Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Забытая книга

ВодолазкинВ 2004-2020 годах в разных изданиях были опубликованы десятки статей, посвящённых современной литературе: рецензии, репортажи, интервью... Евгений Водолазкин, Даниил Гранин, Алексендр Генис, Дмитрий Быков, Вера Полозкова, Мариэтта Чудакова, Михаил Елизаров, Андрей Дмитриев, Игорь Золотусский,  Алексей Иванов, Илья Стогов, Александр Архангельский, Виктор Ерофеев, Андрей Арьев... Всё это составило «Забытую книгу», первая часть которой публикуется здесь.

Автор.

1.

ГРЕХ ПРИТЯГАТЕЛЕН
(«Городская среда», 2014 г.)

На псковской встрече с обладателем премии «Большая книга»-2013 Евгением Водолазкиным читатели допытывались: что он не понимает? Это была реакция на то, что писатель сказал о Западе: «Они в нас действительно ничего не понимают», а потом добавил, что мы и сами в себе не всё понимаем. Вот после этого Евгения Водолазкина и спросили о том, что в русских людях не понимает лично он?

«Я не понимаю много, - ответил Евгений Водолазкин. - Например, всегда считалось, что юродивых обижать нельзя, а их только и делали, что обижали. Грех притягателен».

Да, наверное, грех притягателен. И свой роман «Лавр», удостоенный в прошлом году «Большой книги», петербургский писатель посвятил теме искупления греха, отчасти основываясь на изучении житийной литературы.

Тут Евгений Водолазкин привёл слова владыки Антония Сурожского, с которым он встречался в Лондоне. В своё время Антоний Сурожский выслушал исповедь белогвардейца, который случайно застрелил свою жену, просил прощения у Бога, но легче ему от этого не стало. И тогда Антоний Сурожский сказал этому бывшему белогвардейцу: «Вы просили прощения у Бога, которого вы не убивали. Попросите прощения у жены». Человек попросил, и ему действительно стало легче.

«Святой - это не тот, кто не грешит. Святой - этот тот, кто искупает грех», - сказал Евгений Водолазкин».

Звучит красиво, но в значительной степени - литературно. Здесь полшага от того, чтобы сказать: святой должен стать вначале грешником. Обязан. Почему? Потому что грех притягателен, как магнит. Но ведь магнит может и отталкивать. Чистая физика.

Роман «Лавр» многие сейчас встречают с восторгом. Это ощущалось и на встрече в Пскове, тон на которой задал Валентин Курбатов. О том, как Валентин Яковлевич может восторгаться, мы знаем давно.  Хотя начал восторгаться он издалека, непрямолинейно. Для начала привёл пример. На днях вышел поутру из дома, шёл по дождю, встретил знакомого прихожанина, а том ему, несмотря на раннее утро, стал говорить о необходимости  вернуться к раннему христианству («станьте, наконец, православными христианами»).

Валентин Курбатов имел в виду то, что только русский человек  в восемь утра ни с того ни с сего может говорит о самом главном. Это очень характерный подход на тему: вот какие мы духовные. С самого утра думаем о Боге, в отличие от бездуховного Запада. Да, грешим. Но ведь вовремя каемся.

Пожалуй, это слишком самонадеянный подход Чувствуется в этом какая-то плохо скрытая гордыня.

Что же касается повода встречи - романа «Лавр», то он в значительной степени связан с Псковом.  Вот небольшой отрывок из «Лавра»:

«Там, за Псковой, сказал юродивый Фома, живет юродивый Карп. Речь его скудна и неразборчива. Иной раз токмо имя свое часторечением извещает: Карп, Карп, Карп. Очень достойный человек. Тем не менее по среднему счету раз в месяц мне приходится бить ему морду. Сие происходит в те дни, когда он пересекает реку и приходит в город. Я же, нанося юродивому Карпу кровавые раны, побуждаю его не покидать Запсковье. Твой удел, учу я его, Запсковье. Оно, учти, остается без тебя сиротой, в то время как в моей части города образуется нашего брата избыток. Избыточность же порочна и приводит к духовному опустошению... Явился не запылился!»

Не знаю. Многим нравятся страницы, при чтении которых у некоторых наворачиваются слёзы. Мне кажется, что самые интересные строки у Водолазкина те, в которых чувствуется здоровая ирония. Про того же Карпа и про «разделения юродивых властей».

Впечатление Евгений Водолазкин произвёл «незвёздное», что совсем не означает, что с ним не хотелось спорить. Хотя бы тогда, когда он заговорил о выздоравливающем российском обществе.

Евгений Водолазкин считает, что «люди устали от потрясений. Люди устали от боёв, от истории в её внешнем проявлении».

Вроде бы, с одной стороны это так. Да, устали. Но не все, и уж тем более не устало государство в лице влиятельных чиновников, страстно раздувающих ненависть.

Истерия последних лет, и особенно последних месяцев и недель свидетельствует, что многие готовы не просто сотрясать воздух, но потрясать устои той так называемой стабильности. Причём это не революционеры-оппозиционеры, а самые что ни есть представители властной «элиты». Спокойным российское общество могло считаться несколько лет назад. Сегодня же это в значительной степени разбуженное и озлобленное общество. Горючий материал. Поэтому спорными кажутся и выводы, которые сделал Евгений Водолазкин. Ему кажется, что читатели снова прильнули к серьезной литературе, задумались о главном («Если власть ищет диалога с писателями, значит, литература возвращается. Сейчас один из центров власти - литература»).

С писателями представители российской власти регулярно встречались и раньше. И ничего особенного после этого не происходило. Признак литературного возрождения - не регулярные встречи писателей с чиновниками, а новые хорошие книги. Но с такими книгами как раз и возникают проблемы. Их так мало, что иногда кажется, будто их совсем нет.

Они есть, но считать это новым расцветом преждевременно. Это то же самое, что считать нынешнюю стабильность стабильностью

2.

ЛАВРОВЫЙ ЛИСТ
(«Псковская губерния», 2014 г.)

Евгений Водолазкин: «Если власть ищет диалога с писателями, значит, литература возвращается».

«Вы мои верные друзья по борьбе с плотью, сказал Арсений комарам. Вы не даете плоти диктовать мне свои условия.
На берегу реки Великой, где стоял монастырь, комаров было множество».
Евгений Водолазкин. «Лавр».

Лауреат премии «Большая книга»-2013 Евгений Водолазкин  приезжал в Псков в том числе и для того чтобы сказать: «У нас тоже есть свои монстры».

Те, кто в этом сомневался, мог, придя на филологический факультет Псковского государственного университета 15 мая 2014 года, удостовериться, что Россия не лыком шита, и у нас, в том числе и в Пскове, свои монстры тоже имеются. Их не может не быть. Лекция доктора филологических наук Евгений Водолазкина так и называлась: «Монстры средневековья».

«Чужие не могут выглядеть так, как свои»

Евгений Водолазкин, разумеется, более известен как писатель, автор романа «Лавр», чем как «специалист по монстрам». Однако в том же «Лавре» монстры тоже упоминаются.

Герои неисторического романа «Лавр», действие которого происходит в средневековье, читают «Александрию» - книгу о походах Александра Македонского.

Представления о дальних странах у средневековых людей были причудливые: «Так, выяснялось, что, прибыв на Восток, Александр обнаружил там диких людей. Рост их составлял две сажени, а головы (рука Арсения на голове волка) были косматы. Через шесть дней в глубине пустыни Александрово войско встретило удивительных людей, имевших каждый по шесть рук и по шесть ног».

Свою лекцию Евгений Водолазкин начал с того, что лишний раз всех успокоил, сообщив: «У нас тоже есть свои монстры».

Водолазкин имел в виду, что не только на средневековом Западе, но и на Руси, - достаточно взглянуть на иконы, - без монстров не обошлось. Ведь что такое монстр? Монстр (фр. monstre) - это тот, кто резко отличается от большинства, чудовище, урод.

Чем неустойчивее знания, тем вольнее воображение, и тем оно уродливее.

«Этот сюжет хорошо известен по романам Умберто Эко», - напомнил лектор, но пример привёл не из Умберто Эко (с которым Водолазкина с некоторых пор принято сравнивать), а из Александра Островского, из пьесы «Гроза», в которой Феклуша рассказывает о земле, где «все люди с пёсьими головами».

После лекции я поинтересовался у Евгения Водолазкина: можно ли считать монстрами наших русалок и кикимор? Или монстры это только сирены, сирины, мантикоры и прочая экзотика?

«Можно», - с уверенностью ответил Евгений Водолазкин.

Тем не менее, из лекции доктора Водолазкина следовало, что монстры в большом количестве «поселились» на Руси благодаря переводам иностранных авторов - Георгия Амартола * и других.

«Ничего хорошего такие существа городам не несли, - сказал Евгений Водолазкин. - То есть если где-то поблизости появлялись монстры - жди неприятностей».

Неприятностей и в правду в Средние века хватало.

Упомянутая «Александрия», особенно её вторая редакция, значительно расширили на Руси представления о монстрах - за счёт сказаний об Индийском царстве.

Представления средневековых людей о дальних странах и их жителях и без того были диковаты, но усилиями переводчиков и переписчиков количество монстров ещё увеличилось (например, люди с птичьими головами появились от созвучия с греческим словом «обезьяна», а Сцилла вообще стала Псыней).

Средневековому человеку проще было вообразить не каких-то обезьян, а людей с птичьми головами. Они напоминали современные ростовые куклы, которые используются  почти на любом массовом гулянии.

Несколько подробнее Евгений Водолазкин остановился на образе святого Христофора, которого часто изображали с собачьей головой (почему-то сразу пришла на ум недавняя псковская постановка «Графа Нулина» , где на сцене появляются люди с козлиными головами).

Автор «Лавра» объяснил, откуда у Христофора собачья голова: из Египта. «Христианство - религия не футуристическая», - дважды подчеркнул он.

Имелось в виду, что христианство многое черпало из предшествующих религий, в том числе и из древнеегипетской, где бог Анубис  на своих плечах преспокойно носил шакалью голову и чувствовал себя неплохо. Так что святой Христофор - это в некотором смысле преемник Анубиса, проводник в загробный мир.

Здесь на экран вывели изображение иконы святого Христофора, и находившийся в университетской аудитории настоятель Любятовской церкви о. Владимир Попов сообщил, что похожая икона с пёсьей головой, изображающая святого Христофора, имеется и в его храме.

Евгений Водолазкин вызвался посетить этот храм и посмотреть на икону. И это лишний раз подтверждало и без того очевидное: у нас в Пскове есть свои монстры (в более поздние времена святому Христофору пытались придать более божеский - человеческий - вид, зарисовывая пёсью голову и заменяя её чем-то менее угрожающим, допустим, головой Дмитрия Солунского ).

Евгений Водолазкин ещё раз обратил внимание на то, откуда брались представления о представителях дальних стран: «Чужие не могут выглядеть так, как свои».

Монстры рождались в самых тёмных углах сознания.

Подобный подход - с оговорками, сохранился и до нынешних дней. Это такой античный взгляд на вещи. Есть греки, а есть варвары.

Проживший пять лет в Германии, в Мюнхене, Евгений Водолазкин не раз наблюдал, какие превратные представления бывают у немцев о жителях не такой уж далёкой России.

Впрочем, дикие представления о дальних и ближних странах существуют и у наших соотечественников, живущих в России. Некоторые из них уже твёрдо уверены, что на Западе всем управляют бородатые женщины.

«Миф идёт туда, где его ждут», - как сказал Евгений Водолазкин, подводя итог своей лекции о средневековых монстрах.

«Возвращение к невымышленной действительности»

А на следующий день там же, на филологическом факультете, состоялась встреча Евгения Водолазкина с читателями его художественных произведений. 

В течение этих двух дней писатель не раз подчёркивал: «Я очень люблю Псков. И это, надеюсь, очевидно из текста романа «Лавр». Доказательством этого является то, что одним из главных героев романа является Псков».

Представлявший Евгения Водолазкина псковским читателям литературный критик и большой почитатель творчества Водолазкина Валентин Курбатов (живущий на Завеличье) сказал: «Я перечитываю этот роман раз, наверное, пятый».

Средневековое Завеличье у Евгения Водолазкина в романе «Лавр» описано так: «В домах Завеличья стоял дым, смешанный с паром. Там сушилась одежда и кипели щи. Там били детей, кричали на стариков и совокуплялись в общем для всех пространстве избы. Перед едой и сном молились. Иногда сваливались спать без молитвы - наработавшись до потери сил. Или напившись. Ноги в сапогах забрасывали на подложенную женами ветошь. Громко храпели. Вытирали текущие во сне слюни и отгоняли мух. Со звуком терки водили рукой по лицу. Матерно ругались. С треском портили воздух. Все это не просыпаясь».

Сравните с тем, каково Завеличье сейчас. Найдите три отличия.

Книга «Лавр» пока издана в трёх странах - в Италии, Сербии и Македонии. «Лавр» переводится на 16 языков. В одной только Великобритании на издание романа претендовало 11 издательств.

«Я знаю, что ваш роман ругали за нецензурные слова, за упоминание Комсомольской площади. А за что ещё его ругали и вообще - понимают ли вас литературные критики?» - задал я вопрос Евгению Водолазкину. - «Ругали за одно нецензурное слово», - уточнил лауреат премии «Большая книга». - «Да, за одно. И за одну Комсомольскую площадь». - «История критики этого романа очень интересна, - продолжил ответ Евгений Водолазкин. - Критики и писатели первого ряда очень хорошо восприняли этот роман, и это шло по нарастающей до вручения «Большой книги». После получения «Большой книги» начался обвал - полный. Меня ругали за то, за это...  Критики, блогеры... Писатели говорили, что так писать нельзя, что меня удивило. На мой взгляд, писатель должен писать, а критик, конечно, должен критиковать...  О том, что ругали за  Комсомольскую площадь я слышу впервые, но странно, что она в Пскове существует, что существуют, как и в любом городе, улицы Розы Люксембург и Карла Либкнехта. У меня, кроме Платонова, никаких ассоциаций это не вызывает. Я только что был в Тюмени. Университет там стоит на улице Ленина, бывшей Спасской...» -  «У нас тоже!» - раздались радостные голоса в зале. «Тоже на бывшей Спасской?» - «Нет, на улице Ленина». - «Я даже не хочу критиковать Ленина, - продолжил Евгений Водолазкин. - Тем, кто хочет понять - давно понятно, а тот, кто не хочет... Это вопрос веры, нельзя человека бить по голове ежедневно.  Но постройте свою улицу и назовите. Не делайте за счёт наших предков... Кругом столько прекрасных названий, стоящих под спудом страшных названий. За что мы наказываем другие эпохи? Это строилось не как Комсомольская площадь. Это вообще-то в Пскове кладбище было. Это вопрос не переименования, а возвращения. Возвращения нашей истории».
Здесь важно сделать два уточнения. Улицу Карла Либкнехта в Пскове уже переименовали - в улицу Воеводы Шуйского, а претензия, связанная с Комсомольской площадью, касалась не самого упоминания, а контекста. В романе Водолазкина сказано:

«/.../ в пальто, ответил Фома. Ты спрашиваешь о второстепенных вещах. А я скажу тебе о главном. Возвращайся в Завеличье, где на будущей Комсомольской площади стоит монастырь Иоанна Предтечи». То есть часть читателей всё-таки заподозрила Евгения Водолазкина в постмодернистской игре. Ведь не мог же на самом деле юродивый в XV веке говорить «на будущей Комсомольской площади».

О том же самом напомнил и Валентин Курбатов, когда вначале встречи привёл слова недоумённых читателей: «Как может юродивый посаднику говорить «Да не парься, ё-моё», «как могут влюблённые в средневековой Руси ходить по лесу и пинать пластиковые бутылки»?

По этому поводу Евгений Водолазкин постоянно подчёркивает, что не любит исторические романы и написал совсем не исторический роман - тем самым, недвусмысленно отвечая критикам, что не стоит оценивать «Лавр» как историческое произведение о ХV веке.

Валентин Курбатов, имея в виду то же самое, произнёс: «Дмитрий Балашов не высовывал носа из ХII века, а Водолазкин - высовывает». И пишет, по выражению Водолазкина, не «об истории, а о человеке в истории».

Существенно, что кроме «человека в истории» роман «Лавр» - это «портрет русского языка во всех его стилях». Так выразился сам автор, когда объяснял псковским читателям, почему он изъяснялся в романе таким языком, а не каким-то другим. То есть он создавал «портрет русского языка, существовавшего всегда. Задача опасная и не в полной мере удавшаяся. Легко было скатиться в китч, надо было балансировать...»

В значительной мере Евгению Водолазкину удалось избежать китча и соблюсти баланс. Во всяком случае, «Лавр» меньше всего похож на типичный исторический роман. Достаточно сравнить его с романом «Стена» небезызвестного «лидера продаж» Владимира Мединского.  Вот «Стена» это действительно китч. Стена китча.

«Я писал не о Древней Руси, - объяснил Евгений Водолазкин свой замысел, - а о современности. Описывать современность можно двумя путями - говорить о том, что есть или о том, чего нет».

Итак, Евгений Водолазкин выбрал то, чего нет, и описал «преданность, вечную любовь, самопожертвование».

«Я абсолютно изгоняю из себя филолога, когда пишу», - произнёс он.

Изгнание происходит до такой степени, что, бывало, во время работы писатель плакал - так ему было жалко своего героя. В общем, автор настаивал на том, что его книга - совсем не литературная игра и тем более не постмодернизм, а «настоящая литература начинается там, где непонятно как сделано».

В качестве примера бесхитростной настоящей литературы Евгений Водолазкин стал цитировать Георгия Иванова, в чьих стихах с помощью простейших рифм «создаётся волшебство»:

Что-то сбудется, что-то не сбудется;
Перемелется всё, позабудется.

Но останется эта вот, рыжая,
У заборной калитки трава.

...Если плещется где-то Нева,
Если к ней долетают слова-
Это вам говорю из Парижа я
То, что сам понимаю едва.

Но читателей по-прежнему интересовало, почему же в герои  книги выбился именно Псков? За что он заслужил лавровый венок?

«Псков сохранил абсолютную свежесть, это город, который прекрасен», - ответил автор «Лавра», подразумевая литературную свежесть («У Пскова был только один конкурент - Новгород, но на Новгороде живого места нет»).

Взгляд на будущее литературы у автора романа «Лавр» чрезвычайно оптимистичен: «Мы наелись всего. Сейчас особое время, что-то изменилось. Посмотрите, какие книги стали читаться и стали звучать... До 90-х годов мы были очень глубокими людьми и прошли искушение свободы, в том числе и свободы от серьёзного чтения».

Оптимизм Евгения Водолазкина в значительной степени связан с признанием его романа. Он явно на признание не рассчитывал.

«Я был удивлён, что «Лавр» получил премию, - сказал он. - Я писал без особых надежд на успех. Если бы мне было 25 лет, то писал бы так, как надо, а теперь - так как должен. Думал, что прочтёт жена, несколько коллег, и всё на этом кончится. Так в храмах расписывались места, которые люди не видят. Я недооценивал нынешнюю Россию и состояние нынешнего общества Я писал для себя, но был частицей того общества, которое изменилось. Оно уже изменилось. И оно стало интересоваться теми вещами, которые я как человек, занимающейся Древней Русью, знал довольно давно. И пытался писать об этом внятным языком, понятным современному человеку. Современным литературным языком со всеми его плюсами и минусами».

Оптимизм Евгения Водолазкина неожиданным образом распространяется и на современное российское общество. «Наше общество переходит к той ситуации, которую коряво можно описать как стабильность, - утверждает он. - Это стало расхожим словом, стало штампом. Видимо люди устали от потрясений.  Люди устали от боёв, от истории в её внешнем проявлении.  Они разочаровались в «общественной движухе» и обратились к каким-то глубинным слоям бытия. Сейчас литература снова выходит на авансцену. Это видно в самых разных проявлениях. Кого в 90-е годы волновало то, что сказал писатель? Были другие кумиры, другие приоритеты... Писателей замечает власть. Если власть ищет диалога с писателями, значит, литература возвращается. Сейчас один из центров власти - литература».

По мнению Евгения Водолазкина, «нынешнее общество перестроилось, изменилось». Он считает, что «окончилась эпоха Нового времени в литературе и искусстве».

«Сейчас будет литература совершенно другого качества, - попытался предсказать будущее русской литературы обладатель премии «Большая книга». - В конце нового времени литература стала настолько литературной... Всякое слово было уже употреблено. Пользоваться словами стало невозможно. А сейчас возникает литература совсем другого качества...»

От писателя стали требовать примера. Где эта литература?! Назовите имена! Евгений Водолазкин назвал одно: Захар Прилепин, его роман «Обитель», от которого Водолазкин пока успел прочесть треть: «Человек спокойно обращается со словом. Слово снова освобождено...».

Сам Евгений Водолазкин свой новый роман тоже написал на треть. И посвящён он всему ХХ веку.

Как человек, родившийся и учившийся в Киеве, Евгений Водолазкин, предвидя вопрос о политике, сыграл на опережение и заявил: «У меня нет политических взглядов. Это чистая правда. С каждым случаем я разбираюсь отдельно. Это такой «христианский персонализм», а политическое блюдо - это комплексный обед. Хотя я отношусь плохо к любой революции. Но телевидение убийственно, что у нас, что на Западе...»

Как раз при этих словах псковские телевизионщики как по команде встали и вышли из зала, и это было просто совпадение, но все вокруг развеселились, и больше всех - Евгений Водолазкин, который произнёс: «Какая режиссура!»

Во время встречи вспомнили Николая Бердяева и его книгу «Новое средневековье. Размышление о судьбе России и Европы», изданную в Берлине в 1924 году.

Бердяев тогда написал: «Эпоху нашу я условно обозначаю как конец новой истории и начало нового средневековья».

Что-то похожее в нашей эпохе видит и Евгений Водолазкин. При этом он тоже не вкладывает в понятие «средневековье» какой-то отрицательный смысл. Бердяев оценивал эпохи как «дневные» и «ночные». «Дневные» - искромётные, яркие. А «ночные» - когда человек осмысливает то, что он прожил за день, «это эпоха сосредоточенья».

Специалист по средневековью Евгений Водолазкин считает, что мы сейчас начинаем жить как раз в «ночную» эпоху: «Литература средневековья не знала вымысла. Сейчас тоже  вымысел надоел, стала популярна литература нон-фикшн. Происходит возвращение к невымышленной действительности».

Тема «невымышленная действительность» требует отдельного разговора. Что такое «невымышленное»? Ведь постмодернизм - это не только удел литературы. В современной политике постмодернизма не меньше. И если описывать эту выдуманную, вымученную реальность - то что из этого получится? Настоящее или фальшивое?

На встрече в псковском университете Евгений Водолазкин процитировал ещё одно стихотворение Георгия Иванова:

И небо. Красно меж ветвей,
А по краям жемчужно...

Свистит в сирени соловей,
Ползёт по травке муравей -
Кому-то это нужно.

Пожалуй, нужно даже то,
Что я вдыхаю воздух,
Что старое мое пальто
Закатом слева залито,
А справа тонет в звёздах.

У Маяковского кому-то нужны зажжённые звёзды, а у Иванова - вдох, старое пальто, муравей... Без них мир неполон, однобок... Тем более он неполон, когда нет героев.

Роман «Лавр» в том числе и о том, как рождаются герои, герой. И Псков к этому рождению по многим причинам оказался причастен.


*  Георгий Амартол (Георгий Монах, IX в.) - византийский летописец, монах, автор популярной в Византии и на Руси «Хроники», излагающей всемирную историю от сотворения мира до 842 года. Георгий назвал себя в заглавии хроники «Амартолом» (по-гречески - «грешником»). Хроника охватывала период мировой истории от сотворения мира до восстановления иконопочитания поместным Константинопольским собором 842/43 гг. Хроника Георгия Амартола переведена на славянский язык в XI в.

** Анубис (греч.), Инпу (др. егип.) - божество Древнего Египта с головой шакала и телом человека, проводник умерших в загробный мир. В Старом царстве являлся покровителем некрополей и кладбищ, один из судей царства мертвых, хранитель ядов и лекарств.

3.

 «ПРИ ВСЁМ КОШМАРЕ И БЕЗУМИИ РУССКОЙ ЖИЗНИ»
(«Городская среда», 2013 г.)

За время, прошедшее со дня выхода этого текста, критик и переводчик Виктор Топоров, недобрым словом упоминающийся в статье, умер. Тем не менее, в тексте при подготовке публикации в «Городской среде», не изменилось ничего.  Виктор Топоров обожал литературные скандалы. Он ими, в сущности, жил. Топоров прекрасно понимал, что наживает врагов и просто недоброжелателей. Это его не смущало./.../

4.

ЗАБЫТАЯ КНИГА
(«Псковская губерния», 2013 г.)

Лауреат премии «Русский Букер-2012» Андрей Дмитриев*: «Псков мог бы процветать. Мне ужасно обидно, что это не так»

«Версификация - это главная беда российской поэзии, - с грустью произнёс лауреат «Русского Букера-2012» писатель и сценарист Андрей Дмитриев.  - Ею владеют все». Разговор проходил в читальном зале Центральной городской библиотеки города Пскова. В Псков Андрей Дмитриев - москвич с псковскими корнями - прилетел из Киева, в котором он работает второй год - на телевидении.

Версификация, пожалуй, ключевое слово в разговоре о современной российской жизни.

По-русски говоря, это умение плести вирши, а заодно и вешать их на уши, вместо лапши.

Русское «вирши» и латинское «versus» - одно и то же.

Отсюда и уничижительное словечко «версификатор» - человек, легко слагающий стихи, но лишённый поэтического дара.

Как-то незаметно версификация перестала иметь отношение только к поэзии или, точнее, к её имитации.

Речь уже не просто о стихоплётстве, а о китче (безвкусице, «дешёвке»). Графоманов в прозе немногим меньше, чем в поэзии.

Китч вездесущ. Он не только в литературе и искусстве. Поэтическая и политическая жизнь тесно сплелись.

«Нужна интрига для забавы: реформа, слава иль война»

Есть, разумеется, совершенно особенные случаи. Глава республики Марий Эл Леонид Маркелов  вне конкуренции.

О его управленческой и, особенно, о его строительной деятельности Андрей Дмитриев, знакомый с Леонидом Маркеловым лично, отозвался скорее сочувственно. Дескать, может так и надо?

А вот жадное желание Маркелова рифмовать всё, что надо и не надо, вызывает у Андрея Дмитриева удивление.

«Чиновников, которые не знают, кто такой Лоренцо Медичи**, Маркелов выгоняет с работы», - пояснил для тех, кто не слышал о чудачествах главы Марий Эл Андрей Дмитриев.

А самое главное, Маркелов обожает изъясняться стихами. В том числе и с высокой политической трибуны. Он общается с народом в рифму. Его поклонники, похоже, считают Маркелова не только великим политиком, но и великим поэтом. Он у них проходит по категории «поэт-символист».

С этим можно согласиться. Да, символист. Сходил на собрание совета муниципальных образований и тут же символично написал:

Признаться, каждому тирану, не исключение и я,
Нужна интрига для забавы: реформа, слава иль война...
Тиран обязан созидать, чтоб заслужить небес прощенье.
Не царствовать, а управлять - дарить народу уваженье.
А душу уберечь от зла помогут добрые дела...

О чем думает этот видный единоросс, а в прошлом - столь же видный либерал-демократ?

«И о себе необходимо // Оставить память на земле // Как о разумном короле». Так сказал политик-символист. И попробуйте переспорить этого «короля».

В своё время это безуспешно пытался сделать Европарламент, в 2005 году издав резолюцию «О нарушениях прав человека и демократии в Республике Марий Эл Российской Федерации», в которой указывалось на то, что в Марий Эл Маркеловым «проводится дискриминационная политика по отношению к марийскому населению».

Кроме того, в резолюции говорится: «Принимая во внимание постоянно совершаемые частые нападения, преследования и запугивание по отношению к журналистам и корреспондентам негосударственных средств массовой информации в Марий Эл, включая убийство трех журналистов...».

В Марий Эл на подобные резолюции внимания не обращают. Может быть потому, что написаны они не в рифму.

Судя по скорости распространения, китч передаётся, словно вирус. Особенно это касается так называемых российских элит.

«Элита» без тени иронии считает, что в ней течет, чуть ли не королевская (царская) кровь.

Они к Лоренцо Медичи или к Ивану Грозному ближе, чем к Александру Блоку. Хотя всё равно символисты.

«Это такой русский десерт - сделать карьеру, оскорбляя других»

На встрече в Пскове лауреата «Русского Букера» спросили и о настоящей современной поэзии.

Андрей Дмитриев оживился: «С поэзией у нас всё в порядке. Давид Самойлов, Семён Липкин, Иосиф Бродский, Лев Лосев... Лосев, по-моему, даже сильнее, чем Бродский.  Много имён. В прозе я столько не назову».

Названных поэтов с натяжкой можно отнести к современным. Во всяком случае, за ХХI век они точно ответственности не несут.

Андрей Дмитриев - человек, которому можно посочувствовать хотя бы потому, что ему за короткий срок пришлось прочитать 82 современных русских романа. Ему как председателю нынешнего букеровского жюри без этого было не обойтись.

Андрею Дмитриеву не впервые приходится знакомиться с потоком современной русской прозы. И опыт нахождения в жюри ему подсказывает, что хороших текстов стало больше.

Когда Андрей Дмитриев невзначай упомянул лауреата прежних лет Василия Аксёнова, то сразу же получил сердитый ответ из зала: «Аксёнов - вообще не писатель».

Российский окололитературный мир устроен так, что то же самое утверждение звучит постоянно. Только фамилии авторов меняются. 
Сегодня в России нет безоговорочного литературного авторитета. Наши современники, живые и недавно ушедшие, для одних - большие писатели, а для других - вообще не писатели. Аксёнов, Солженицын, Довлатов...

Да что там говорить, когда за скобки иногда выносятся такие фигуры как Бродский, Пастернак или Ахматова.

На этом фоне разговоры о Прилепине или Пелевине напоминают разговоры об эстрадных поп-звёздах.

Псковская читающая публика принялась допытываться у Андрея Дмитриева - чтобы им такого почитать. Какую настоящую литературу?

«Красное колесо» Солженицына, - ответил Андрей Дмитриев. - Если думать о своей стране, то это надо читать».

По мнению Дмитриева, Захар Прилепин как автор сдал («надо не удивляться, но задуматься, почему Прилепин как писатель себя теряет»), а вот «Сорокин  стал интереснее».

Владимир Сорокин - стал интереснее, а Виктор Пелевин - нет. Новые его книги - «смесь КВН 60-х и Мураками. Хотя начинал хорошо». Так считает Андрей Дмитриев.

Во время этого обсуждения политика снова вылезла на первый план. Андрей Дмитриев считает, что политический расчёт хорошей литературе вредит, а Захар Прилепин действует как раз по расчёту. В том числе и по финансовому. Как и его соратник - писатель Сергей Шаргунов.

«Я думаю, что Шаргунова финансирует не Господь Бог, а администрация президента и Лубянка», - предположил Андрей Дмитриев.

Думаю, что постоянный участник московских антипутинских митингов Сергей Шаргунов с этим утверждением не согласился бы.

Да это и не важно. В России известные люди разделены примерно на две равные группы. Про одних принято считать, что их финансирует Лубянка и администрация президента России, а про других - что ЦРУ и Государственный департамент США.

Третьего не дано.

Интересовала читающую публику и ещё одна фигура - литературного критика и окололитературного скандалиста Виктора Топорова. Как к нему относится Дмитриев?

«У нас говнецо любят, - ответил Андрей Дмитриев, характеризуя творческий метод г-на Топорова. - Это такой русский десерт - сделать карьеру, оскорбляя других».

«При всём кошмаре и безумии русской жизни»

В Пскове к самому Андрею Дмитриеву как писателю и человеку тоже относятся неоднозначно.

Восторги озвучивались прямо на встрече. Суровая критика откладывалась для кухонных разговоров.

Среди восторженных фраз была такая: «Ваш роман «Крестьянин и тинейджер» - это как «Война и мир»! Я уже поставила крест на современной литературе, и вдруг... Вы даже сами не понимаете, что вы написали! Учитывая наше время, это - шедевр».

Среди присутствующих были те, кто тоже пробовал читать «Крестьянин и тинейджера». Но сравнивать с романом Льва Толстого они бы книгу Дмитриева не рискнули. Разве что учитывая наше время...

«Война и мир» была упомянута на встрече ещё один раз - как ни странно, в связи с криминальным авторитетом Япончиком (Вячеславом Иваньковым).

Однажды Япончик неожиданно пригласил Андрея Дмитриева на встречу в ресторан - поговорить о литературе и философии.

Дмитриев, озадаченный, приехал, а Япончик возьми и скажи ему: «Я знаю «Войну и мир» наизусть. Дмитриев не поверил, и тогда Япончик стал цитировать русского классика, в том числе и по-французски.

Япончик пояснил, что «за три часа решает все свои дела, а часов 15 в сутки читает».

Позднее Андрей Дмитриев поинтересуется у известного русского поэта и вора-рецидивиста Евгения Карасёва : это нормально?

Карасёв подтвердит: на зонах действительно существует такая категория людей, зацикленных на хорошей литературе.

Как сказано у того же Карасёва:

После заключения я прибился к молодым ребятам,
промышлявшим поиском икон и прочей старины,
вдруг ставшей в наше время товаром красным.
Делом этим я занялся не оттого, что объелся белены, -
обрыдло сидеть за кражи.
Мои новые напарники заколачивали хорошую капусту,
хотя, важничая, заливали:
- Мы ищем свои корни!..

Никто ведь не удивляется, что корни бывают грязные. Какие они вообще могут быть, пока их не выкопали и не отмыли?

Андрей Дмитриев убеждён, что качество русской прозы за последние десять лет возросло. Изменились и читатели - в лучшую сторону. Причем не за последние десять лет, а за последние два года («то ли жизнь стала хуже, то ли мозги становятся лучше»).

Эти читатели, в основном - молодежь, выходят на митинги протеста под лозунгом «Хватит врать, давайте жить по совести». Совершенно литературная мысль.

«А по-другому и быть не могло - при всём кошмаре и безумии русской жизни», - считает Андрей Дмитриев.

Книги Андрей Дмитриев пишет долго, а финансовое благополучие до последнего времени поддерживал, в основном, за счёт киносценариев (писатель закончил ВГИК). Экранизированных сценариев у него несколько: «Человек-невидимка», «Радости среднего возраста», «Алиса и Букинист»,  «Чёрная вуаль», «Ревизор»...

Правда, особой радости эти фильмы Андрею Дмитриеву не доставляют. Он после некоторого колебания всё-таки порекомендовал посмотреть «Чёрную вуаль» с Александром Абудуловым и Сергеем Маковецким режиссера Александра Прошкина, но при этом сказал: «Я ни одного своего фильма более 20 минут подряд не смотрел».

Видимо, это было выше его сил, потому что режиссёры слишком далеко отходят от сценария. Зато, вероятно, он посмотрел всю «Жизнь с судьбу» режиссёра Сергея Урсуляка, после чего сделал вывод: «Сергей Урсуляк предал писателя Гроссмана, мастерски сделав экранизацию «Жизни и судьбы».

Эту вывод он сделал, разъясняя журналисту Александру Донецкому, почему этот телесериал нехорош.

Предательство, по мнению Андрея Дмитриева, состоит в том, что в экранизации романа Василия Гроссмана выброшены три главные идеи: 1. Человек не может чего-либо достичь, не будучи свободным. 2. Два тоталитарных режима (Гитлера и Сталина) похожи. 3. Советское население тоже участвовало в истреблении евреев.

Здесь следует уточнить, что Урсуляк лишь подхватил идеи, заложенные сценаристом Эдуардом Володарским, после чего телесериал «Жизнь и судьба» выдвинули на Международную премию «Эмми» (International Emmy Award) в номинации «Лучший телефильм или мини-сериал».

Это как раз тот случай, когда режиссёр не ушел от сценария далеко.

Володарский сознательно избрал такой способ борьбы с «гнилым писателем» Гроссманом (по выражению самого Володарского), «не любящим страну, в которой он родился и жил».

Иначе говоря, чтобы сегодня снимать в России относительно успешные фильмы, надо резать по живому и искажать первооснову (чтобы за этим не стояло - роман Гроссмана или жизнь хоккеиста Харламова).

Надо подгонять сценарий под ответ, который от тебя ждут.

«Сколько угодно можно говорить о вставании с колен, но и делать что-то надо»

Но с наибольшим удовольствием Андрей Дмитриев говорил о Пскове, в котором он, рождённый в Ленинграде, оказался почти сразу же после своего рождения, в 1956 году.

«У меня было счастливое псковское детство», - сказал Андрей Дмитриев.

С псковским детством он расстался в 1969 году, когда его родители снова переехали.

Но в Псков Андрей Дмитриев возвращался потом много раз, даже жил здесь, женившись на дочери профессора Евгения Маймина.

Он перечислил места, в которых когда-то жил: улица Кузнецкая, Пролетарский бульвар, улица Пушкина...

В предпоследний раз он приезжал в Псков в 2005 году. И тогда город ему показался «очень советским», зато «теперь стал раскрепощённей».

Раньше к нему на улицах Пскова могли подойти незнакомые прохожие со строгими вопросами типа: «Почему ваш ребенок без варежек?» или «Почему он громко разговаривает?»

В 2013 году к Андрею Дмитриеву с такими вопросами никто не обращался. Может быть потому, что он приехал без детей. Да и какие в середине лета варежки?

«Всё-таки Псков изменился к лучшему», - произнёс Андрей Дмитриев. Сказав это, он  слегка разозлил некоторых присутствующих. Пришлось объясняться, после чего читатели сменили гнев на милость.

«Я ходил по городу в состоянии легкого одурения, - поделился своими впечатлениями Андрей Дмитриев. - Какой-то странный Детский парк. Жуткое сооружение недостроенной гостиницы. Хотя я не думаю, что кто-то хотел зла».

Вдруг писатель задал очень странный для 2013 года вопрос: «А ещё я помню псковскую футбольную команду «Выдвиженец». Она ещё существует?»

Да, «Выдвиженец» ещё существует. Но только в том выдуманном мире, который не имеет уже никакого отношения к нынешней реальности.

На том же самом материале построена и «псковская проза» Дмитриева - «Дорога обратно», «Закрытая книга».

Дмитриев к Пскову относится с нескрываемой любовью. Но это не тот Псков, который можно увидеть из окна городской библиотеки.

Нынешний Псков для него - город упущенных возможностей:

«Когда я за границей рассказываю о Пскове, то иностранцы думают, что вы здесь все - миллионеры, потому что не могут жители приграничного города жить по-другому. На границах трёх государств всё должно процветать, хотя бы на разнице цен. Псков мог бы процветать, мне ужасно обидно, что это не так... Это всё византийская русская политика. Сколько угодно можно говорить о вставании с колен, но и делать что-то надо. Не надо мешать людям жить».

Для Андрея Дмитриева существует и совсем другой Псков. Это Псков его детства. Идеальный, почти сказочный город, что, прежде всего, ощущается в его книгах.

Андрей Дмитриев давно уже не пскович, но тема провинциального города, очень похожего на Псков, ему очень близка.

В «Закрытой книге» написано: «Воспоминания моего детства - не страшного, нормального, даже благополучного детства - это на две трети чужие воспоминания о моем детстве и о времени моего детства, присвоенные моей памятью и моим воображением. В юности я только и делал, что присваивал, приспосабливал к своим собственным, переживал как свои и пересказывал эти, да и любые другие чужие воспоминания».

Надо полагать, что и впечатления писателя о Пскове полувековой давности - это, большей часть, пересказы взрослых.

Тем не менее, некоторые вещи вполне узнаваемы.

«Псков 60-х годов - это нечто особенное, - не скупился на эпитеты Андрей Дмитриев, воссоздавая на словах сказочный мир. - Огромное количество специалистов - гуманитариев, инженеров, военных... Здесь образовалась потрясающая человеческая среда, потрясающая среда! Десятки, если не сотни людей очень высокого класса, в том числе рабочих высокотехнологических предприятий. Рабочих от инженеров было не отличить. Мне потом трудно было привыкать к другим рабочим. Мне страшно повезло».

***
«Расскажите, как вы пришли в большую литературу», - попросили Андрея Дмитриева его поклонницы.

«Я еще не пришел в большую литературу, - ответил 57-летний писатель. - Я ещё на пути».

5.

ПЕРЕНОСНОЕ ЗНАЧЕНИЕ
(«Городская среда», 2014 г.)

Любят повторять, что Иосиф Бродский называл Алексея Парщикова лучшим метафористом мира. Не знаю. Бродский вообще не скупился на похвалы. Он был так самодостаточен, что мог себе позволить произносить самые высокие слова в адрес других поэтов, особенно молодых.

Но как бы ни относиться к творчеству Парщикова*, очевидно, что поэт он был заметный. Особенно это ощущается после его смерти. Остались друзья-коллеги. Соратники. Ученики. Остались те линии, которые Парщиков наметил.

Иногда Алексея Парщикова называли современным футуристом, что само по себе уже примечательно. Современный футурист.

Александр Ильичевский однажды сказал, что "поэзия Парщикова - это поэзия будущего, но она лучше будущего".

Вообще-то, с будущим можно сравнивать всё что угодно. Кроме того, что в будущем все умрут, о будущем достоверно ничего неизвестно. А вот о Парщикове и, особенно, о его стихах известно многое. Во всяком случае, известно главное: они изданы. Причём изданы уже при жизни. Более того, многими прочитаны и даже переведены. То есть поэтическая судьба его была счастливая. Очередное доказательство - то, что о нём помнят в Пскове, городе, который к нему, в сущности, отношения не имеет. Но так уж получилось, что о Парщикове здесь вспомнили незадолго до Дня славянской письменности. 24 мая - день рождения Иосифа Бродского... Присмотрелись, и оказалось, что Парщиков тоже родился 24 мая - ровно шестьдесят лет назад. По этому случаю в городской библиотеке на Конной была организована видеоконференция: Кёльн-Москва-Псков.

Точнее, это была не конференция, а разговор. Люди, хорошо знавшие Алексея Парщикова, говорили о нём. Читали стихи. Несколько раз повторялось, что стихи его - трудные. Неужели трудные?

Бывают трудные математические задачи. Бывают трудные дороги. Что же касается «трудных» стихов, то если к ним подходить как к математическим задачам, то можно согласиться: некоторые тексты разгадывать трудно. Однако стихи - не задачи. Скорее, стихи Парщикова не трудные, а своеобразные. И по этой причине многим они не близки. Но не из-за трудности, а по другим причинам, прежде всего - по причине несовпадения. Вы вдыхаете поэтический аромат, и он вам не нравится. Не потому что он плох, но потому что он не ваш.

Своеобразие стихов Парщикова, прежде всего, в ускользающих метафорах. Вот два отрывка из двух разных стихотворений:

Бросим наши вылинявшие мотоциклы, чем-то похожие на садовые лейки, ха ! К морю, к морю.

А что такое море? - это свалка велосипедных рулей, а земля из-под ног укатила,
море - свалка всех словарей, только твердь язык проглотила.

У Парщикова одни и те же предметы и явления перетекают, перелетают из стихотворения в стихотворения - море, дирижабли... Если читать его стихи в большом количестве, обнаружится, что одни и те же вещи у него каким-то образом похожи на разное. Такое у него было мышление.

Его метафоры - бесконечная связка бус. На нитке нанизаны янтарь, галька, велосипедные гайки, бриллианты... Много всего непохожего. Но в его голове всё это на короткий миг становилось похоже. Отражалось.

Не раз говорилось, что Парщиков - путешественник. Следует добавить - он путешественник не только в географическом смысле. Жил и работал в СССР, США, Германии... Его стихи, эссе, фотографии, конечно, тоже путешествия. Он всё время куда-то перемещался - в своих образах. Плыл, взлетал, катился на велосипеде. И, ясное дело, не всем было с ним по пути. Это не хорошо и не плохо. Хотя возле поэта, желательно, не должно быть давки. Когда давка и шум, поэту становится душно. Он перестаёт слышать самого себя.

Кто-то из его ближайших друзей, учитывая то, что Парщиков был тесно связан с Украиной, заметил, что он был явлением не только российским, но и восточнославянским. Через Украину проходила его дорога на Запад, где он предпочитал жить. Возможно, так оно и есть. Однако его читатели, сколько бы их ни было, прежде всего, там, где говорят по-русски.

Накануне Дня российской письменности в Пскове говорили по-русски о Парщикове.

* Алексей Парщиков (24 мая 1954, Ольга, Приморский край - 3 апреля 2009, Кёльн, Германия) - русский поэт, один из главных представителей метареализма 1980-х годов.

6.

ЧЁРНЫЙ ХОД ИЗ СПАЛЬНИ НА ЛУНУ
(«Псковская губерния», 2014 г.)

Поэтическое слово в России продолжает звучать, но резонанса нет

Поэт Алексей Парщиков говорил, что «метареализм можно попытаться определить как способ изображения в постоянном преобразовании, метаморфозе, трансформации...». Не всякий любитель поэзии сразу поймёт, в чём здесь дело. Чем метаметафора отличается от просто метафоры? Вопрос этот праздный и несущественный. Он интересует только узкий круг теоретиков-литературоведов.

«Это экзотическая птица, как и вы все»

Но если всё же попробовать ответить на вопрос от метаметафоре, то проще всего не теоретизировать, а для наглядности привести какое-нибудь стихотворение Алексея Парщикова. 

О Парщикове накануне Дня славянской письменности вспоминали в читальном зале Центральной библиотеки города Пскова на улице Конной.

Алексею Парщикову 24 мая 2014 года исполнилось бы 60 лет. В качестве примера «постоянного преобразования» и «трансформации» отлично подходит короткое стихотворение «Сом»:

Нам кажется: в воде он вырыт, как траншея.
Всплывая, над собой он выпятит волну.
Сознание и плоть сжимаются теснее.
Он весь как чёрный ход из спальни на Луну.

А руку окунёшь - в подводных переулках
с тобой заговорят, гадая по руке.
Царь-рыба на песке барахтается гулко
и стынет, словно ключ в густеющем замке.

Итак, рыба похожа на чёрный ход. Но не на обычный ход, а ведущий на Луну из спальни, где и не такое может присниться. Однако не о сне идёт речь, а о самой что ни на есть реальности. Реальности, ускользающей, словно рыба. Причём не только, как сом, но и, как промелькнувший поблизости призрак окуня («руку окунёшь»). Надо лишь хорошо настроить слух.

Для того чтобы разговор о Парщикове получился, к Пскову потребовалось подключить ещё два города: немецко-русский Кёльн и московскую Москву. Видеоконференция называлась «Алексей Парщиков и современная поэзия».

Псков представлял московский пскович поэт Артём Тасалов, Кёльн - поэт Демьян Фаншель, вдова Алексея Парщикова журналист Екатерина Дробязко (Парщикова) и филолог Светлана Шрон. Появился на экране и родившийся в 2006 году сын Алексея Парщикова Матвей. Это была телефонная запись, на которой Матвей читает стихотворение «Сом».

Из Москвы на связь вышли поэт и журналист Андрей Тавров и писатель, переводчик, издатель Александр Давыдов.

Александр Давыдов (сын поэта Давида Самойлова) рассказал историю о том, как он, Александр Давыдов, вместе с Алексеем Парщиковым и Львом Гудковым (нынешним директором «Левада-центра») приезжали в Псков году в 1990-м. («явились мы, по-моему, в 90-м году, считая себя личностями выдающимися»). Их здесь, мягко говоря, не ждали. Для Пскова это обычное явление.

История того, как в Псков приезжают разного рода литературные знаменитости, насчитывает много страниц. Достаточно вспомнить, как сюда давным-давно приезжали Иосиф Бродский и Анатолий НайманНаталья Горбаневская и многие другие. Для псковских любителей литературы это, как правило, проходило незаметно.

В последнее время ажиотаж здесь вызывает, разве что, писатель-метаимпериалист Александр Проханов. Вот его в Пскове встречают, точно героя или пророка. Не удивлюсь, если скоро начнут носить Проханова на руках, как рыбаки десятипудового бурого сома.

Поэтому неудивительно, что во время видеоконференции Артём Тасалов произнёс: «Алексей Парщиков на псковском поле - это экзотическая птица, как и вы все. Стихи Парщикова здесь мало кому известны».

Для самого Артёма Тасалова до самого последнего времени Парщиков тоже был фигурой непонятной, сложной. До тех пор, пока он не прочёл эссе Андрея Таврова. А до этого Парщиков у него ассоциировался со строчкой «А что такое море? - это свалка велосипедных рулей, а земля из-под ног укатила». Много лет назад на глаза Артёму Тасалову попались «Новогодние строчки» Парщикова, и сравнение моря с велосипедными рулями ему тогда показалось не очень уместным.

«Чтобы был резонанс, должна быть среда»

24 года назад Александр Давыдов и Алексей Парщиков думали, что если читатели не понимают их сейчас, то пройдёт лет десять-пятнадцать, и вот тогда... «Думали, что народ поумнеет», - как выразился Александр Давыдов.

Время прошло. Десять-пятнадцать-двадцать лет. Почти четверть века. И вывод Александр Давыдов сделал неутешительный: «Наоборот, народ-то поглупел. В Москве уж точно поглупел, не знаю как в Пскове».

Учитывая то, что Александр Давыдов часто бывает в Пушкинских Горах, у него есть шанс лично проверить, каким образом сказалось время на псковичах.

Александр Давыдов с готовностью признал, что Парщиков «действительно сложный поэт, это не Сергей Есенин».

Во время разговора возник вопрос: как же эту сложность преодолевать?

Первым ответил Андрей Тавров: «Должен возникнуть резонанс. Читатель отвык совершать усилия. Чтобы войти в пещеру, где лежат драгоценности, надо проявить усилия».

«Чтобы был резонанс, должна быть среда», - сделал существенное дополнение Александр Давыдов. По его словам, сейчас в России читателей поэзии больше, чем в начале ХХ века, но нет среды.

Очевидно, вместо литературной среды существует литературное болото. И оно не одно. Много болот.

В связи с этим вспомнили фразу Алексея Парщикова: «Тот, кто движется, тот и растёт».

В стихотворении «Бегство 1», где возникают реалии Владивостока, у Парщикова есть такие строки:

Вот и Рейнике остров и остров Попов, и пролив Старка.
Тот, кто движется, тот и растёт, огибая источники страха.

На одном из ключевых стихотворений Парщикова «Бегство 1» остановились подробнее. Начинается оно со слов:

Душно в этих стенах - на коснеющем блюде впотьмах
виноградная гроздь в серебре, словно аквалангист в пузырях.

Андрей Тавров сделал к этим строкам такой комментарий: «До Парщикова виртуозом метафоры был Вознесенский. Но метафоры Вознесенского были статичны. Парщиков пошёл дальше. Он был виртуозом динамичной метафоры».

Понятно, что всё динамичное труднее уловить. Несмотря на уловки.

Михаил Эптштейн по этому поводу писал: «Метареализм - это реализм многих реальностей, связанных непрерывностью внутренних переходов и взаимопревращений».

И всё же, пожалуй, поэзия Парщикова не привлекает многих любителей литературы не только из-за сложности. Взять хотя бы первые попавшееся -   идущие друг за другом - три строки его поэмы «Нефть»:

Ты уставился, как солдат, на отвязанную реальность.
Нефть выходит бараном с двойной загогулиной на тебя, неофит.
Ты ли выманил девушку-нефть из склепа в сады Гесперид белым наливом.

Михаил Эптштейн бы, наверное, сказал, что здесь наблюдается непрерывность внутренних переходов. А кто-нибудь другой, слегка скривившись, назвал бы это нагромождением метафор, когда вначале появляется солдат, потом этот солдат, уставившись, как баран на новые ворота, смотрит на нефть, «выходящую бараном» из-под земли, после чего нефть вдруг становится уже не бараном, а девушкой, которую солдат-неофит выманил на поверхность белым наливом. Такая динамика не каждому по душе. Но это дело вкуса. Кому нравится белый налив, кому баранина, кому нефть, а кому девушки.

И всё же неправильно считать, что поэзия Алексея Парщикова - это нечто, находящееся в стороне и предназначенное для узкого круга. Узкий круг не так уж узок.

Произведения Парщикова переведены на 15 языков. Вплоть до японского. Поэтика Парщикова японцам вообще оказалась близка. Поэт прожил запоминающуюся жизнь. Видел мир. И мир видел его. О нём говорили: поэт-путешественник. После смерти он не забыт. Его книги продолжают выходить. О нём помнят даже там, где редко вспоминали, когда он был жив. Например, в Пскове.

Рассказывая о поэзии Алексея Парщикова, Андрей Тавров обратил внимание на «присутствие в его поэзии живой пустоты». «Он может сравнивать пчелу с прорезью безопасной бритвы, - сказал Андрей Тавров. - Он сравнивает «женщину в ветре» с офицерской линейкой («что-то в ней от офицерской линейки - в повороте эллипсов и ресниц»), потому что офицерская линейка прозрачная, поблескивающая, с эллипсами и окружностями.

«Это поэт разлома, - добавил Андрей Тавров. - Поэт зияния, входа в совершенно другое пространство...»

Возможно, где-то здесь и таится разгадка одного из основателей метареализма, который некоторое время любили называть метаметафоризмом.

При этом следует помнить, что «мета» в переводе с греческого означает «за» чем-либо. То есть это что-то, находящееся ЗА пределами - реальности ли, метафоры ли. Не исключено, что это одно и то же, учитывая, что во время видеоконференции было сказано: «Метафора - это не просто конструкция, это то, из чего создавался мир».

Таким образом, Алексей Парщиков умел выходить за пределы, но где бы ни жил - в России, США, Германии, - поэтом был уж точно русским. В том числе и потому, что заглянув за пределы, как Буратино за холст в стене, он смог увидеть и описать опирающееся на дирижабли небо, пересекающих МКАД сомнамбул и людей, решительно огибающих источники страха.

Несколько лет назад в разговоре на «Радио Свобода» Андрей Тавров сказал: «В любом периоде истории существует один или несколько поэтов, которые осуществляют связь с миром невидимым». Мир заканчивается «новым центром пустоты», после чего лирический герой Парщикова сосредотачивается и «перешагивает туда».

«Вот «туда» - это та реальность, которую нельзя взять в руки, которую нельзя пощупать, которую нельзя взвесить, - пояснил Андрей Тавров. - И, тем не менее, это та реальность, которой жив человек. И вот Алексей Парщиков при помощи даже каких-то жестких, геометрических фигур прокладывал путь именно к этой реальности, в которой, собственно, все живы».

Тот, кто движется, тот и растёт. И живёт.

Как сказал об Алексее Парщикове во время видеоконференции Александр Давыдов: «Он сидел в Кёльне, но у него был широкий круг общения. От него расходились какие-то лучи. Он замечательно мог знакомить людей, объединять их».

Как оказалось, имя Парщикова и после его смерти всё равно продолжает объединять совершенно разных людей - заинтересованных и равнодушных.

Равнодушие напоминает сдувшийся дирижабль.

7.

 «РАЙСКОЕ» СТИХОСЛОЖЕНИЕ
(«Псковская губерния», 2014 г.)

Андрей Тавров: «Я знаю случаи, когда люди выздоравливали после того, как я им читал свои стихи».

Территория рая начиналась сразу же за дверью в читальный зал Центральной городской библиотеки города Пскова. Вернее, «Территория рая» (так назывался творческий вечер московского поэта и издателя Андрея Таврова). Все сидячие места на этой территории оказались заняты. Пришлось вносить приставные стулья.

«Зверь для меня - символ естественности»

Имя Андрея Таврова в 2014 году на страницах «Псковской губернии» упоминалось как минимум дважды. Первый раз, когда в Пскове вспоминали поэта Алексея Парщикова.  Второй раз, когда был презентован первый номер «Псковского литературно-художественного журнала».  Так что здесь об Андрее Таврове слышали, а его стихи и эссе - читали. Но приехал Андрей Тавров в Псков впервые.

На творческом вечере Андрея Таврова спрашивали обо всём на свете, в том числе и про Александра Меня (с которым он был знаком) и Эзру Паунда (чьи стихи Тавров издавал на русском языке).

«Я знаю случаи, когда люди выздоравливали после того, как я им читал свои стихи», - произнёс Андрей Тавров.

Трудно сказать, произошло ли подобное исцеление в этот раз. Может быть, все были здоровы, и просто некому было выздоравливать.

Немного проще рассказать о творческой манере Андрея Таврова. Тем более что он сам счёл нужным предупредить: «Я пишу, на первый взгляд, сложные вещи. Не старайтесь искать логику...» И поэт принялся рассказывать о «нелинейной технике», сравнив свой способ стихосложения с тем, как «разговаривают одновременно все лепестки».

У Таврова есть такая строчка: «Джаз продолжался, дождём он был».

Его стихи тоже отчасти напоминают джаз, фри-джаз, когда уже не важна тональная организация и блюзовая последовательность аккордов.

Зелёный зверь и белый человек
идут вдоль озера, как буква, множась
и не меняясь, лишь уходят вверх
и вниз, словно стальные кольца ножниц.

Слова льются косым дождём.

Андрея Таврова спросили о том, почему он так часто в своих стихах упоминает зверя? Как быть с «числом зверя»? Всё-таки, он христианин.

«Зверь для меня - символ естественности. В зверях как-то больше правды», - ответил Андрей Тавров. После этого он напомнил, что вообще-то Дух Святой (Роах) в семитских языках это не он, а она.

Да, это известная история. В апокрифическом Евангелии Филиппа (II век нашей эры) сказано: «Некоторые говорили, что Мария зачала от Духа Святого (Роах). Они заблуждаются... Когда бывало, чтобы женщина зачала от женщины?»

По всей видимости, Филипп обладал поэтическим талантом. Достаточно вспомнить то, что он писал о бессмертии: «Когда Ева была в Адаме, не было смерти. После того, как она отделилась от него, появилась смерть. Если она снова войдет в него и он её примет, смерти больше не будет».

Но для евангелиста Филиппа всё-таки была важна последовательность, логика... Слово для него было не только звук, но оно ещё несло ясный смысл. Лепесткам не обязательно было разговаривать всем одновременно.

«Так медленно и злобно»

Когда Андрей Тавров упомянул об оздоровительном эффекте чтения стихов, то это перекликалось с его рассказом о болезни.

Он коротко пересказал историю, подробно изложенную в его книге «Сын человеческий. Об отце Александре Мене»: «Моя мать съездила к о. Александру и поделилась своим беспокойством по поводу ухудшения моего состояния. Пусть читает мои книги, - сказал о. Александр, - понимает он их или нет в таком состоянии - неважно. Пусть читает их хотя бы механически».

Механическое чтение тогда помогло.

Если разбирать строфы Таврова, опираясь исключительно на смысл, то логика там будет прерывиста.

Снегирь снегирь
изнемог от гирь
воздух его несёт как река
 черней железа глубиной глубока
 и флейту держит рука.

Несколько человек, устав от «нелинейной техники», «Территорию рая» добровольно покинули. Но зато пришли другие. В библиотеке из уст Андрея Таврова зазвучало:

великий квадрат похож на круг
 великая жизнь похожа на труп
распрямившийся в рост архангельских труб
а ты мне похоже и лик и брат
и брови у нас горят.

Но слушателям было мало стихов. Они хотели «конкретики», объяснений. И объяснения последовали. Андрею Таврову оказалось близко высказывание Виктора Шкловского о том, что «слово в искусстве воплощает мир, как бы увиденный и рождённый впервые». Андрей Тавров противопоставил такой подход тому, о чём говорил Иосиф Бродский в своей Нобелевской речи («поэт,  есть  средство существования языка»). Андрею Таврову кажется, что поэзия приходит из доречевой сферы, она - не от слова и ума. Ему не близка интеллектуальная поэзия  («интеллектуал загоняет себя в угол»). У него другой подход:

Ты скатан, как шинель, как гуталин, подробно
ты вылепил в башмак рассыпчатый галоп.
Кто штангу рвёт в тебе так медленно и злобно,
что гнёт в коленях бег и наливает лоб.

Такое деление на речевое и доречевое кажется искусственным. Среди поэтов полно скучных интеллектуалов, но Бродский точно к ним не относится.

С другой стороны, взять любимого Андреем Тавровым Эзру Паунда. Паунд не только витал в облаках и писал модернистские стихи, используя кинематографическую фрагментарность. Это были интеллектуальные игры, вплоть до призывов «отделить имущество от капитала» («Где ростовщичество - там не построить жилища из прочного камня...»).

«Ты что, Паунда печатаешь? Он же фашист», - процитировал Андрей Тавров одного из своих знакомых.


Ответ Андрея Таврова был довольно спорный: «Есть большая разница между итальянским фашизмом и немецким».

Нет, действительно, есть. Но Паунд симпатизировал не только Муссолини, но и Гитлеру, прославившись как убеждённый фашист и антисемит.

«Там не было газовых камер, там не было войн...», - объяснил Андрей Тавров, отделяя фашистскую Италию от фашистской Германии.

Пожалуй, это слишком упрощённый подход к итальянскому фашизму. У Муссолини достаточно военных преступлений. И Эзра Паунд в своих многочисленных радиопередачах во время Второй мировой войны призывал воевать с СССР, США и других союзников до последнего. О том же самом он писал и в своих стихах - хотя бы в тех, где он воспевал «подвиг» итальянской девочки, которая завела канадских солдат на минное поле.

«Звери чудные там за решёткой»

Один из слушателей напомнил Андрею Таврову историю Дмитрия Мережковского. Мережковский - в тот момент, когда Гитлер только напал на Советский Союз, выступил с восторженной речью по французскому радио, сравнив Гитлера с Жанной дАрк - из-за его «непримиримой борьбы с "Красным дьяволом"».

Правда, разница между Мережковским и Паундом очевидна. Мережковский вскоре понял, что представляют из себя Гитлер, а заодно и Муссолини на самом деле, и успел незадолго до смерти назвать Гитлера «клинически помешанным», «бесноватым» и «чёртом». Досталось от разочарованного Мережковского и Муссолини, которого он назвал «подельником Гитлера» и «тупицей».

Эзра Паунд пронёс свою веру в фашизм до самого конца, поддерживал ку-клус-кланоцев, при освобождении в 1958 году приветствовал своих поклонников фашистским приветствием, - за всё это его почитают нынешние неофашисты (штаб-квартира крупнейшей неофашистской организации Италии носит имя CasaPound - «Дом Паунда»). Хотя Андрей Тавров в Пскове всё-таки произнёс: «Он раскаялся».

Паунд не мог раскаяться. Он в разговоре с Алленом Гинзбергом признал, что его ошибкой был антисемитизм, но не фашизм - по той причине, что Паунд всю жизнь считал большую часть человечества «чернью», «отбросами и их экскрементами», на которых произрастает «древо искусства». Паунд видел в фашизме кульминацию древней традиции, воплотившейся в таких «героях» как Муссолини, Гитлер, Освальд Мосли... В общем, «великая жизнь похожа на труп».

Чем больше величия, тем больше трупов.

«У Муссолини не было выбора как у политика, - продолжал отвечать на вопрос Андрей Тавров. - Политик никогда не принадлежит себе».

С этим трудно согласиться. Выбор есть всегда.

И уж тем более выбор был у Эзры Паунда. И он этот выбор сделал, оказавшись в стане проигравших.

Андрей Тавров рассказал, как он вместе с поэтом Вадимом Месяцем искал и нашёл неприметную могилу Паунда на венецианском кладбище острова Сан Микеле. Эта могила находится в двадцати пяти шагах от могилы Иосифа Бродского.

«Паунда держали две недели в клетке, как обезьяну, - произнёс Андрей Тавров. - Когда я был в Венеции, то нашёл квартиру, в которой жил Эзра Паунд».

Действительно, любимый Андреем Тавровым поэт, прежде чем оказаться на свободе в квартире в Венеции, долгое время провёл в заключении, в том числе на американской гауптвахте в клетке. Тут мнения исследователей расходятся. То ли клетка защищала его от возмущённых американских соотечественников, которые не могли простить Паунду поддержку Муссолини и Гитлера, то ли это был обыкновенный милитаристский садизм в духе Гуантанамо. Вполне возможно, что второе. Однако стоит задуматься о том, сколько людей сбил с пути великий поэт Эзра Паунд.

В Пскове Андрей Тавров прочёл стихотворение «Тюрьма на острове». Оно про тюрьму, в которой содержатся люди, приговорённые к высшей мере:

Звери чудные там за решёткой - Артём да Иван,
 плавники остры, как слюда, небрита щека,
 и грызут они воздух, как кость, словно град Ереван,
 и лакают луну, и роняют слюну, как река.

 Ходят вдоль, поперёк и хобот в окошко кладут,
 дотянуться чтоб легче до костяной травы,
 а за спинами их, как крыло, загубленные растут,
 мальчики, девочки, девы - из муки, из муравы...

На совести Эзры Паунда загубленных душ несравнимо больше, чем у любого «Артёма да Ивана».

И талант здесь становится не смягчающим, а отягчающим обстоятельством.

* Андрей Тавров (до 1998 публиковался под именем Андрей Суздальцев; род. 1948, Ростов-на-Дону) - поэт, прозаик, журналист. Автор программы, посвящённой современной мифологии, на «Радио России», пишет сценарии для телевизионного канала «Культура». Автор близких метареализму поэтических книг «Настоящее время» (1989), «Театрик» (1997), «Две серебряных рыбы на красном фоне» (1997), «Звезда и бабочка - бинарный счет» (1998), «Альпийский квинтет» (1999), «Sanctus» (2002), «Psyhai» (2003), «Ангел пинг-понговых мячиков» (2004), а также романов «Орфей» и «Мотылёк».

8.

ЯЗЫК БЕЗ КОСТЕЙ
(«Городская среда», 2017 г.)

День славянской письменности отмечают по-разному, в зависимости от любимых букв и любимых авторов. Кто-то любит Кирилла, кто-то Мефодия. Кто-то Ильфа, кто-то - Петрова. А если говорить серьёзно, то русский язык подарил нам великие стихи и низкие доносы, и расстрельные приговоры. Это неизбежно. Но иногда случается так, что люди начинают сочинять оды доносчикам и палачам. Язык без костей./.../

9.

БЕССТЫДСТВО ЯЗЫКА
(«Псковская губерния», 2017 г.)

Поэт сказал, что язык к этическому выбору не способен. Но как быть с носителями языка - людьми, часто не способными отличить добро от зла?

Ещё совсем недавно руководитель Псковской канцелярии Генконсульства Эстонии Катрин Канарик в Центральной городской библиотеке города Пскова принимала участие в программе «Прославление букв», посвященной Дню славянской письменности. Это было 23 мая 2017 года  - накануне Дня славянской письменности и культуры и Дня памяти святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. А 31 мая Российская Федерация объявила Катрин Канарик персоной нон грата.* Ей было предписано покинуть пределы России в пятидневный срок, то есть до дня рождения Пушкина и начала Всероссийского Пушкинского дня поэзии. Предписание было написано теми самыми буквами русского алфавита, которые за неделю до этого прославляли.

«Есть тысячи причин  того, что так всё вышло...»

Как написал совсем по другому поводу ещё один участник программы «Прославление букв» поэт и эссеист Демьян Фаншель: «Ты приглашён - взашей. // Ты принят - отовсюду. // Подмышкою зашей. // Протри, протри посуду. // Простуду подлечи:// Стакан перцовой в дышло. // Есть тысячи причин // Того, что так всё вышло...».

Причин того, что «так всё вышло» действительно немало. Это примерно те же причины, по которым свадьба может закончиться дракой, а день рождения любимого внука - поножовщиной взрослых. Люди пользуются одними и теми же буквами и словами, но говорят на разных языках - даже, если изъясняются по-русски.


Демьян Фаншель** разговаривал из Кёльна - по скайпу. 24 мая дни рождения нескольких поэтов: Иосифа БродскогоАлексея ПарщиковаБоба Дилана...  Говорили о них, - в основном о Бродском и Парщикове, и о том, что такое язык и что - поэзия (язык - инструмент поэта или поэт - инструмент языка?). Для Парщикова важнее были визуальные образы, а для Бродского - музыка стиха. Демьян Фаншель упомянул ещё одного человека, родившегося 24 мая - Августа Ландмессера. Он поэтом не был. Август Ландмессер был рабочим гамбургской верфи. Его помнят из-за выразительной фотографии, сделанной в июне 1936 году. Он находится в огромной толпе во время торжественного спуска на воду германского корабля «Хорст Вессель». Все вскинули руки в нацистской приветствии, и только один человек этого не сделал - Август Ландмессер.


Ландмессер стоит с презрительной насмешкой, скрестив руки на груди. Он был женат на еврейке (это противоречило закону «об осквернении расы»), позднее был за это арестован, жена убита нацистами, дети попали в сиротский дом, а самого Августа Ландмессера после каторжных работ отправили на фронт и там, судя по всему, где-то в Хорватии он погиб. Но сохранилась та фотография. Толпа, прославляющая Гитлера, и один человек, который сознательно этого не делает. Не каждому дано пойти против толпы. Не подпевать общему хору, если толпа неправа, непросто.


В поэзии происходит то же самое. Огромное количество рифмоплётов складывают буквы в слова, а слова в строки и строфы. Они ходят по кругу и громко называют себя поэтами. А есть поэты. Их немного. Они часто всё делают наоборот, поперёк, вопреки. Они размыкают тоталитарный круг привычных образов и оказываются на свободе. Их спрашивают: кто назначил вас поэтами? Они отвечают.

«Язык к этическому выбору не способен»

Когда Демьян Фаншель, сидя перед экраном монитора, читал в Кёльне свои стихи, один из псковских авторов тяжело вздохнул, без одобрения произнёс: «Игра в форму», и вышел из читального зала на улицу.


Остававшийся в зале псковской библиотеки поэт Артём Тасалов сказал: «Обычные люди живут в мире косноязычия, а поэт даёт возможность проявиться силе языка, красоте языка...»


Мир косноязычия необъятен. Однако поэты, а заодно  и те, кто считает себя поэтами, к косноязычию тоже причастны. В конце концов, понятие «красота» слишком многослойно. Бродского, например, и тем более Парщикова и Боба Дилана, в среде псковских авторов тоже ценят не многие. Для них всё их творчество лишено корней. Звучит дико, но дикость в литературном кругу - норма.


В последние годы в День славянской письменности нет-нет да кто-нибудь обязательно процитирует слова патриарха Московского и всея Руси Кирилла, которые тот произнёс 21 сентября 2010 года в интервью телеканалу «Россия».


«Православная Церковь хранит в своей истории, в своём Предании замечательные имена святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, - сказал тогда патриарх Кирилл. - В каком-то смысле мы Церковь Кирилла и Мефодия. Они вышли из просвещённого греко-римского мира и пошли с проповедью к славянам. А кто такие были славяне? Это варвары, люди, говорящие на непонятном языке, это люди второго сорта, это почти звери. И вот к ним пошли просвещённые мужи, принесли им свет Христовой истины и сделали что-то очень важное - они стали говорить с этими варварами на их языке, они создали славянскую азбуку, славянскую грамматику и перевели на этот язык Слово Божие». 


В этот раз в слегка искажённом виде слова патриарха тоже процитировали («это были варвары, которые не умели говорить»). Перед нами типичный случай неточных формулировок и раздробленного сознания. А заодно ещё и стремление всё что можно - абсолютизировать. Были, дескать, такие Кирилл и Мефодий, и они создали наш мир (можно сказать, «русский мир», как бы двусмысленно это ни звучало). При этом сторонники патриарха в ответ цитируют того же Кирилла (Владимира Гундяева), сказанные в том же дальневосточном интервью: «Для кого-то и мы были некогда варварами, хотя на самом деле варварами никогда не были».


В печатной версии после патриарших слов «а кто такие были славяне?», но перед словом «варвары» имеется редакторская ремарка: «(для греков - прим. ред.)». Но в телевизионной версии этого, разумеется, нет. Таким образом, получается, что при просмотре слова играют злую шутку. Человек, видимо, хотел сказать одно, а сказал другое. После чего споры не утихают седьмой год.


Слово не воробей, а буквы - не хлебные крошки.


К словам - письменным и устным - надо быть внимательным, особенно если ты человек публичный.


Во время обсуждения вспомнили о нобелевской речи Иосифа Бродского, в которой он обратил  внимание на диктат языка. Бродский говорил: «Поэт  всегда знает, что то, что в просторечии  именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка; что не язык является его инструментом, а он - средством языка к продолжению своего существования. Язык же - даже если представить его как некое одушевлённое  существо (что было бы только  справедливым) - к этическому выбору не способен».


Диктат языка относится не только к поэзии, хотя к поэзии - прежде всего. «Для красного словца не пожалеет и отца». Это ведь тоже следствие диктата языка. Попало слово на язык, вертится на нём и просится наружу. И нет сил сдержаться. Ведь язык, в отличие от человека, к этическому выбору не способен. Если человек этически глух, то он не сдержится и ляпнет что-нибудь эдакое.


Демьян Фаншель подарил псковской библиотеке свою книгу «Обучение сну». В ней есть стихотворение «Азбука»: «Природа языка (см. "Природа") // Мораль в себя включает как словарь. // Включает всё, что видит глаз народа: // Не имут сраму мёртвые слова. // Но прочие - тем более не имут, // Огульно именуют всё подряд. // И вещи млеют - вне себя - под ними, // Юродствуют, болтают, говорят...»


«Мне надо было назвать этот вечер «Заклинание слов», - с улыбкой сказала организатор встречи Татьяна Котова. - Я просчиталась».


Дело, разумеется, не в названии, а в том, что за ним стоит. Красивые слова могут быть пустыми. За формой может не оказаться содержания или оно будет совсем не тем, чем хочет казаться. Есть буква закона, а есть его дух. Есть буква стиха, а есть дух стиха.


Есть фейковые новости, которые совсем не новости. А есть фейковая поэзия, которая совсем не поэзия. И кому здесь предъявлять претензии? Кириллу? Мефодию?


В «Азбуке» Демьяна Фаншеля говорится: «Словес плетенье, многоглаголанье // Се - род греха, разврата, потому // Как это, просто - речи оголенье, // Чревоугодие, зачатье (как кому), - // Бесстыдство языка. Очеловечив, // Чужие гладь бутоны: "der", "die", "das". // Вот открывается - тебе лишь - первый раз // Предверье тёплое живой и влажной речи...»


После разговора с Кёльном в зале появились две эстонские гостьи: руководитель Псковской канцелярии Генерального консульства Эстонии в Санкт-Петербурге Катрин Канарик и вице-президент Международного Совета по детской книге Вийве Ноор. О Вийве Ноор «ПГ» в прошлом году рассказывала дважды.


Г-жа Ноор, организовавшая множество выставок по всему миру, считает, что современный художник-иллюстратор «создаёт свой мир, который не всегда совпадает с представлениями писателя».


Пока писатели прославляют буквы, художники прославляют краски и линии. Так создаётся ещё один мир - чаще всего лучше того, в котором даже ближайшие соседи не могут найти общий язык и переходят на язык угроз и ультиматумов. Что вы хотите? Диктат языка.
***
Завершился вечер тем, что псковские писатели принесли в библиотеку, подписали и подарили псковскому детскому лагерю «Стремительный» свои книги для формирования библиотеки.

Но Катрин Канарик выслали из России ещё стремительнее.

* 31 мая Россия объявила персоной нон грата генерального консула Эстонии в Санкт-Петербурге Яануса Кирикмяэ и руководителя Псковской канцелярии Генконсульства Эстонии Катрин Канарик. Им было предписано покинуть пределы Российской Федерации в пятидневный срок. В МИД РФ заявили, такой шаг стал ответной мерой на решение властей Эстонии выслать из страны генерального консула РФ в Нарве Дмитрия Казенного и консула-советника Андрея Сургаева.

**Демьян Фаншель родился 23 июля 1955 года в Одессе. Жил во Львове, в Архангельске, Вологде, Великом Устюге, Санкт-Петербурге. По профессии врач. Эмигрировал в Германию. Живёт в Кёльне с 1993 г. Автор книг стихов и эссеистики: «Текст» (Львов, 1999); «Обучение сну» (Львов: ЦентрЕвропы, 2003). Выпустил книгу электронной переписки с поэтессой Марией Каменкович: «Mail» (Кёльн, 2004).

10. 

ЗНАКОМЫЕ ЧЕРТЫ
(«Городская среда», 2013 г.)

Филадельфия - город, который вдохновляет поэтов и музыкантов.

Достаточно перечислить несколько самых известных: Peter Gabriel «Philadelphia», Mark Knopfler «Sailing To Philadelphia», Elton John «Philadelphia Freedom», Bruce Springsteen «Streets Of Philadelphia», Magazine «Philadelphia»...  Robert Plant на альбоме «Sixty Six To Timbuktu CD2» тоже о Филадельфии вспоминает в песне Чарли Рича «Philadelphia Baby»: «Вот и тронулся поезд, я к тебе качу, крошка из Филадельфии».

Сказанное не имеет никакого отношения к тому, о чем будет говориться ниже. Никакого отношения, кроме того, что Филадельфия будет упомянута еще много раз. Телемост с Филадельфией, состоявшийся в Пскове прошедшую пятницу, лишним уж точно не был./.../

11.

БЕРЕГОВЫЕ ЛИНИИ
(«Псковская губерния», 2013 г.)

Русские поэты с берегов Великой и Делавэр совершили автор-пробег между Псковом и Филадельфией

Мы плывем в Филадельфию,
В мир без чёрных тайн,
Чтобы подвести черту...
Sailing to Philadelphia, Марк Нопфлер.

На стенах читального зала Центральной городской библиотеки Пскова еще развешаны работы, на которых изображена Мексика.  Но вечером 24 мая 2013 года взгляды посетителей библиотеки устремились не на виды Акапулько (1), а на экран, с помощью которого можно было заглянуть намного севернее - туда, где течет река Делавэр, на побережье Атлантического океана, в штат Пенсильвания, в Филадельфию.

Устроители, поиграв словами, назвали поэтическую видеоконференцию между Псковом и Филадельфией так: автор-пробег «Псков. Россия - Филадельфия. США».

По одну сторону океана (в Филадельфии) у экрана в это время находились Виталий Рахман и Игорь Михалевич-Каплан, по другую (в Пскове) - Артём Тасалов и Александр Питиримов.

Все четверо пишут стихи по-русски. Так что День славянской письменности и культуры, отмечаемый 24 мая, был их законным праздником.

К тому же 24 мая - день рождения русского поэта Иосифа Бродского, в 1991-1992 годах удостоенного звания «поэт-лауреат США».
«Иосиф Бродский» как раз и стал тем паролем, с помощью которого связь между двумя континентами была налажена моментально.

«Эта русская эмиграция за всю историю США - самая успешная»

Правда, в начале встречи из-за океана донеслось: «Мы живем в таком изолированном коконе». Но тут же из Америки вдогонку раздалось бодрое опровержение: «Ничего подобного, не слушайте его...».

«У нас здесь в Филадельфии совсем не кокон, - стал развивать мысль издатель и поэт Игорь Михалевич-Каплан. - Это одно из крыльев. Нью-Йорк - одно крыло, Филадельфия - другое крыло. Здесь живет много интересных писателей. Некоторые из них состоялись как писатели еще в России. Например, Филипп Берман, участник и составитель антологии «Каталог», за что он был изгнан в свое время из СССР...».

Филиппа Бермана в Пскове до этого вряд ли кто-то читал, а вот многих других авторов издаваемого в Филадельфии русскоязычного журнала The Coast («Побережье») здесь знают хорошо.

«У нас в Филадельфии выходят два толстых литературных журнала, очень много авторов, - продолжил свой рассказ г-н Михалевич-Каплан. - «Побережье», собственно, - это не журнал, а общество. У нас печатались все наши зарубежные знаменитости: Василий Аксёнов, Сергей Довлатов, Иосиф Бродский и многие другие авторы...».

К этим именам можно добавить Александра Гениса (1) , Льва Лосева...

Тексты Виталия Рахмана и Игоря Михалевича-Каплана «Побережье» тоже публикует ежегодно. Сейчас готовится к выпуску № 21.

У псковской городской библиотеки автор-пробег «Псков. Россия - Филадельфия. США» - не первый международный опыт проведения видеоконференций. 

На этот раз обошлось без технических и смысловых сбоев.

Видимость и слышимость была такая, что казалось, будто литераторы из Филадельфии находятся с псковичами на одном побережье, возможно - в соседней комнате.

«За это время мы накопили много интересных материалов о зарубежье, - продолжал знакомить с американской действительностью главный редактор «Побережья», - о том, как писатели видят зарубежье. А видят они его по-разному...

Я издал в Бостоне сборник «Рассказы писателей русского зарубежья». У нас много очень интересных проектов. Мы издали антологию «Филадельфийские страницы»...

Президент нашего общества - Татьяна Аист, философ мирового класса. Я выпустил её книгу на трех языках. Называется она «Китайская грамота», издана на китайском, русском и английском языках. Название этой книги придумал Иосиф Бродский.
Издали мы и книгу Вадима Андреева - сына Леонида Андреева и брата Даниила Андреева. Вадим Андреев был героем французского Сопротивления, вывез рукописи Солженицына на Запад...

У нас хорошая среда, но слушателей, к сожалению, у нас мало...».

«Нет, мы ездим и в Чикаго, и в Нью-Йорк, и в Бостон, и в Вашингтон, - поспешил не согласиться Виталий Рахман. - Это не совсем уж так бедно, как кажется...».

Разговор плавно перешел от литературы к более широким темам.

«Эта русская эмиграция за всю историю США - самая успешная. В «Нью-Йорк Таймс» была огромная статья, в которой говорится, что совершала, совершает и, надеюсь, будет совершать наша эмиграция. Среди нас много профессоров университетов, директоров крупных компаний, бизнесменов, врачей и так далее... Виталий - один из таких примеров...».

Речь зашла о Виталии Рахмане - издателе четырех газет, поэте, художнике, дизайнере.

«Он стал магнатом», - вынес вердикт Игорь Михалевич-Каплан. «Магнитом», - улыбнулся в ответ Виталий Рахман.

Надо полагать, Виталия Рахмана хорошо знают не только в северо-восточной части Филадельфии, где живут эмигранты, уехавшие из СССР и России.

Во всяком случае, в Пскове с недавних пор его имя тоже известно хотя бы тем, кто посетил в галерее современного искусства «Дом на набережной» (он же - Дом Сафьянщикова) выставку международного проекта «Алфавит искусства».

Куратором выставки как раз и является Виталий Рахман.

Так что река Делавэр и река Великая хоть и далеки друг от друга, но не настолько, чтобы не оказаться в пределах видимости и слышимости.

В Америке - «Побережье», в России - «Дом на набережной». Одно к одному.

Как написал Виталий Рахман:

Я живу в промежутках,
В расщелине меж...
Между страхами
Двух континентов,
Промеж двух языков,
Там, где памяти брешь
Открывает туманность моментов,...

«О Господи, дай крылья детям моим, и они сами научатся летать»

Во время общения через океан Виталий Рахман прочитал несколько своих стихотворений из книги «Встречный экспресс», не замыкаясь на одном побережье.

Можно сказать, что «китайская грамота» возникла и в его стихах - в дорожных китайских зарисовках:

Деньги - тающий снег.
Я живу в ожиданье весны.


Чем больше Виталий Рахман читал, тем насыщеннее была ирония:

О, Нью-Йорк, ё-кэ-лэ-мэ-нэ.
На 42-й, как на войне...

В конце концов, прозвучало:

Потихоньку превращаюсь в лабораторию по переработке американской фармакологии...

Однако сколько бы иронических стрел ни летело в разные стороны, всё, так или иначе, сходится в одной серьёзной точке - в центре мишени:

Дело всё - в точке отсчёта, а она - в Судном дне.

В этом смысле наиболее показательно стихотворение Игоря Михалевича-Каплана «Моление о продление жизни». Он его прочёл напоследок.

Заканчивается его молитва словами:

...О Господи, дай крылья детям моим, и они сами научатся летать,
Дай им свободу полета, чтобы они как можно дольше жили,
Дай им простор мысли, чтобы они полюбили и были любимы,
Дай им состариться, чтобы они этого не заметили.
Отпусти их руки и преврати опять в крылья,
 когда я буду уходить навсегда...

Только Ты имеешь право смотреть на нас сверху вниз
 и быть зрячим.
И только мы имеем право смотреть на Тебя снизу вверх
 и быть слепыми.
О Господи, на полях Твоей любви пасутся наши души.
И Ты сторож их.
И да не отвергни их.
Ты научил меня держать около себя тех, кого я полюбил,
И отпускать тех, кто случайно зашел в мой дом.
Прости меня, грешного, за то, что я так мало говорил добрых слов,
 которым Ты научил меня.
И не суди по всей строгости - я уже отдал свои крылья своим детям...

«Тот перекрёсток был истоптан Бродским!»

Псков в этот майский вечер представляли псковские москвичи - Артём Тасалов и Александр Питиримов.  И это был точный выбор, позволивший поддержать разговор на должном уровне.

Артём Тасалов выбрал для чтения «Русские элегии», то есть письмо-ответ на «Римские элегии» Иосифа Бродского.

Артём Тасалов напомнил о существовании стихотворения Иосифа Бродского «Псковский реестр» и коротко пересказал историю приезда Иосифа Бродского в Псков (в марте 1963 года Бродский привез в Псков от Анны Ахматовой для преподававшей в псковском пединституте Надежды Мандельштам книгу Исайи Берлина «Ёж и лиса»).

Когда дело доходило до чтения вплетённых в стихотворения цитат Иосифа Бродского, Артём Тасалов поднимал вверх указательный палец:

«Скорлупа куполов, позвоночники колоколен».
Расколота, перебиты... Пустыня духа.
Как за бугром? Красиво? Ты всем доволен?
Ну а у нас, конечно, во всём непруха!
«Свет пожинает больше, чем он посеял»...
Как хорошо говоришь ты, порой, дружище!
Ну, а у нас на чужом на пиру - похмелье,
Стоит сегодня большие тыщи.
В наших широтах, зато, все окошки - в небо.
Небо - Отчизна наша, где облаков равнина
Впору народу нищих, которым Хлеба
Жизни подать не может рука раввина.
Мир Тебе! Мир! Ты слышишь? Из-за кордона
Времени, что стоит, жадно раскинув руки,
Я говорю: Люблю «Элегию Джону Донну»,
«Сретенье», и ещё... Слышишь? Привет подруге.


Главный редактор сайта Поэзия.ру Александр Питиримов тоже не обошел Иосифа Бродского вниманием.
Нобелевский лауреат появился по точному адресу, упомянутому в стихотворении Александра Питиримова (2):

У Литейного, 24 / Пестеля, 27
У угла Литейного и Пестеля
Бродит вихрокудрый мудрый бестия ль?
Пьёт дюшес? А скоро будет пепси!..
Очередная стрела полетела через Атлантику.
Скупой фасад с автографом неброским:
«Тот перекрёсток был истоптан Бродским!»
Иль тривиальным: «В этом доме жил
Поэт Иосиф в семьдесят четвёртом».
В сем - с гипсовой лепниной этажи
Слыли Лесковым, Гиппиус, и чёртом,


Речь здесь шла о знаменитом литературном доме Марузи, в котором в Ленинграде до эмиграции жил Иосиф Бродский.

Не такая уж это тривиальная надпись, учитывая то, что Бродский навсегда был изгнан из СССР 4 июня 1972 года, улетев из Ленинграда в Вену.

Поэты из Филадельфии поинтересовались: нет ли в зале молодых поэтов?

Их не было.

Боюсь, их не было не только в читальном зале.

Конечно, молодых людей, сочиняющих стихи, в Пскове множество. Но поддержать поэтический диалог на должном уровне?
Не уверен, что такое сейчас возможно.

Во время поэтического диалога стало понятно, что авторы, живущие в Пскове, более близки русской поэтической традиции, и это вполне естественно.

Более возрастные авторы из Филадельфии оказались более склонны к экспериментам.

Ближе к концу поэтического диалога возникла тема Пскова.

Характерно, что Псков появился в стихах Александра Питиримова. Обычно он читает публике что-то из московского или петербургского цикла. Но несколько лет жизни в Пскове, наконец, дали о себе знать:

...Артиллерийские псалмы
Глушили страхи и упрёки.
В бинокле цейса - плёс Псковы
И лист черёмухи в Черёхе.

Как на ладони - Порхов, Дно,
Лудони, Пушкинские Горы,
И мы на пушкинское «но»
Увы, ещё не слишком скоры...

Во время «автор-пробега» заведующая читальным залом Татьяна Котова поинтересовалась: нельзя ли получить бумажных экземпляры издающихся в Филадельфии литературных альманахов?

В общем, всё происходило так, как у Иосифа Бродского в «Мексиканском дивертисменте»: «Пошлите альманахов и поэм» (Мексика, упомянутая в начале, непременно должна была появиться в завершении этого текста).

Нет, здесь необходимо привести более пространную цитату:

Опричь того, мне хочется домой.
Скучаю по отеческим трущобам.
Пошлите альманахов и поэм...

Филадельфийцы, так и быть, пообещали прислать в Псков «альманахи и поэмы», несмотря на то, что «русская почта забита и не пропускает никакую литературу» и что «надо пользоваться оказией».

* * *
Когда «автор-пробег» через океан благополучно завершился, в Пскове начался автопробег - с Завеличья на Запсковье.
Слушатели и участники сели в автомобиль и отправились в «Дом на набережной» - смотреть выставку международного проекта «Алфавит искусства».

Как писал всё тот же Бродский:
Вечер. Развалины геометрии.
Точка, оставшаяся от угла.


Вообще: чем дальше, тем беспредметнее...

Если бы не береговые линии, беспредметное искусство окончательно поглотило бы всё живое.

12.

ВЛАДЕНИЕ СЛОВОМ
(«Городская газета», 2007 г.)

Осень в самом разгаре, а «Осень в Михайловском» уже завершилась. То есть, завершился фестиваль «по продвижению книги и чтения». На прошлой неделе в Псковскую область высадился такой книжный десант, что возникло ощущение: писателей, издателей, библиотекарей к нам приехало ничуть не меньше, чем индийских десантников. Индийские десантники ходили по Пскову и спрашивали в киосках газеты на английском языке. В остальном же, русский язык в эти дни был более востребован. Особенно - литературный русский язык.

Книги продвигали настолько активно, что рассказать обо всем нет никакой возможности. С читателями встречались лауреат «Русского Букера» Ольга Славникова, лауреат премии «Большая книга» Дмитрий Быков, главный редактор газеты «Книжное обозрение» Александр Гаврилов, поэт и ответственный секретарь независимой литературной премии «Дебют» Виталий Пуханов, актёр и режиссер Михаил Козаков, профессор Кембриджского университета И. Кириллова, президент Межрегионального центра библиотечного сотрудничества Е.Кузьмин, генеральный директор ВГБИЛ Е.Гениева, шеф-редактор издательства «Вагриус» Елена Шубина, заместитель главного редактора газеты «Московские новости» Ольга Тимофеева, ведущая передачи «Домашнее чтение» радиостанции «Маяк» Марина Перелешина...

Непристойное предложение

Перед самым началом встречи с читателями городской библиотеки Ольга Славникова ходила вдоль книжных полок и восторженно вдыхала их запах. О том, что было потом, мы, отчасти, написали в прошлом номере. Но об одной вещи не рассказать нельзя.

На той встрече был проведен краткий анализ тем, которые затрагивает молодое поколение писателей в своих текстах. Пишут о первой любви, о деньгах, об армии, о группах, в «которых смещена гендерная оптика», то есть, попросту, о гомосексуальной среде.

Несколько лет назад до 40 % текстов были написаны «не просто матом, а совсем матом». Но и среди таких текстов «оказывались замечательные». «Нам приходилось впускать мат в русский литературный язык, - отметил Виталий Пуханов. - Юлии Идлис и Шишу Брянскому уже можно памятник поставить. Они так виртуозно ругались, что многие поняли - им так никогда не научиться. И перестали писать матом. В этом году я только одну написанную матом рукопись прочел». После полуторачасовой беседы у меня возникло ощущение, что жюри премии «Дебют» в первую очередь обращает внимание на формальную сторону дела. Умеет ли автор выстраивать композицию, «владеет ли словом»? Короче говоря, продолжая параллель с десантниками, намного важнее: умеет ли десантник стрелять из автомата. А вот в кого стрелять - не имеет большого значения. Во всяком случае, знакомство с творчеством некоторых лауреатов наводит именно на такие мысли. В них не просто мат и прочие непристойности (даже не заборные, а подзаборные). К этому многие уже привыкли. В них часто какой-то уж очень дешевый пафос, банальность и графоманская агрессивность, направленная против всего на свете. Поэтому поводу один из основателей премии «Дебют» Дмитрий Кузьмин в свое время сказал: «Брань и богохульство - крайняя, но законная форма лирического высказывания».


Ольга Славникова обозначила это так: «Для молодой прозы характерно полное игнорирование общепринятого». Она к этому относится с пониманием. Представители оргкомитета премии «Дебют» рассказали, как тяжело иногда бывает убедить маститых членов жюри (среди них такие мэтры как Чингиз Айтматов и Владимир Маканин), что «игнорирование общепринятого» - это на самом деле хорошо.

В заключении Виталий Пуханов дал совет молодым литераторам: «Не пишите от души. Пишите текст. Напишите душой о чужой душе. Тогда это может быть интересно и другим».

Культурный диктат

Пожалуй, наиболее живой и откровенной получилась беседа в пресс-центре областной администрации (с участием Александра Гаврилова, Ольги Тимофеевой и Марины Перелешиной).

В центре внимания оказались два вопросa: зачем надо читать книги? и зачем надо об этих книгах сообщать? Александр Гаврилов сказал, что «острота проблемы по поводу вымывания навыков чтения российским обществом не осознается, в стране формируется вторичная функциональная неграмотность». У детей возникает ощущение, что «стать взрослым - это перестать читать».

Не читать - это пока ещё модно. Вывод главным редактором «Книжного обозрения» был сделан такой: «СМИ должны осуществлять культурный диктат в ситуации тотальной демократии». Особенно это важно, когда «хорошо изданную детскую книгу найти - проблема». Об этом говорила Марина Перелешина. Книг много, но преобладают бездарные переводы, изданные с опечатками. Газеты, впрочем, от книг не отстают. В одном из номеров «Независимой газеты» только в заголовках было три опечатки. Российское законодательство тоже чтение не слишком поощряет. Были приведены примеры того, когда с библиотек брался подоходный налог за те книги, которые они получили в безвозмездный дар.

Что же касается книготорговли, то она «полностью приравнена к торговле сосисками», а «вульгарность и пошлость преподносятся как синоним индивидуальности». В таких условиях роль культурного журналиста, по словам Александра Гаврилова, это «идти вспять, потоку. Иначе говоря, роль СМИ: получать синяки и шишки за то, чтобы информировать людей о хорошей литературе». Г-н Гаврилов рассказал об акции, которую провело английское правительство в Северной Англии (депрессивном регионе). Там долгое время считалось, что чтение - это немужское занятие. Мальчики в семьях безработных шахтеров воспитывались именно в таком духе. До тех пор, пока звезды спорта не стали фотографироваться с книгой в руках. Бэкхэм, держащий в руках книгу, изменил отношение многих детей к чтению.

Дело вкуса

Все это, конечно, замечательно. Продвижение книг, библиотечные проекты... А то даже важные телеперсоны из журналистского мира утратили навыки полноценного чтения. Так, по крайней мере, утверждает Марина Перелешина. Недавно был проведен эксперимент. Он показал, что даже известные журналисты с центральных каналов телевидения не способны пересказать то, что они только что прочитали с экрана. То есть, читать они еще не разучились, а осмыслять прочитанное - уже не умеют. Что уж там говорить о детях компьютерного поколения?

Только вот мне не совсем понятно - зачем российскому государству поощрять чтение хороших книг? Говорить о поощрении - это одно. А вот зачем поощрять? Я более-менее понимаю, зачем это надо британскому правительству. Но причем здесь российское правительство? Человек, который разучился читать нормальные книги, не склонен заниматься анализом происходящего. Человеком, который не умеет анализировать, легче управлять. Читатель безумного глянца и гламура постепенно утрачивает вкус. А это даже важнее, чем умение независимо мыслить. Многие чиновники - люди неглупые. Их главный недостаток в том, что у них отсутствует вкус. И в этом они похожи на потребителей дешевой литературы. Что может быть лучше для тех, кто вознамерился выстраивать вертикаль власти, безвкусную и недолговечную, как Вавилонская башня?

Не об этом ли говорил Дмитрий Быков на одной из своих псковских встреч? «В последние годы вся наша жизнь была устроена так, чтобы носитель культуры ощущал себя реликтом, которого осталось чуть-чуть, которого терпят из милости, но на него уже наступают стройные ряды менеджеров среднего звена, с тем, чтобы окончательно его затоптать. После чего менеджеры все тут устроят эффективно, а реликт пойдет на свалку истории, где ему давно и место. Такое отношение к интеллигенции было очень распространено в девяностые годы...И вот они пришли, эти менеджеры среднего звена, и очень быстро обнаружили свое тотальное духовное банкротство. Потому что сочинить что-нибудь, кроме сочетания «суверенная демократия» они категорически не способны».

Продолжение следует

 

 

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий