рьяного коня его...» Занятно, что в том же литературном обзоре Надеждин противопоставляет позднему Пушкину раннего Теплякова («Такой роскоши кисти, такой яркости красок поискать и у Пушкина», «достойное продолжение таланта Пушкина»). Дескать, талант Пушкина потерял живость, но свято место пусто не бывает. Нашёлся, видите ли, поэт Виктор Тепляков. Сейчас это звучит как анекдот, почище хармсовского.


Любопытно, что позднего Пушкина упрекали почти за то же, за что когда-то упрекал юного Пушкина директор лицея - за холодность. А ещё интереснее то, что его недоброжелатели стали видеть в нём не народного, а салонного поэта. «У Пушкина были притязания на имя русского народного поэта, и он долго считался таковым; но его народность ограничивалась тесным кругом наших гостиных, где русская богатая природа вылощена подражательностью до совершенного безличия и бездушия», - писал Николай Надеждин в 1832 году.


А в 1828 году литературный критик и поэт Михаил Дмитриев «по косточкам» разбирал очередную главу «Евгения Онегина», в частности - строчки: «Так одевает бури тень // Едва рождающийся день». «Трудно понять, кто кого одевает: тень ли бури одевается днем, или день одевается тенью? - пытается разобраться Дмитриев. Да что там... От Дмитриева Пушкину досталось даже за то, что у него «крестьянин торжествует». Критик объясняет, почему «крестьянин торжествуя» - выражение неверное. Да и вообще, считал Дмитриев, Пушкин был слишком небрежен. Хорошего редактора ему не хватало. «Летит кибитка удалая», - цитирует Дмитриев. - В первой главе были уже дрожки удалые...» Можно сказать, что у Пушкина очень многое - удалое. Весь его литературный стиль таков - молодецкий, удалой. Лёгкие рифмы, воздушные мелодии стиха, поэтические причуды и непременная гармония, как в той строчке: «Всё в ней гармония, всё диво...».


Почему-то многочисленные попытки «задвинуть» Пушкина не увенчались успехом. Причина, наверное, в том, что он стал основателем живой русской литературы - и стихов, и прозы. Его произведения лежат в основании большой русской литературы (от Гоголя и Лермонтова до Набокова и Фазился Искандера). Это фундамент. Выдернуть его невозможно.

«Преступным образом уродуют пушкинский текст»

Эдуард Лимонов в «Священных монстрах» называет Пушкина «поэтом для календарей». «По нынешним понятиям Пушкин выглядел бы кем-то вроде плагиатора, - самоуверенно пишет он. - Его "Дубровский" несомненно заимствован из "Разбойников" Шиллера, "Бахчисарайский фонтан" развивает восточный экзотизм, привитый в Европе Байроном, "Евгений Онегин" - плохо переписанный "Чайлд Гарольд" того же Байрона, только убогенький его вариант...» Но всё это штрихи к портрету не Пушкина, а к портрету Лимонова.


Схожее с лимоновским мнение иногда приходится слышать из уст какого-нибудь заезжего театрального критика на очередном пушкинском театральном фестивале в Пскове.

Особенно достаётся Пушкину-прозаику и Пушкину-драматургу. Однако воздух сотрясается, но фигура Пушкина от этого меньше не становится. Критик же выглядит глуповато, потому что процесс «разоблачения» - неблагодарный. Всё это было сказано - давно и другими. Сказано и забыто за ненадобностью.


Интересно, что во французском эссе «Пушкин, или Правда и правдоподобие», написанном к столетию гибели поэта, Владимир Набоков задолго до Лимонова упоминает «Пушкина для календарей». «Часто, - вспоминал Набоков русские отрывные календари, - там фигурировали стихи Пушкина; именно здесь читатель совершенствовал своё литературное образование. Эти несколько жалких строф, плохо понятых,   прореженных как гребень, огрубевших от постоянного повторения кощунственными  губами, возможно, составили бы все, что русский мещанин знал о Пушкине, если бы не   несколько популярных опер, которые якобы заимствованы из его творчества. Бесполезно  повторять, что создатели либретто, эти зловещие личности, доверившие «Евгения Онегина» или «Пиковую даму» посредственной музыке Чайковского, преступным   образом  уродуют пушкинский текст». Тем же путём либреттистов идут многие нынешние российские театральные режиссёры. Нет в нашей литературе более удобного автора, для того чтобы на нём паразитировать.  Но нет и другого такого ускользающего автора, которого не испортишь интерпретациями. Сам испортишься, а с Пушкина, как с гуся вода.


Набоков обожал Пушкина, но ненавидел музыку, написанную по мотивам его произведений. В этом смысле он был не одинок. Это напоминает трагикомическую сцену из повести Булгакова «Роковые яйца». Рокк приходит купаться в пруду, а из лопухов вылезает гигантская змеиная голова. Ошарашенный Рокк хватает флейту и начинает играть вальс из «Евгения Онегина». Как только раздаётся музыка Чайковского, и без того чудовищный змей становится ещё чудовищней: «Глаза в зелени тотчас загорелись непримиримой ненавистью к этой опере». Побочные эффекты бывают непредсказуемы.


***


Пушкин не слишком любил лето, но много писал о зиме (зимой и погиб). В том числе и о зиме в наших краях.  Крестьяне у него, как бы ни злился литературный критик, торжествуют, зато злится вьюга, луна мрачно желтеет, дворовый мальчик бегает, мать грозит в окно, буря мглою небо кроет... Жизнь продолжается. «Скользя по утреннему снегу, // Друг милый, предадимся бегу // Нетерпеливого коня // И навестим поля пустые, // Леса, недавно столь густые, // И берег, милый для меня».


В завершение пожелание добрым людям - пушкинское: пусть «сердцу будет веселей».
Но чтобы сердцу было веселей, важно, чтобы оно было. Бессердечие не предусматривает веселье.

 

32.

ВСТАЛЬНЫХ ТИСКАХ
(«Городская среда», 2019 г.)

/.../ Казалось бы, всё, писатели закончились. 16 фамилий - 16 улиц. Но нет. Куда же без улицы Островского? Она в Пскове была. Поэтому публикуется дополнительная глава.

У этой книги обязательно будет продолжение. В обозримом будущем на карте Пскова появятся больше десятка улиц, которые тоже будут носить имена писателей. 27 марта 2019 года такое решение было принято на сессии Псковской городской думы.

Это не значит, что каждому писателю будет посвящена отдельная глава. Но есть в списке гордумы несколько авторов, о которых невозможно не написать. Это самые псковские из писателей: двоюродные братья Юрий Тынянов и Вениамин Каверин. Учились в одной гимназии, жили неподалёку. Но, скорее всего, по сложившейся традиции их именами назовут какие-то улицы на городской окраине. И это при том, что есть в центре Пскова две улицы, словно бы созданные, чтобы носить имена Тынянова и Каверина.

Первая улица - Воровского. На ней находится двухэтажный Дом Кузнецова, в котором Тынянов жил. Кто такой Вацлав Воровский для страны и тем более для Пскова? И кто такой Тынянов.

Вторая улица - Советская. На ней стоял дом, в котором жил будущий писатель Вениамин Каверин и его семья. Сегодня поблизости находится детско-юношеская библиотека, названная в его честь, а рядом с библиотекой - памятник Двум капитанам.

В том списке фамилий писателей есть и Леонид Зуров - прозаик, секретарь Бунина и наследник его архива. О нём тоже будет отдельная глава, как и о поэте Александре Яхонтове (впрочем, я о нём уже писал). И о Семёне Гейченко тоже.

Отдельная глава будет посвящена писателям, которых многие нынешние псковичи видели, слышали, общались с ними. Они, как и Семён Гейченко, наши современники. В списке гордумы Станислав Золотцев, Евгений Маймин, Валентин Краснопевцев, Евгений Изюмов, Лев Маляков, Александр Гусев, Евгений Нечаев и Иван Виноградов.

Но сегодня  - о Николае Островском.

26 ноября 1928 года тяжелобольной Николай Островский написал из Сочи своей знакомой Александре Жигирёвой: «Подумай, моя родная Шурочка, ведь нужны же силы для парня, чтобы, будучи неподвижным и слепым, почти одиноким (Рая дни и вечера в хороводе работ своих), и не засыпаться. Вокруг меня ходят крепкие, как волы, люди, но с холодной, как у рыб, кровью, сонные, безразличные, скучные и размагниченные. От их речей веет плесенью, и я их ненавижу, не могу понять, как здоровый человек может "скучать" в такой напряжённый период. Я никогда не жил такой жизнью и не буду жить».

Островский в этом же письме пишет про свои «периоды депрессии и упадка морально-физических сил».

25 лет - не тот возраст, в котором легко смириться с неподвижностью.

Островского поражало, что здоровые люди не ценят своё здоровье. Да что там... Жизнь не ценят и с удовольствием убивают себя.  «А пьянство - потоки алкоголя, - писал он. - Это ведь признак упадка, а пьют, Шура, смертельно, по-животному, по-собачьи».

Нет, не по-собачьи, а по-человечьи. Пили до революции, пили после... Попытки революционного переустройства в действительности революционными не были. Часто это было сведение счётов, вымещение злобы, обогащение, карьеризм... И всё это под броскими революционными лозунгами. В действительности, расправившись с явными противниками новоявленной советской власти, в СССР принялись воссоздавать старую империю.

Однако новой власти понадобились новые герои. Целый пантеон.

Такой пантеон постепенно формировался. Герой Островского Павка Корчагин займёт в этом пантеоне важное место. Позднее к нему присоединится герой Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке» Алексей Мересьев.

Корчагин... В этой фамилии есть что-то суровое, но в то же время болезненное (приходит мысль о предсмертных корчах - судорожном сокращении и сведении мышц всего тела).

В 1937 году журнал «Литературная критика» опубликовал статью «Павел Корчагин». 1937 год - год столетия гибели Пушкина и 20-летия октябрьской революции.

Автором статьи о Корчагине был никто иной как Андрей Платонов - настолько революционный писатель, что от него большинство революционеров-большевиков шарахались. К 1937 году СССР превратился консервативное государство, в котором многих революционеров с удовольствием физически уничтожали. А если не уничтожали, то гнобили.

Но Платонов в «Павле Корчагине» пишет всё ещё как революционер и воспевает время, в котором жил и умер Островский. К столетию гибели Пушкина Андрей Платонов сравнивает николаевскую Россию со сталинской и, конечно же, выбор делает в пользу последней.

Так закалялся Сталин.

По мнению Платонова, Пушкину не повезло. Дескать, Александр Сергеевич, бедняга, вообще до истории не дожил. Ему досталась всего лишь предыстория.

«Тогда, при Пушкине, шла предыстория человечества; - написал Платонов, - всеобщего исторического смысла жизни не было в сознании людей, или он, этот смысл, смутно предчувствовался лишь немногими... В эпоху Пушкина не было такого народного, идейного, осмысленного родства людей, как сейчас; силы отдельного человека рассеивались в одиночестве, а не приумножались в воодушевленном соревновании и взаимопомощи с другими людьми, - и вот почему гениальный Пушкин доходил иногда до отчаяния, а внешне полумёртвый Островский был счастливым».

Позднее - когда стало можно - читатели Платонова стали рассуждать: что имел в виду автор «Котлована» и «Чевенгура»? Не лукавил ли?

Вряд ли лукавил. Платонов и Островский по таланту писатели абсолютно разные, но кое-что их объединяет. Они действительно верили в пользу революционных преобразований. Но это не был безоговорочный фанатизм. Их идейность не предполагала лакировки. Они были безжалостны и к себе, и к читателям.

Однако Платонова и Островского отличало разное отношение не только к литературному слову, но и к жизни. Платонов был пессимист, а Островский - оптимист. По всей видимости, этот оптимизм и определил посмертную судьбу романа Островского. «Как закалялась сталь», в отличие от платоновских произведений, стала не просто книгой, а «пособием для героев».

Платоновские книги оказались убийственнее. Они выворачивали революционное наизнанку. Показывали подноготную. А роман Островского держался рамок создаваемого соцреализма.

Книги Платонова начнут читать примерно в то же время, когда постепенно перестанут читать роман Островского. Вернее, Островский и его главный герой на время отступят в тень. Но чтобы понять, что же такое произошло сто лет назад в России, важно читать книги и того, и другого.

Никакой учебник по истории не объяснит того, что объясняют художественные произведения.

 33.

СВОЙСТВО СТАЛИ
 («Псковская губерния») 

Улицы Островского в Пскове нет. Но она была. Такое название улица носила с 1964 по 1993 год. До этого долгое время она называлась Кузнецкой, а после Октябрьской революции - Пролетарской. Сейчас она снова Кузнецкая. Но тысячи псковичей, включая автора этой статьи, родились именно на улице Островского (родильный дом построили в 1954 году). Другой такой улицы в Пскове не существует: жилых домов немного, но зато есть Ботанический сад, Летний сад, Сквер павших борцов (бывшая Сенная площадь, превратившаяся Площадь жертв революции), стадион («Спартак», переименованный в «Трудовые резервы», а потом в «Машиностроитель»). Сохранился и построенный в 1926 году Дом пионеров - нынешний Детский дом творчества.

«Пришлось будущую знаменитую книгу не просто править, но и дописывать...»

Не каждый пскович знал, в честь какого писателя Островского назвали улицу. АлександраНиколая?


Улицу переименовали к шестидесятилетию со дня рождения автора романа «Как закалялась сталь».


Очерк Михаила Кольцова «Мужество», напечатанный в газете «Правда» 17 марта 1935 года, начинается так: «Николай Островский лежит на спине, плашмя, абсолютно неподвижно. Одеяло обёрнуто кругом длинного, тонкого, прямого столба его тела, как постоянный, не снимаемый футляр. Мумия. Но в мумии что-то живёт...»


Это был тот самый год, о котором тридцатиоднолетний Николай Островский скажет: «Если бы меня спросили, какой год самый счастливый в моей жизни,- я мог бы ответить только: - 1935-й».


Человек парализован, слеп и скоро умрёт. Но самый счастливый год для него - всё равно    1935-й. Причина в том, что сбылась мечта. Отдельной книгой издали его первый роман - мгновенно ставшую знаменитой книгу «Как закалялась сталь». Ту самую книгу, которую одни называют выдающейся, а другие бездарной. Ту самую книгу, которую в мире на разных языках издали тиражом 60 миллионов экземпляров и неоднократно экранизировали. Ту самую книгу, о которой спорят до сих пор, пытаясь разобраться - кто же её на самом деле написал?


В истории литературы есть дюжина известнейших произведений, вызывающих у недоверчивых литературных критиков подозрение. В этом почётном списке произведения Гомера, автора «Слова о полку Игореве»... Список внушительный. В перечне «подозрительных» авторов и Шекспир, и Дюма-отец, и Шолохов, и Харпер Ли... Есть в этом списке и Николай Островский.


Творческие литературные бригады в нашей стране действительно существовали. Коллективный метод написания книг изобрели, разумеется, не в СССР, а значительно раньше. Самая известная «литературная фабрика» работала под руководством Александра Дюма-отца. «Литературные негры» существуют и сейчас, а расцвет такого рода коллективного творчества в России пришёлся на конец девяностых годов ХХ века и на начало XXI века. Отдельные литературные бригады, прикреплённые к писателям с репутацией трудоголиков, работают по сию пору. Но случай Островского - совсем другой.
Оглушительный успех романа «Как закалялась сталь»  автоматически не должен бросать тень на её автора. В противном случае любая первая книга, написанная неизвестным автором, обязательно должна быть плодом совместных усилий или результатом работы какого-нибудь невидимого литературного мэтра.


Все писатели с чего-нибудь начинают. Часто бывает, что первая книга оказывается самой лучшей. Человек сразу вычерпывает себя до дна. Для того чтобы написать хорошую книгу, не обязательно до этого написать много других, но похуже.


Никто, вроде бы, не спорит, что первоначальный вариант книги «Как закалялась сталь» написал всё-таки сам Николай Островский. А потом началось редактирование. Вот здесь и начинаются разногласия.


Понятие «редактирование» трактуют по-разному. Особенно это касается начинающих авторов. Достаточно вспомнить про слухи о первоначальном варианте «Одного дня Ивана Денисовича» и «Матрёниного двора» Александра Солженицына (он же - А. Рязанский).
«В какую-то минуту я даже заподозрила, что лучшие вещи - „Один день" и „Матрёнин двор" - были хорошо отредактированы в „Новом мире", где текстами занималась замечательный редактор Ася Берзер- писала Мария Розанова. - Может, это её работа, я не знаю. Но не могу поверить, что „Матрёнин двор" и „Красное колесо" написала одна рука».


Утверждение, что «Один день» и «Матрёнин двор» фактически довела до ума литературный редактор и критик Анна Берзер или кто-то из её коллег, требует более серьёзных доказательств. Оснований считать, что Солженицын написал только первые беспомощные варианты рассказов, у нас пока недостаточно.


Американский посол (1969-1973 гг.) в СССР Джейкоб Динли Бим в книге, изданной в Нью-Йорке в 1978 году, рассказывал о Солженицыне: «Один из его бывших русских редакторов рассказывал мне, что его первые рукописи содержали массу красноречивого, но непереваренного материала, который требовалось организовать в понятное целое. Оригинал его „Одного дня Ивана Денисовича", который Хрущёв позволил опубликовать, был в три раза длиннее окончательного варианта и перегружен вульгаризмами и... пассажами, которые нуждались в редактировании».


Ася Берзер, возможно, была самым лучшим отечественным литературным редактором. Через её руки прошли книги Домбровского, Некрасова, Войновича, Искандера, Трифонова, Горенштейна... Но именно это заставляет сомневаться, что она превратила трудночитаемый текст в книгу, которую спустя несколько десятилетий будут изучать в школе. Хороший редактор не позволит себе заменить собой автора.


В талант Николая Островского тоже не все поверили. Но громко разоблачать писателя, на глазах превратившегося в символ, было опасно. Это бы неминуемо расценили как покушение на советскую власть и её героев. Хотя без прижизненных скандалов не обошлось, но об этом позже.


Вторая волна недоверия поднялась в девяностые годы, когда начался пересмотр советского литературного канона. Авторы вроде Солженицына приходили, а авторы вроде Островского - уходили.


Писатель Виктор Астафьев в октябре 1990 года в «Комсомольской правде» опубликовал статью «Так как же закаляли сталь?». В ней говорилось: «...Первым редакторам романа «Как закалялась сталь» Анне Караваевой и Марку Колосову пришлось будущую знаменитую книгу не просто править, но и дописывать, местами писать. В архивах Николая Островского да и в Сочинском музее должны храниться не только листы с линеечками для «слепого письма», но и тексты, сотворённые двумя командированными писателями. А вот хранятся ли? Я не уверен».


С той поры в разных изданиях время от времени появляются статьи на эту же скользкую тему. Названия похожи: «Для чего закаляли сталь?» и т.п. Но на каждую подобную статью найдётся другая - с противоположным смыслом («Сталь и примеси» и др.).


Оказывается, эта книга способна вдохновлять не только на подвиги. Огромные сомнения она вселяет тоже.

«Я входила в творческую бригаду, которая и создала этот роман...»

В 2000 году в «Аргументах и фактах» в № 14 вышла статья «Тайна романа "Как закалялась сталь"». В ней называется ещё одна фамилия «члена литературной бригады»: Баблоян. Более того, эта женщина («седая, удивительно обаятельная») даёт развёрнутый ответ на вопрос, кто же в действительности написал роман «Как закалялась сталь»: «Я входила в творческую бригаду, которая и создала этот роман... Пожалуй, надо вам рассказать. Больше вы ни от кого не узнаете. Я - последняя, оставшаяся в живых из этой бригады. А было всё это так...»


Сам по себе рассказ-воспоминание - ещё не доказательство. Во все времена так называемые очевидцы и так называемые участники появляются в огромных количествах. Не всем следует верить. Но часть читателей редактору Баблоян из журнала «Молодая гвардия», в котором печатался роман «Как закалялась сталь», поверили. Её слова соответствовали высказываниям других людей. Хотя бы - Марии Куприной-Иорданской. Её слова об авторстве романа «Как закалялась сталь» опубликовал журнал «Новое литературное обозрение» («НЛО», № 9 1994 год). По версии Куприной-Иорданской (первой жены писателя Александра Куприна) роман «Как закалялась сталь» написали семь человек. Об этом ей рассказал Генрих Ленобль (родившийся в Лондоне и закончивший в 1931 году МГУ кинокритик, сценарист и литературовед - автор книги «История и литература»). Генрих Ленобль, по словам Куприной-Иорданскойпризнался, что входил в ту самую литературную бригаду, написавшую ныне известную версию романа «Как закалялась сталь».


Иорданская-Куприна утверждала, что спросила Ленобля: почему тот согласился на обман? «Всё равно, если бы не я, то кто-нибудь другой это сделал», - будто бы ответил Генрих Ленобль.


В статье «АиФ» «Тайна романа "Как закалялась сталь"» приводились слова предполагаемого участника «литературной бригады» Баблоян: «Автор прислал рукопись, о литературном уровне которой можно было говорить только условно. Издать её невозможно. Но отказать ему, старому комсомольцу, мы, работники комсомольского издательства, не могли. Года два рукопись передавали из редакции в редакцию, надеясь, что кто-нибудь найдёт выход. Каждая редакция отвечала автору, что ознакомилась с рукописью и передала для дальнейшей работы над нею другой редакции. Автор - Н. Островский - обратился с письмом в ЦК ВЛКСМ, рассказал, что который год не может издать рукопись, отражающую героическую эпоху в истории комсомола...».


Караваева, Колосов, Ленобль, Баблоян... В списке «литературной бригады» якобы были  Александр Серафимович и Аркадий Гайдар. Версия со сверстником Островского  Гайдаром появилась, видимо, по той причине, что литературный герой Павел Корчагин вначале появился не в романе «Как закалялась сталь», а в повести Гайдара «Школа», вышедшей в 1929 году в журнале «Октябрь» под названием «Обыкновенная биография». 


Павел Корчагин у Гайдара - второстепенный персонаж, отец Васьки Корчагина. Васька у Гайдара хвалится, что у него отец - большевик: «У меня, брат, такой отец, что на всё Сормово первый человек! Хоть кого хочешь спроси: "Где живёт Павел Корчагин?" -  всякий тебе ответит: "А это в  комитете... На  Варихе, на заводе Тер-Акопова". Вот какой у меня человек отец!»


Само по себе наличие героев с одинаковыми фамилиями у разных авторов мало о чём говорит. У Достоевского, к примеру, в романе «Идиот» действует мелкий чиновник Фердыщенко. Но и у Салтыкова-Щедрина в «Истории одного города» градоначальником города Глупова с 1772 по 1779 год является бригадир Фердыщенко - бывший денщик князя Потемкина. Ничего компрометирующего в этом нет. В мировой литературе множество примеров бессознательного и сознательного заимствования имён и фамилий героев чужих книг, включая таких персонажей как капитан Немо, доктор Джекил и мистер Хайд. Так что Павел Корчагин, материализовавшийся в романе «Как закалялась сталь», - это не обязательно намёк проницательным читателям со стороны одного из возможных тайных соавторов.


Фамилия писателя Серафимовича (автора повести «Железный поток») в списке предполагаемых соавторов называется по той причине, что сам Островский не раз письменно благодарил его (а заодно и Анну Караваеву) за помощь при редактировании романа («отдавал мне целые дни своего отдыха»).


Разумеется, Островский при издании книги остро нуждался в помощи. Он был тяжело болен: в 1927 году потерял способность двигаться, а через полтора года ослеп. Так что основная работа над книгой пришлась на самые тяжёлые годы жизни. Без посторонней помощи было не обойтись. Но кто в этой работе был главным?

«Было решено создать творческую бригаду...»

По версии, опубликованной в 2000 году в «Аргументах и фактах», в начале тридцатых годов начался долгий и мучительный процесс переработки рукописи - по заказу ЦК ВЛКСМ. «Было решено создать творческую бригаду, которая занималась бы только подготовкой к выпуску романа в свет, - написала газета со ссылкой на одного из «соавторов». - Началась упорная, всесторонняя, коллективная работа над рукописью. Хотя мы не совсем верили, что удастся из рукописи, пригодной разве что для редакционной мусорной корзины, сделать что-либо достойное уровня нашего издательства. От нас же не скрывали, что ждут шедевра».


Получился ли шедевр?


Здесь лучше отделить проблему авторства и оценку собственно произведения.
На вопрос об авторстве всегда ответить сложнее. А конечный текст - под рукой. Сколько в нём от самого Николая Островского? Для многих читателей даже такая постановка вопроса - кощунственна. «Как закалялось сталь» - это не просто художественное произведение. 


Уже в тридцатые годы робко высказывалась мысль, что это, в сущности, не роман, а житие нового святого. Позднее об этом говорили и писали много и подробно. И один из главных выводов: оценивать эту книгу с художественной точки зрения - всё равно, что оценивать художественную ценность иконы. У иконы имеются  вероучительная и догматическая функции. Догматическая функция иконы сосредоточена на задаче «во что веровать», а вероучительная - «как веровать».


То же самое и с книгой «Как закалялась сталь».  В ней тоже заложены вероучительная и догматическая функции. Хотя функций, конечно, больше: проповедническая, свидетельская, историческая...


Житие советского святого Павла. Вот что такое «Как закалялась сталь». Даром что ли роман начинается эпизодом с участием злого попа Василия - «обрюзглого человека в рясе». Поп, схватив за ухо, вышвыривает Павку Корчагина из класса за то, что мальчик «насыпал попу в пасхальное тесто горсть махры...» Так начинается героический путь одного из главных святых советской литературы.


Время попов уходит. Приходит время Павки.


Павел Корчагин - сверхчеловек. Мученик и борец. Страдалец и герой, пожертвовавший собой во имя будущего других. И всё же если бы только это было в романе, то «Как закалялась сталь» затерялась бы на журнальных страницах. Вряд ли бы книга удостоилась даже одного отдельного издания. Какие там многомиллионные тиражи и переводы на 75 языков?


Книга написано живым языком и хорошо читается. Особенно первая часть. Бездарной её назвать трудно. Многих читателей она по-настоящему захватывала. И не только потому, что была идеологически правильной.


Роман пришлось редактировать не только из-за необходимости стилистической правки. Возникли и цензурные ограничения, связанные с тем, что Павел Корчагин, оказывается, был не совсем благонадёжным с точки зрения позиции ВКП (б) тридцатых годов - участвовал в «Рабочей оппозиции», разоблачённой на XI съезде РКП (б). Эпизоды со Львом Троцким и троцкистами тоже в окончательный текст не вошли.


«Роман во всех отношениях плохой, но в случае инвалидности - спасительный». Такую характеристику роману «Как закалялась сталь» дал Дмитрий Быков. Литературный критик Лев Аннинский написал об Александре Островском: «Никакой он не писатель в современном понимании слова. Он - святой. ...Его книга - это житие атеистического святого... «Как закалялась сталь» - это что-то другое: выше, ниже, «сбоку» - но другое».


С некоторых пор подобные высказывания стали нормой. Книга плохая, но полезная.

«Я лично берусь выправить небольшие углы»

Упоминания о совместной работе с Колосовым и Караваевой в письмах Островского, безусловно, есть. Вот письмо от 2 февраля 1932 года, отправленное Александре Жигаревой«Хочу поделиться с тобой хорошими вестями с литфронта, - пишет Островский. - Вчера у меня были - Феденев и редактор журнала "Молодая гвардия" товарищ Колосов. В Москве мою рукопись прорабатывали. Товарищ Колосов тоже её прочёл». Николай Островский приводит фразу заместителя главного редактора «Молодой гвардии» Колосова: «Меня лично книга взволновала, мы её издадим, я лично берусь выправить небольшие углы».


Итак, предстояло выправление «небольших углов». Осталось понять, насколько небольшими они были.


Приезжал в Сочи и Серафимович. Островский этого не скрывал, оставив такую запись: «
Трижды был у меня А. Серафимович. Старик сделал подробный анализ моих ошибок и достижений. Очень и очень полезна мне эта встреча. Александр Серафимович произвел на меня прекрасное впечатление. Старик умница и не плохой души человек».


Сохранились письма Островского, которые он направлял отдельно Караваевой и отдельно Колосову из Сочи в Москву. Письма изданы в третьем томе собрания сочинений Островского в 1956 году. Вот короткое письмо от 29 августа 1934 года: «Дорогой товарищ Анна! Только что прочли мне твоё письмо. Словно солнышко пригрело. Надеюсь на успех твоих стремлений и замыслов перетащить меня в Москву. Не хочу даже думать, что не удастся. Столько хороших людей взялось за это, и чтобы не удалось! Крепко жму твои руки, моя хорошая товарищ Караваева. Уважающий тебя Н. Островский». Сами редакторы к Островскому в Сочи на улицу Ореховую тоже ездили. Это не секрет. «А. Караваева... приезжала ко мне для творческого совещания», - написал Островский 31 октября 1934 года. К начинающему автору в то время приезжали многие знаменитые литераторы - соратники по «литературному фронту»«У меня были М. Кольцов, КиршонАфиногенов, Караваева...», - написал Островский 25 ноября 1934 года.

На публичных мероприятиях Островский по понятным причинам выступать не мог. Это делал его представитель - Анна Караваева. «Президиум правления ССП СССР сегодня известил меня, что в Москве в Доме писателей между пятым и десятым августа состоится вечер, посвящённый творчеству Н. Островского, - сообщил Островский 3 августа 1935 года в письме Президиуму союза писателей УССР. - Докладчик - Анна Караваева... Передайте от меня дружеский привет всем моим соратникам на литературном фронте».


Ещё одним адресатом писем Островского в эти месяцы была Софья Стесина - секретарь журнала «Молодая гвардия». Она тоже участвовала в подготовке его книг к печати (речь не только о книге «Как закалялась сталь», но и о втором романе - «Рождённые бурей»). 8 февраля 1934 года Островский пишет из Сочи Марку Колосову и Софье Стесиной: «Я сознательно не спешу работать. Конечно, я работать буду много, но важно качество, а не количество листов. Напишите, дорогие, как вы на мой план смотрите. Я сделаю всё, как вы считаете нужным. У товарищ Гориной имеется исправленный нами текст пяти глав. Крепко жму руки. Ожидал тебя, Марк, а ты не приехал...»

«Отвечу ударом сабли литературной газете»

Островский мечтал переехать в Москву, но там ему было негде жить. О выделении жилплощади хлопотали почти все писатели и редакторы, приезжавшие к нему в Сочи. Но  проблема не разрешалось. Так что общение с редакторами происходило либо с помощью писем, либо редакторы ездили к Островскому в Сочи. Но ездить часто не получалось, а письма терялись. «Старая развалина Наркомпочтель чуть было не рассорила нас с Вами, - написал Островский Софье Стесиной в феврале 1934 года.- Я ведь Ваших и товарищ Анны писем не получал. Почта сожрала, будь она трижды проклята. С почтой у меня давнишние счёты - сколько неприятностей причиняет она мне...»


Неприятности причиняли не только пропавшие письма и отсутствие жилья в Москве, но редкие критические отзывы на первый роман. Николай Островский остро переживал критику. 11 апреля 1935 года он написал Анне Караваевой: «Прочёл вульгарную статью Дайреджиева. Сердечно болен, однако отвечу ударом сабли литературной газете, копию письма Вам пришлю».


Островский воспринял статью критика и литературного редактора «Молодой гвардии» Дайреджиева как «двурушническую». Имелась в виду статья «Дорогой товарищ», опубликованная 5 апреля 1935 года в «Литературной газете».  


Претензий у Дайреджиева к роману «Как закалялась сталь» было, по меньшей мере, две. Одна - сугубо литературная. Ему показалось, что с текстом Островского его коллеги-редакторы не очень хорошо поработали и что для новой редакции требуется привлечение ещё кого-нибудь из маститых писателей. Он даже назвал конкретного автора - Всеволода Иванова, автора знаменитой пьесы «Бронепоезд 14-69», романов «Голубые пески», «Кремль»... Дайреджиев в своей статье предложил Всеволоду Иванову взять на себя «инструментовку», «техническую шлифовку и озвучение» книги. Вот тогда и только тогда «она станет в уровень с лучшими образцами социалистического эпоса».


По сути, Дайреджиев предложил ввести в «литературную бригаду» нового автора и тем самым усилить роман. Причём сделал это публично. Это, разумеется, возмутило Островского.


Началась публичная перепалка. Статьи, выступления с трибуны... За Островского вступились Александр Серафимович, Александр БезыменскийВера Инбер и многие другие. Ответный критический огонь защитников Островского задел не только сотрудника «Молодой гвардии» Бориса Дайреджиева, но и ту же Анну Караваеву. Островский остался в недоумении: как же так? Причём здесь Караваева? «Очень жаль, милый товарищ Анна, что Вера Инбер смешала в одну кучу горе-редакторов типа Дайреджиева и ещё кое-кого с твоим именем и, скажем, с именем Иды Гориной, с именами людей, которых я уважаю и считаю своими друзьям, - отреагировал на произошедшее Островский в письме Анне Караваевой. - Вообще, если память мне не изменяет, то я не вёл на эту тему разговоров с Верой Инбер во время её пребывания здесь. Как видишь, ещё одно доказательство, насколько плохо в нашей литературной семье обстоит дело с этикой, правдивостью и прочими необходимыми вещами».
Вторая претензия Дайреджиева была идеологической: «По мере того, как мир смыкается железным кольцом вокруг разбитого параличом и слепого Островского, семейная неурядица борьбы с обывательской родней жены Корчагина начинает занимать центральное место в последней части романа».


Получается, что Дайреджиев не делает разницы между Павкой Корчагиным и Николаем Островским. С этим Островский не согласился. Как не согласился и с высказыванием  о борьбе с обывательской роднёй жены. «Как всё это режет ухо! - негодовал Островский. - Зачем понадобилось Дайреджиеву написать неправду (я с трудом воздерживаюсь от более резкого выражения) об авторе романа и Павле Корчагине, которых Дайреджиев отождествляет?..»


В ответной статье в «Литературной газете», опубликованной 11 мая 1935 года, Островский написал: «Если вы, Дайреджиев, не поняли глубоко партийного содержания борьбы Корчагина с ворвавшейся в его семью мелкобуржуазной стихией, обывательщиной и превратили всё это в семейные дрязги, то где же ваше критическое чутье? Никогда ни Корчагин, ни Островский не жаловались на свою судьбу, не скулили, по Дайреджиеву. Никогда никакая железная стена не отделяла Корчагина от жизни, и партия не забывала его. Всегда он был окружён партийными друзьями, коммунистической молодёжью, и от партии, от её представителей черпал свои силы. Сознательно или бессознательно, но Дайреджиев оскорбил и меня, как большевика, и редакцию журнала „Молодая гвардия"...»


Дайреджиеву это ещё припомнят - после войны. Его статью 1935 года об Островском начнут цитировать во время компании по борьбе с «безродными космополитами».
За Дайреджиева тогда возьмутся всерьёз - писатели, партийные работники, студенты... Некто И. Лазутин (студент юридического факультета) выступил 18 февраля 1949 года в издании «Московский Университет» со статьёй «Злобный клеветник Б. Дайреджиев». В ней говорилось: «Отдавая последние силы роману «Как закалялась сталь», Н. Островский, окрылённый надеждой до конца стоять в боевом строю писателей, получил «пинок в лицо» от критика Б. Дайреджиева. В своей статье в «Литературной газете» от 5 апреля 1935 года, озаглавленной «Дорогой товарищ», Дайреджиев пытается сделать то, чего не могли сделать сочинские недобитые бандиты...»


В той же статье, подписанной фамилией Лазутина, Дайреджиеву вменялось в вину, что он выступил в газете с «публичным вызовом» к писателю Вс. Иванову взять на себя «инструментовку», «техническую шлифовку», с тем, чтобы она стала в «уровень», тем самым проявив «ироническое сострадание по адресу незаурядного таланта». «Хуже того - это сбрасывание со счетов Островского-писателя», - говорится в речи «Злобный клеветник Б. Дайреджиев».

«Из их указаний я делал выводы и своей рукой выбросил всё ненужное»

Однако как бы ни ругали Дайреджиева, большинство читателей в разных странах считали и продолжают считать, что Островский и Корчагин - это одно лицо. С этим поделать ничего нельзя. Биография писателя становится частью его же литературы. А литература делается частью жизни писателя.


Если представить, что тот же самый роман «Как закалялась сталь» вышел бы под фамилией другого автора - Серафимовича, Гайдара, Иванова, Колосова, Караваевой или кого-нибудь ещё, то, можно предположить, судьба романа оказалась бы иной. Смертельная болезнь Островского, его сила и упорство, жажда жизни многократно усилили эффект. Читатели всё равно отождествляют Островского и Корчагина.


Что же касается Бориса Дайреджиева, то он оказался родоначальником критического отношения к роману «Как закалялась сталь». Много лет спустя эту линию продолжили Виктор Астафьев, Дмитрий Быков и другие...


Всем им ответил сам Николай Островский - в 1935 году. Думаю, что Островского, прежде всего, в той статьей Дайреджиева возмутила мысль, что его книгу должны «довести до ума» другие - более талантливые. Ответ Островского таков: «А. С. Серафимович отдавал мне целые дни своего отдыха. Большой мастер передавал молодому ученику свой опыт. И я вспоминаю об этих встречах с Серафимовичем с большим удовлетворением. Анна Караваева, будучи больной, читала мою рукопись, делала свои указания и поправки. Марк Колосов привёз эту рукопись в ЦК комсомола... Из их указаний я делал выводы и своей рукой выбросил всё ненужное. Своей рукой! Так большевики помогали «озвучать» книгу. Книга имеет много недостатков. Она далека от совершенства. Но если её вновь напишет уважаемый Всеволод Иванов, то чьё же это будет произведение - его или моё?»

***

Николай Островский умер 22 декабря 1936 года. Роман «Как закалялась сталь» ещё много лет являлся важной частью не только литературной, но и общественной и политической жизни.


Биография Островского и жизнь литературного и киногероя Павки Корчагина вдохновляли, придавали силу... Бывало, что книга «Как закалялась сталь» использовалась, чтобы расправиться с неугодными. В журнале «Советское искусство» 10 января 1938 года опубликовали материал со зловещим названием «Театр, враждебный советской действительности». Начало и окончание статьи абсолютно одинаковые:

«Коллектив МХАТ СССР одобряет решение Всесоюзного комитета по делам искусств о ликвидации театра им. Мейерхольда». В предпоследнем абзаце сказано: «Политический и художественный распад театра им. Мейерхольда завершился постановкой в дни 20-летия Октября пьесы Габриловича «Одна жизнь», антисоветски извращающeй роман Н. Островского «Как закалялась сталь».


Это был тот самый мейерхольдовский спектакль, о котором автор сценической инсценировки романа «Как закалялась сталь» Евгений Габрилович много лет спустя рассказывал: «На просмотре зал взорвался овациями! Это было так жгуче, так потрясало! То была торжественная трагедия».


20 июня 1939 года 66-летнего Всеволода Мейерхольда арестовали и долго пытали - избивали ногами, обливали кипятком... 2 февраля 1940 года режиссёра Мейерхольда расстреляли по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Самого известного советского журналиста Михаила Кольцова, написавшего об Островском очерк «Мужество» в 1935 году в газете «Правда», казнили как участника «фашистского заговора в НКВД» в тот же день, что и Мейерхольда - 2 февраля 1940 года.


В 1949 году «злобного клеветника» Дайреджиева после масштабной «проработки» исключили из партии и из Союза писателей. Он умер в 1955 году в 53 года.
Сегодня популярность романа «Как закалялась сталь», конечно, уже не та, что полвека назад. И всё же незаслуженно забытым роман назвать нельзя. Да и личность самого Островского вызывает определённый интерес. Жажда жизни выше и шире всех идеологий. «Я назло всем предсказаниям врачей о моей скорой гибели упорно продолжаю жить и даже иногда смеяться, - писал парализованный Николай Островский. - Учёные эскулапы не учли самого главного: это качество материала их пациента. А качество вывезло. Твой подшефный не только живёт, но и работает. "Разве могут не победить те сердца, в которых динамо",- говорил Павка Корчагин в своей горячей речи в 21-м году. Это относится и ко мне».


Чтобы не ошибиться, надо всегда учитывать качество материала.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий