Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Смуглянке скучно

Ковалевская15 января 2020 года исполнилось 170 лет со дня рождения Софьи Ковалевской

Одна из самых любопытных страниц жизни Софьи Ковалевской - её взаимоотношения с Достоевским. Софья Ковалевская, тогда ещё носившая фамилию «Корвин-Круковская», вспоминала свою первую встречу с писателем, на которого первоначально смотрела как на «редкого зверя»: «...Я сидела тут же, не вмешиваясь в разговор, не спуская глаз с Фёдора Михайловича и жадно впивая в себя всё, что он говорил. Он казался мне теперь совсем другим человеком, совсем молодым и таким простым, милым и умным. "Неужели ему уже 43 года! - думала я.- Неужели он в три с половиной раза старше меня и больше чем в два раза старше сестры! Да притом ещё великий писатель: с ним можно быть совсем как с товарищем!" И я тут же почувствовала, что он стал мне удивительно мил и близок...». 

«Разве математика может быть скучной?» 

Позднее она изменит отношение к этому человеку. Но ту встречу она запомнит на всю свою короткую жизнь. В воспоминаниях Ковалевской сказано: «Какая у вас славная сестрёнка! - сказал вдруг Достоевский совсем неожиданно, хотя за минуту перед тем говорил с Анютой совсем о другом и как будто совсем не обращал на меня внимания. Я вся вспыхнула от удовольствия, и сердце моё преисполнилось благодарностью сестре, когда в ответ на это замечание Анюта стала рассказывать Фёдору Михайловичу, какая я хорошая, умная девочка, как я одна в семье ей всегда сочувствовала и помогала. Она совсем оживилась, расхваливая меня и придумывая мне небывалые достоинства. В заключение она сообщила даже Достоевскому, что я пишу стихи: "право, право, совсем недурные для её лет!" И, несмотря на мой слабый протест, она побежала и принесла толстую тетрадь моих виршей, из которой Федор Михайлович, слегка улыбаясь, тут же прочёл два-три отрывка, которые похвалил...».

Едва ли это были хорошие «вирши». Некоторые стихи, которые Софья Ковалевская сочинила в разные годы, сохранились. Они очень слабенькие: «Если ты в жизни хотя на мгновенье // Истину в сердце твоём ощутил, // Если луч правды сквозь мрак и сомненье // Ярким сияньем твой путь озарил...». И так далее в том же духе. Они даже слабее, чем стихи Достоевского («Мы верою из мёртвых воскресали, // И верою живёт славянский род. // Мы веруем, что бог над нами может, // Что Русь жива и умереть не может!»). Не думаю, что Достоевский с его рифмами («может» / «не может») был в поэзии большой авторитет.

Но не стихами Ковалевская, впрочем, как и Достоевский, прославилась, и не взаимоотношениями с Достоевским. Названия её работ весьма разнообразны. «О приведении некоторого класса абелевых интегралов третьего ранга к интегралам эллиптическим», «Нигилистка», «К теории дифференциальных уравнений в частных производных», «Нигилист», «Воспоминания о Джордже Эллиоте»...

Научные работы перемежались с мемуарной прозой, публицистикой и даже очерками о литературе. Кое-что при жизни не выходило - во всяком случае - на русском языке. Например, очерк о Салтыкове-Щедрине, напечатанный  в 1889 году в шведской газете Stockholms Dagblad (по-русски его опубликуют только в 1934 году). Из этого очерка можно сделать много выводов, и один из них - что Софья Ковалевская, несмотря на свои литературные знакомства, в литературе разбиралась не очень хорошо. В очерке, посвящённом памяти Салтыкова-Щедрина, она перечисляет, по её мнению, русских «гениальных писателей» примерно одного поколения: «Тургенев, Достоевский, Толстой, Некрасов, Гончаров, Салтыков (Щедрин) и г-жа Крестовская». Это слишком смелое заявление.

Надежду Хвощинскую-Зайончковскую, публиковавшую многие свои книги под псевдонимом «В. Крестовский»,  трудно назвать гениальным писателем. Более того, ей при жизни не без основания предъявляли претензии в «идеализации пошлости». «Сельский учитель», «Джулио» «В ожидании лучшего», «Пансионерка»... Это её произведения. Но Софья Ковалевская смело поставила Хвощинскую-Зайончковскую в один ряд с Толстым и Достоевским.

В математике, судя по всему, она разбиралась намного лучше. И разбираться в ней начала в раннем детстве, когда в шестилетнем возрасте вместе с отцом - отставным генерал-лейтенантом артиллерии - появилась в родовой усадьбе Корвин-Круковских в Полибино (сегодня это Великолукский район Псковской области, где расположен музей-усадьба Софьи Ковалевской). Стены её детской в усадьбе Полибино были оклеены лекциями профессора Михаила Остроградского о дифференциальном и интегральном исчислении.

Не знаю, насколько случайно эти листы оказались на стенах детской. Пишут, что не хватило обоев, и в ход пошли листы с напечатанными формулами. Девочка разглядывала их часами, «стараясь понять, что же значат эти загадочные символы»?  Формулы не покидали её и тогда, когда она выходила за пределы детской. Будущий профессор математики ходила по дому и проводила в уме математические расчёты, удивляя домашних, прежде всего - свою старшую сестру Анну - будущую участницу Парижской коммуны. Анна Корвин-Круковская спрашивала маленькую Софью Корвин-Круковскую, которая была на семь лет младше: «Как ты можешь решать эти скучные задачи по арифметике?». «Разве математика может быть скучной?» - удивлялась в ответ младшая сестра.

Скучным может быть всё. История, литература... И математика в том числе. Даже жизнь может быть скучной, если её проживать неумно. Но у сестёр Корвин-Круковских жизнь оказалась бурная и совсем не скучная.

«Для двенадцатилетней девочки до крайности невежественна»

Воспоминания Софьи  Ковалевской - это попытка разобраться в своих привычках. Местами читается как детективное произведение - в прямом смысле слова, когда дело касается краж в усадьбе Полибино. Перед читателем разворачивается запутанная история - с ложными версиями и хитроумными попытками преступника свалить вину на невиновного (сегодня бы сказали - «подставить»). У Ковалевской были явные способности рассказчицы. Вот её стиль: «У няни внезапно проснулся тот страстный инстинкт сыщика, который так часто дремлет в душе у старых женщин и побуждает их с азартом кидаться на расследование всякого запутанного дела, хотя бы это последнее вовсе и не касалось их...»

Ковалевская в воспоминаниях обращается и к психологии. «Со мной стало происходить что-то странное: на меня по временам стало находить чувство безотчётной тоски - angoisse, - писала она о своём детстве. - Я это чувство живо помню. Обыкновенно оно находило на меня, если я ко времени наступления сумерек оставалась одна в комнате. Играю я себе, бывало, моими игрушками, ни о чём не думая. Вдруг оглянусь и увижу за собой резкую, чёрную полосу тени, выползающую из-под кровати или из-за угла. На меня найдет такое ощущение, точно в комнату незаметно забралось что-то постороннее, и от присутствия этого нового, неизвестного у меня вдруг так мучительно заноет сердце, что я стремглав бросаюсь в поиски за няней, близость которой обыкновенно имела способность успокаивать меня. Случалось, однако, что это мучительное чувство не проходило долго, в течение нескольких часов. Я думаю, что многие нервные дети испытывают нечто подобное...»

Это была впечатлительная и восприимчивая натура. И её математические таланты с этим тоже связаны.  Однако талант мог бы при других обстоятельствах быть загубленным. Женщинам в России мало что тогда позволялось. Наука была не для них. И тут стал проявляться авантюризм будущего математика Ковалевской. Тогда она была ещё не Ковалевская и не математик.  Но она уже твёрдо знала, кем она стать не хочет: домохозяйкой. Не хочет стать завсегдатаем праздных салонов, участницей вереницы балов, способной поддерживать светские беседы...

А ведь если бы не резкий поворот в её воспитании, юная Соня Корвин-Круковская выросла бы именной такой - не слишком образованной, но праздной. Долгое время считалось, что Софья - ребёнок «феноменальный», но выяснилось, что всё обстоит не совсем так («вдруг оказалось, что она не только из рук вон избалована, но для двенадцатилетней девочки до крайности невежественна, даже правильно писать не умеет по-русски»»).

Способности при дурном воспитании и обучении можно легко загубить, а плюсы обратить в минусы. Пришлось спешно менять воспитателей-учителей. Помогло. Хотя и тогда ещё были опасения, что «быстрые успехи в науках могут довести до результата противоположного ожидаемому». Действительно, часто бывает так, что «вундеркинды» вырастают в обыкновенных, а то и просто в несчастных людей. Многое зависит от характера воспитанников. Характер у Софьи был твёрдый.

«Да разве евангелие написано для светских дам?» 

Софья Ковалевская не походила на поглощённого одними интегралами учёного. Достаточно вспомнить эпизод с её появлением в революционном Париже 1871 года, где она, как и её старшая сестра, помогала раненым восставшим. Вскоре там появился и примчавшийся из Полибино их отец генерал Василий Корвин-Круковский - вызволять из тюрьмы мужа Анны - автора книги «Теория коммунизма» Шарля Виктора Жаклара. Миссия удалась. И вскоре старшая сестра Софьи Ковалевской и её муж поселились в Псковской губернии - в Полибино. Причём, автор «Теории коммунизма» жил в России под фамилией «Жаклар-Корвин».

Ещё до появления в жизни революционера Жаклара у Анны Корвин-Круковской был совсем другой жених - Достоевский. Так, судя по воспоминаниям Ковалевской, продолжалось до тех пор, пока между женихом и невестой не завязался спор о роли женщины. («Да разве евангелие написано для светских дам?» - задал риторический вопрос писатель, а потом, «оглядев всех злобным, вызывающим взглядом,.. забился в свой угол». - Так описывала эту сцену Ковалевская). После этого перспективы свадьбы были уже туманны. Софья Ковалевская вспоминала: «У вас дрянная, ничтожная душонка! - горячился тогда Фёдор Михайлович,- то ли дело ваша сестра! Она ещё ребенок, а как понимает меня! Потому что у неё душа чуткая!».

На ту же самую историю можно взглянуть, например, глазами Ивана Шмёлёва.  В публикации Игоря Волгина «Достоевский в изгнании. Переписка И.С. Шмелева и И.А. Ильина» это описывается так: «Особенно занимает Шмелёва вопрос о связи образа Аглаи с её прототипом, с интимными фактами биографии Достоевского: "О Софье Ковалевской... Так у ней была ещё сестра, - кажется - зародыш "Аглаи"... Та "Аглая" - в которую был Достоевский влюблён (она ему рукопись рассказа принесла, и он - врезался!), мучила Достоевского, издевалась над ним... а он... что он вытворял! Это после смерти 1-й жены. Вот откуда зародился "идиот", по моему домеку!.. Это - себя он, раздавленного... и - до-да-вил-таки. И - ухлопал свою "аглаю"... - она в революцию кинулась, с каким-то французом! (Аглая с политическим эмигрантом и плутом, тут и патер-иезуит припутан.)" Конечно, Шмелев опирается на воспоминания С.В. Ковалевской, где описывается роман Достоевского с её сестрой Анной Васильевной Корвин-Круковской, позднее вышедшей замуж за француза Жаклара, будущего участника Парижской коммуны».

Действительно, генерал Епанчин и вся его семья из романа «Идиот» сильно напоминают генерала Корвин-Круковского и его семью. Софья Ковалевская в главе «Достоевский» описывает, как это виделось ей: «Он же (Достоевский - Авт.), со своей стороны, стал обнаруживать небывалую нервность и придирчивость по отношению к ней; стал требовать отчёта, как она проводила те дни, когда он у нас не был, и относиться враждебно ко всем тем людям, к которым она обнаруживала некоторое восхищение. Достоевский совершенно перестал импонировать Анюте; напротив того, у неё явилось даже желание противоречить ему, дразнить его...».

«Твоей смуглянке скучно, мужа ожидает...»

Не знаю, как в других местах, а в Псковской области Софью Ковалевскую часто путают с Софьей Перовской. Даже споры возникают - кто жил в доме напротив духовной семинарии - Перовский или Ковалевские? (теперь это улица Советская, а когда-то - Великолукская). Никакие Ковалевские там жить не могли хотя бы потому, что «Ковалевский» - это фамилия мужа Софьи Корвин-Круковской, доставшаяся ей в результате заключения фиктивного брака. Но какая-то опосредованная связь между двумя Софьями имеется. После того как дочь бывшего псковского вице-губернатора Софья Перовская  осуществила убийство императора Александра II, Софья Ковалевская покинула Россию. В её биографии так и пишут: «После убийства Александра II Софья Васильевна с дочкой уехала в Берлин».

К тому времени Ковалевская защитила докторскую диссертацию. Разумеется, это было не в России, а в  Геттингенском университете. Её научные интересы были разнообразны. Она занималась математическим анализом (дифференциацией уравнения и аналитическими функциями), астрономией (формой колец Сатурна), механикой (вращением твёрдого тела вокруг неподвижной точки)...

О Софье Ковалевской снято несколько художественных фильмов. К примеру, трёхсерийный «Софья Ковалевская» с Еленой Сафоновой в главной роли. Шведы сделали о Ковалевской фильм «Гора на обратной стороне луны» - по новелле Агнеты Плейель и Леннарта Юльстрема. Фильм так называется потому, что на обратной стороне Луны есть вершина, названная именем первой в мире женщины-профессора математики. Ещё чаще героиня Ковалевская появляется в фильмах о Достоевском. Биография её действительно кинематографична, в том числе и потому, что трагична. Умерла она неожиданно в 41 год. Одна из последних фраз, сказанных ею: «Слишком много счастья». Имелся в виду её роман с Максимом Ковалевским, родственником мужа-учёного Владимира Ковалевского, который к тому времени покончил жизнь самоубийством (из-за невыполненных долговых обязательств).

Когда-то брак с Владимиром Ковалевским (палеонтологом, любимым учеником Чарлза Дарвина) действительно был фиктивным (он понадобился для того, чтобы сбежать от родительской опеки и свободнее заниматься наукой). Но позднее он превратился в настоящий. Вот маленькое стихотворное послание, написанное Софьей Владимиру Ковалевскому в Полибино в 1875 году: «Твоей смуглянке скучно, мужа ожидает. // Раз десять в сутки на дорогу выбегает. // Собаки лай, бубенцов звонких дребезжанье // В ней возбуждают трепет ожиданья. // И вновь бежит она и, обманувшись вновь, // Клянёт мужей неверных и любовь».

Ковалевская«Никто меня никогда не любил искренне»

 «Когда Софа много лет спустя разговаривала со мной о своей прошлой жизни, она с наибольшей горечью выражала всегда следующую жалобу: "Никто меня никогда не любил искренне", - вспоминала подруга Ковалевской Юлия Лермонтова. - Когда я возражала ей на это "Но ведь муж твой тебя любил горячо!" - она всегда отвечала: "Он всегда любил меня только тогда, когда я находилась возле него. Но он умел отлично обходиться и без меня».

Муж предпочёл умереть, оставив жену и пятилетнюю дочь Софью (Фуфу). Этому предшествовали несколько очень странных лет жизни. Ковалевские занимались не наукой, а предпринимательством - недвижимостью. Строили и продавали дома в Петербурге, подключив к делу супругов Жакларов. Но потом всё пошло не так.

Софья Ковалевская вспоминала: «В то время всё русское общество было охвачено духом наживы и разных коммерческих предприятий. Это течение захватило и моего мужа, и отчасти, должна покаяться в своих грехах, и меня самое. Мы пустились в грандиозные постройки каменных домов, с торговыми при них банями. Но всё это кончилось крахом и привело нас к полному разорению». 

От края пропасти Владимир Ковалевский попытался отойти, занявшись нефтяным бизнесом, но окончательно прогорел. Так что, для того чтобы обеспечить себя и дочь, Софья Ковалевская была вынуждена писать театральные рецензии... Женщине-учёному в России наукой заниматься было затруднительно. И Ковалевская отправилась в Швецию. Там женщину-учёного приняли - навсегда. Она там умерла, похоронена. Там школа её имени (Sonja Kovalevsky-skolan), стипендии, улица в Стокгольме...

Последние месяцы жизни складывались для Софьи Ковалевской «слишком хорошо». Правда, в других источниках говорится, что роман между профессором Максимом Ковалевским и профессором Софьей Ковалевской «постепенно сошёл на нет». В любом случае, она возвращалась домой - из Ниццы через Берлин в Стокгольм (лекции там читала на немецком и шведском), простудилась, получила воспаление лёгких с осложнениями. Она заболела потому, что поменяла маршрут возвращения. Первоначально должна была ехать через Данию, но там была эпидемия оспы. Тогда пришлось ехать в объезд, а для этого сменить транспорт и сесть в открытый экипаж - других не оказалось...

В Стокгольме Ковалевская жила потому, что там ей было проще заниматься наукой. В России многие академики-мужчины  к ней относились с настороженностью, если не сказать хуже... Ей казалось, что после того как она была всё-таки избрана членом-корреспондентом на физико-математическом отделении Российской академии наук, всё изменится. Но в учёном мире по-прежнему оставалось много людей с предрассудками. Женщина-учёный? Для них это было неприемлемо. Можно вспомнить слова Достоевского: «Да разве евангелие написано для светских дам?» Только теперь речь шла не о евангелии, а о научных работах. А в Норвегии Ковалевскую избрали председателем математической секции конгресса естествоиспытателей Скандинавских стран.

Софья Ковалевская говорила: «Я получила в наследство страсть к науке от предка, венгерского короля Матвея Корвина; любовь к математике, музыке и поэзии - от деда матери с отцовской стороны, астронома Шуберта; личную любовь к свободе - от Польши; от цыганки- прабабки - любовь к бродяжничеству и неуменье подчиняться принятым обычаям; остальное - от России».

У Бориса Носика есть книга под названием «Тот век серебряный, те женщины стальные...», в которой тоже приводится это одно из самых известных высказываний Софьи Ковалевской. Носик пишет: «А какие тогда были женщины! Красота, одарённость, дерзость, непредсказуемость...».

Все эти качества у Ковалевской были. Но в нужный момент не хватило тепла.

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий