Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Забытая книга. Часть VII

Геннадий Кононов(Продолжение. Начало в №№ 555-560). В 2004-2020 годах в разных изданиях были опубликованы десятки статей, посвящённых современной литературе: рецензии, репортажи, интервью... Евгений Водолазкин, Даниил Гранин, Алексендр Генис, Дмитрий Быков, Вера Полозкова, Мариэтта Чудакова, Михаил Елизаров, Андрей Дмитриев, Игорь Золотусский, Алексей Иванов, Илья Стогов, Александр Архангельский, Виктор Ерофеев, Андрей Арьев, Бенгт Янгфельдт, Ник Харкэвэй... Всё это составило «Забытую книгу», первая часть которой публикуется здесь.

Автор.

 

87.

ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ СЛУЧАЙ
(«Городская газета», 2007 г.)

В читальном зале Центральной городской библиотеки состоялось заседание поэтического клуба «Лира». Оно было посвящено творчеству поэта и прозаика Геннадия Кононова.

Геннадий Кононов «в потьмах золотой искал середины // Между хлебом единым и небом единым». Истёртый хозяйственный нож в руках его вдовы Людмилы Исаевой - ещё одно доказательство того, что этот поиск даром не прошёл. Этот нож как метафора поиска. Иногда строки Геннадия Кононова режут по живому. Естественно, всё обходится без наркоза. Видимо, настоящая поэзия иначе воздействовать не способна. Но тех, кто знаком с творчеством Геннадия Кононова, до сих пор неправдоподобно мало. А если бы не его друзья (Александр Березов, Вадим Андреев, Ольга Пятковская, Эдуард Моппель), если бы не Людмила Исаева, если бы не Валентин Курбатов, мы бы вообще ничего о нем не знали.

Из 2000 тысяч стихов, из 18 повестей издана самая малость. Ни одной полноценной книги нет до сих пор. Видимо, это «карма или, в русском смысле, неминучая беда». А ведь речь о поэте, без которого русскую поэзию рубежа двух тысячелетий трудно будет представить. Масштаб общероссийский (один к одному). Его время приходит. Невооруженным глазом можно увидеть, как оно наступает. Один за другим идут туманный тревожный август (тот, что мягче перин), метающийся в зрачках сентябрь, растянутый, как эспандер, октябрь... Поэт умер, да здравствуют стихи.

«Он был явлением чрезвычайным», - сказал на вечере Валентин Курбатов. Это так. Чрезвычайным, но не полномочным. Полномочия были (и есть) у тех, от кого зависят публикации. А они от стихов Геннадий Кононова в восторг, судя по всему, в большинстве своем прийти просто не способны. Валентин Курбатов вспомнил, как в «Молодой гвардии» главный редактор отнесся к стихам Геннадия Кононова с брезгливостью. Однако забвение поэту больше не грозит. Его стихи пробиваются к читателю. Медленно и запоздало, но неумолимо. В том числе и благодаря вот таким камерным библиотечным вечерам.

88.

ОТРЫВНОЙ КАЛЕНДАРЬ
(«Городская газета», 2008 г.)

30 сентября поэту Геннадий Кононову исполнилось бы 49 лет. По этому случаю в актовом зале филологического факультета Псковского государственного педагогического университета состоялся концерт. Свои песни (в основном, на стихи Геннадия Кононова) исполнял Вадим Андреев.

Вижу цель

Когда пишешь о людях, сочиняющих стихи, - почти всегда сталкиваешься с одной почти неразрешимой проблемой: очень трудно напечатать слово «поэт». Это слишком громкое слово, слишком значимое. Рука не подымается. Клавиатура перестаёт слушаться. Какой, в чёрту, поэт?! Но по поводу Геннадия Кононова никаких трудностей не возникает. Тут всё ясно с первого звука. Поэт. Причём, до сих пор известный в узких кругах. А если бы не песни Вадима Андреева, то Геннадия Кононова вспоминали бы ещё реже.

Объяснение всему этому одно: у Геннадия Кононова до сих пор не издано ни одной полноценной книги (при том, что написал он за свою короткую жизнь около двух тысяч стихотворений). Отдельные стихи в журналах, маленькая брошюрка... Этого слишком мало. Вадим Андреев и другие друзья Геннадия Кононова собираются издать в 50-летию поэта полноценную книгу. Деньги с проданных дисков Вадима Андреева предназначены как раз для этой цели.

Ледяная броня

Страницы стихов Геннадия Кононова листаешь, словно отрывной календарь, изданный в какой-то параллельной всем другим типографиям типографии (невидимой). Сентябрь, октябрь, ноябрь... Все, вроде бы, на месте. Как у людей. Вот только когда перелистываешь-отрываешь листы, то испытываешь боль. Вслед за автором. Слишком многое он вложил в свои стихи. На них не отдохнешь. От них не отделаешься.

Его небо - в мозолях, его броня - изо льда. Он бы, может, что-то вообще  не стал бы  писать, если бы имел возможность исповедоваться по-другому. Но, видимо, некуда в тот момент было идти. «Глядит гэбэшный поп (под рясою погоны)...». «Евангелие от Рубля» автора смущает... Уж лучше бы - от фонаря. Цветы зла прорастают в самых неожиданных местах...Так рождались стихи.

Чёрный ход

Геннадий Кононов не щадил никого. Особенно - себя. И это позволяло ему говорить горькие слова и о своей стране. «Полотнища алые вскинет процессия, / метнется галопом к черному ходу... / Я русский, вроде бы, но не профессия / это и не источник высоких доходов.../ Россия, я лгать отвык, /скажу тебе напрямик: / если ты не имеешь глаз, / так вырви себе язык». В общем, «оскал моей страны не спутаешь с иным...». Поэт - это тоже не профессия и не источник высоких доходов. Это источник той самой боли... И обезболивающее здесь только одно - смерть. Время останавливается вместе с сердцем. А вот пространство не вытравить даже крысиным ядом. И не надо.

Светлый день

Песни Вадима Андреева настраивают несколько на другой лад. Они не режут по живому. Они как будто призваны донести до людей тот свет, который в стихах Геннадия Кононова тоже есть, но не всем доступен.  Пейзаж тот же - освещение другое. И ощущение. Музыка окрашивает сценическое пространство в более жизнеутверждающие тона. Даже в самых грустных романсах. Геннадий Кононов это принимал. Более того,  был не против того, чтобы

Вадим Андреев «стих кромсал». И тогда стихи ложились на музыку и уплывали к слушателям. Начиналась их новая жизнь. Точнее, она начинается каждый новый концерт, каждое новое прослушивание диска.

«Что осталось на дне, разольешь на троих /  увидишь сквозь возраст, сквозь маски и роли, / сквозь прозрачные стены убежищ своих - / вычитанье любви, умножение боли». Вот такая получается арифметика. Из стихов и музыки извлекается корень. Геннадий Кононов имел право сказать: «Я молил о свободе, но небо не вняло мольбе. / Расплатись за меня. Сдачу можешь оставить себе».

Хорошо бы на ту сдачу, которую он так великодушно оставил, издать настоящую книгу. И не одну. Слов хватит.

89.

«ЭТО СПИТ РОССИЯ, РОДИНА МОЯ...»
(«Городская газета», 2008 г.)

В прошедшие праздники было много шума. Гром, салют и тому подобное. И, как это обычно и бывает, самые примечательные вещи происходили тихо и почти незаметно. Они и не могли происходить иначе.

Наконец-то, вышла первая настоящая книга Геннадия Кононова. Поэт умер в 2004 году. Как сказал на вечере-премьере в Центральной городской библиотеке Валентин Курбатов: «Мы не сумели принять его в Союз писателей...»

Можно добавить: и хорошо, что не сумели. Молодцы. Нечего ему было там делать. Плохо другое - ни одной своей книги Геннадий Кононов при жизни так и не увидел. Но здесь Союз писателей,  в том состоянии, в котором он находился и находится до сих пор, ему бы вряд ли помог.

Впрочем, Геннадий Кононов ни в какой Союз не рвался, никаких заявлений не подавал... Это подтвердил всё тот же Валентин Курбатов. А то Александр Бологов, долгое время возглавлявший псковское отделение писательского союза, начал беспокоиться: а вдруг кто-то подумал, что он лично «зажимал» поэта?

Валентин Курбатов заверил, что это была его собственная инициатива - знакомить псковских писателей со стихами Кононова. Писатели «читали стихи Геннадия Кононова с отвращением».

Иначе и быть не могло. Отвращение - очень подходящее слово. Не знаю, как относился Геннадий Кононов к творчеству членов псковского отделения Союза писателей, но, как мне кажется, от Кононова их отделяла пропасть. Они даже писали на разных языках, хотя все буквы, вроде бы, были из русского алфавита.

«Отвращение» - совсем не то, что «непонимание».

Сегодня не понимаешь - может быть, завтра поймёшь. Но если организм устроен иначе? Если органически не перевариваешь то, без чего не может жить другой? Как быть тогда?

Таким же отвратительным для землян должен казаться настоящий инопланетянин.

В жизни Геннадий Кононов никаким инопланетянином не был. Друзья на вечере-премьере не раз вспоминали о том, как он умел веселиться. Отличие, в сущности, было одно: Геннадий Кононов писал такие стихи, а все остальные - нет.  Они-то, эти две тысячи стихов, и создали, в конце концов, пропасть. Хотя, на первый взгляд, всё должно быть иначе. 

Стихи, казалось бы, - это такие нити, соединяющие поэта с окружающим миром.

И это действительно так, если не принимать в расчёт то, что когда поэт подбирает слова, когда он думает и по-настоящему переживает, то уносится куда-то вверх и в сторону от остальных людей.

Иными словами, его разрывает на части.

С одной стороны, он живёт здесь, в этом мире. Получает зарплату, ходит по земле, питается, может быть даже - смотрит телевизор... Но есть и другая сторона. Чем сильнее автор, тем дальше его заносит и тем труднее возвращаться обратно. В конце концов, наступает время, когда вернуться уже невозможно. Смертельно хочется вернуться, но жизнь такой возможности не даёт.

В общем, поэт живет, как все, а умирает - по-своему. Хотя внешне эти различия можно и не заметить.

Один из друзей Геннадия Кононова Александр Березов вспоминал, как поэта хоронили. Денег на гроб не хватало.

Позднее не хватало денег уже на книгу. Вадим Андреев продавал диски своей группы «Отцы и дети»... Деньги понемногу собирались... Книгу готовили Вадим Андреев, Людмила Исаева...Подготовительная работа, растянувшаяся на много месяцев, шла мучительно. На русских путях, видимо, иначе и быть не может. 

В итоге появилась книга «На русских путях», изданная псковским издательством «Логос».

Друзья сделали всё возможное, чтобы пропасть между Геннадием Кононовым и окружающим нас миром стала немного меньше.

Тираж книги небольшой - 500 экземпляров. Однако и этих 500 экземпляров пока нет, они появятся к осени. Таким образом, небольшая пачка книг, все-таки появившаяся на свет этим летом, разошлась мгновенно. По этой причине имеет смысл привести послесловие к книге «На русских путях», которое, по просьбе друзей Геннадия Кононова, я написал в прошлом году. Это была большая ответственность - оказаться раз и навсегда под обложкой, на которой написано: «Геннадий Кононов».

90.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К КНИГЕ «НА РУССКИХ ПУТЯХ» ГЕННАДИЯ КОНОНОВА
(2008 г.)

Иногда кажется, что любая настоящая книга выходит слишком поздно. Иначе, почему мир до сих пор так несовершенен?

Однако можно сказать и иначе. Если бы мир был совершенен, то не было бы хороших книг. В том числе и этой.

...Геннадий Кононов жил на самом краю России. В Пыталово. Очень трудно, находясь на краю, искать золотую середину. В жизни, наверное, он её так и не нашёл. Зато в стихах всё получилось как надо.

 Когда-то Геннадий Кононов написал: «Я давно уже привык к преодоленьям // крайних точек, даже самых болевых...». Преодолел ли он ту самую крайнюю болевую точку на карте России, где родился и умер? Мне кажется что да, преодолел. Ещё при жизни. И способ для этого выбрал единственно верный - стихотворный.

«Так вела колея, так дорога сложилась моя. // Я чирикал в пути, хоть насквозь простудился и вымок. // Есть листы со стихами - считаюсь их автором я. // На журнальных страницах найдешь мое имя и снимок».

Его боязнь не подтвердить свое бытие «...после смерти пред Господом Богом», к счастью, оказалась неоправданной. Две тысячи стихов за совсем недолгую жизнь, притом, что он «губ пегасам не рвал, не насиловал муз...» - это две тысячи совсем не молчаливых свидетелей его жизни. И сейчас уже не важно, что при жизни Геннадия Кононова выходили лишь редкие журнальные публикации. Поздно жалеть. Надо думать, что будет завтра. Особенно потому, что мы точно знаем, что будет завтра. В этом нет никаких сомнений. Будут его стихи. В них заложен такой заряд, что безжалостные пласты времени не смогут их заглушить.

Как сказал Геннадий Кононов, «русские пропасти дна не имеют». А русские пути, видимо, бесконечны. Хотя бы потому, что замкнуты в круг. Но круг этот - такой огромный, что способен завести куда угодно. В библейскую пустыню и в буддийский монастырь. В космос и в пивную.

На спасательный круг это мало похоже. Скорее - на бесконечную круговерть. До головокруженья. А «в российской круговерти // Что сможем, допоем, // Переболеем смертью // И страсть переживем».

Временами поэзия Геннадия Кононова кажется слишком беспросветной, а пути, им пройденные, полными грязи, которую не отмыть. Но тут на глаза попадаются строки: «Грязь, когда ее любят, // становится Светом Небесным, // но для этого нужно,/ Джульетта, под ноги смотреть».

Возможно, по этой причине автор так часто смотрел вниз. И искал он там не корни, а то самое Небо, отраженное в какой-нибудь первой попавшейся луже.

Любовь и отчаяние близки друг к другу. Иногда они объединяются в отчаянную любовь. Или в отчаянное отрицание любви, когда кажется, что мечты - несбыточны. «Я - изгнанник страны, где сбываются сны, // где просторно гулять одноглазому Лиху. // В той стране всякий вход одновременно - выход, // жажда странствий - сильнее влечений иных».

То есть, выход - есть. Его не может не быть. И Геннадий Кононов его знал. Его русский путь был в русском слове. Русский стихотворный язык был его пространством, на которое не распространялись визы. Однажды став обладателем билета, он, не оглядываясь, пустился в путь, который продолжается до сих пор. Его уже нет, а его голос только набирает силу. Возможно, это кажется несправедливым. Однако представим, что всё было бы наоборот. Он есть, а стихов - нет. Согласился бы он на такой расклад?

«Кровь старого разлива // Стучит в висок, твердя: // Мы так неприхотливы, // Мы - люди из дождя. // И шепот веры сбивчив, // Небес неясен знак...  // Безумия мотивчик // Насвистывай, сквозняк».

Да, шёпот его веры - сбивчив. Короткая весна, для верности,  словно бы огорожена колючей проволокой. Родник забит грязью. «Анонимные зрачки случайных прохожих» полны беспросветной тьмы. Казалось бы, спасения нет. Но это не так. Свет - в музыке стиха. Слова складываются единственно возможным способом и начинают светиться. В противном случае это было бы никому неинтересное брюзжание.

То, что делал Геннадий Кононов - надёжный способ заглушить тюремные медные марши, которыми переполнен бессмысленный русский эфир. Он пытался задвинуть подальше фальшивые звуки. И не случайно многие его стихи уже давно превратились в песни. Они звучат на дисках и концертах. Но как только диск умолкает, а концерт заканчивается, слова снова возвращаются на бумагу, в рукописи. Теперь у этих песен появился новый дом - книга. Есть куда возвращаться. За это спасибо друзьям Геннадия Кононова.

Бесприютность, конечно же, не порок. Но сколько можно скитаться?  Дом, наконец, построен. Книгу можно листать, читать, перечитывать, откладывать... Русские пути привели к перекрестку, на котором этот Дом расположен. Можно идти направо, налево, прямо. Нельзя лишь вернуться назад. Кто взял в руки эту книгу, тот уже открыл дверь и что-то увидел.

Забыть его стихи - сложно. Проще вообще их не знать. Так спокойнее. Но спокойствие бывает обманчиво. Часто оно похоже на те фальшивые звуки, которые всю жизнь мучили Геннадия Кононова. «С духом времени наше искусство несходно. // Песнь поэта бесплатно летит к облакам. // Дух же дышит, где хочет, и вот принародно // Музы ходят по льду, по коврам, по рукам...»

Облака уплывают вместе с песнями. Вслед за ними улетают и поэты. Они, в отличие от своих песен, не возвращаются. Тем важнее для нас прислушаться к этим песням. Может быть, они обращены именно к вам, к тебе, ко мне.

91.

СЕТИ СТИХОВ
(«Городская газета», 2008 г.)

Я не должен был писать о Геннадии Кононове. Знаком с ним не был. Стихи его первый раз прочёл поздно и невнимательно. Придрался к форме. В глаза,  прежде всего, бросились рифмы «любовь - кровь» и «гонит - стонет», для него совершенно нехарактерные. Песни группы «Отцы и дети», написанные на его стихи, слегка подогрели мое внимание. Но не более того. Его проза, опубликованная в украинском журнале «Склянка часу», показалась мне искусственной... Нет, не должен я был писать о Геннадии Кононове.

Есть только одна причина, по которой я всё-таки взялся за этот текст: Геннадий Кононов - настоящий поэт, каких мало. Мало даже в России, богатой поэтами.

На краю империи

Геннадий Кононов жил на краю. В том числе, на краю России. В Пыталово. На краю империи, но не у моря. Из этой глубины,  глядя с этой стороны, наша страна виделась ему лишенной позолоты, театрального грима и выставочного глянца. А наш русский язык был для него настоящей русской империей, по которой он путешествовал от границы до границы. Пушкин в этой империи - столица. А вокруг много других крупных городов и целых республик. Были ещё бесконечные поездки за границу - прежде всего на Восток. Или куда-нибудь поближе, в Данию, например. Поездки не наяву, а в стихах, в которых можно было без долгих таможенных проволочек достигнуть библейской пустыни и к ужину вернуться обратно. Смыть ветхозаветную придорожную пыль и жить дальше.

У Геннадия Кононова минорные стихи. В них мало света. В них «небо не в алмазах, а в мозолях», «тени непрожитых дней холодны и прозрачны», «под ребрами сломан будильник»...

В сущности, настоящие стихи можно написать только тогда, когда сердце замирает по-настоящему. То есть если будильник идёт исправно и звенит в нужных местах, ничего не получится. Или, точнее, получатся вирши, стихи по случаю... Ничего личного, ничего вечного. Геннадий Кононов написал: «зеркало - заводь. Оно никуда не течет.// Сердце - как лужа. Оно никуда не впадает». Возможно, это верно. Но не по отношению к настоящему поэту. Его стихи медленно, но верно расходятся, настигают, обезоруживают...

У Геннадия Кононова неудобные стихи. Они могут разбудить боль, потому что сами настояны на боли. Кононов не усыпляет читателя. Он кричит, но голос при этом не повышает. И кричит-то, прежде всего, не о себе, а о стране. Какой-нибудь пошляк назвал бы это гражданской лирикой. «Страны моей сыны пред долларом равны, // и Кремль московский скалится шакалом.// Оскал моей страны не спутаешь с иным,/ / японским или аглицким оскалом». И кто скажет, что это не любовь? Не любил бы, написал бы что-то другое, красивое и пустое одновременно.

В его раю - неуютно, в его аду - привычно. «Предложенья отвергнуты.// Рушатся в грязь мосты. // Дождик с привкусом вермута // каплет в пустые рты. // Давят танк виноградники, // Жадно горит сарай.// Маршируют  контрактники // в светлый,  прохладный рай».

Вкус поражения

Правда жизни для поэта не будет правдой до того момента, пока не впишется в нужный размер, не замрёт в единственно возможной рифме. Пока параллельные не пересекутся, жизнь будет протекать мимо, сочиться сквозь пальцы. Единственный способ зажить настоящей жизнью - поймать ускользающее мгновение в сети стихов. И тогда можно с полным правом произнести: «Пока народ не выпимши, фальшивит каждый жест - // так выпейте, вкусите от батона...// Метель-галлюцинация ласкает бедный крест // под небом из дешевого картона».

Кроме того, поэт должен знать себе цену. И, появляясь на публике, в витрине (в книге, на сцене) надо уметь делать скидки, не стыдиться становиться на колени. «Моя любовь отнюдь не была духовной // и свято чтила земную свою природу // Был путь условным. Шаг в темноте неровный, // а время - деньги.  Светлым  я не был сроду». Это же унизительно - выворачивать прилюдно свою душу. Это же страшно - знать, что тебя поймут единицы.

А из тех, кто поймёт, примут твою сторону один-два человека. Остальные, в лучшем случае, будут любить тебя в твоих стихах на расстоянии. Такова участь поэта. Именно поэтому смерть поэтов часто вдохновляет не меньше, чем жизнь. Они слишком хорошо знают цену слову, а значит и жизни. «И матерная брань соседствует с молитвой, // и юный лист един с влюбленной в зелень тлей - // но краток компромисс меж шеей и петлей, // но связь весьма остра меж веною и бритвой...»

Надежда проходит где-то рядом. Остаётся горький привкус настоящей жизни. Рифма зовёт в полет, камень на душе тянет вниз. «Но с полетом в духе опять облом: // Псков - не Патмос, даже не Вавилон. // И на смерть плохая надежда нам - // ведь поэты мертвые имут срам». В таких условиях единственным топливом для поддержания огня остаётся безнадежность.

Атомы безнадёжности распадаются и дают энергию. Сил двигаться дальше, считая забытые станции и полустанки, нет. Но остались ещё силы нажать на стоп-кран, нарушить равновесие и, дождавшись разгневанного проводника, сказать ему, а заодно и всем остальным неизвестную правду. «В пустом вагоне, в поезде из Пскова // смешаются подробности былого. // Лишь вспомнится: вначале было слово. // Всего скорее, матерное слово».

Запредельная концентрация

В стихах Геннадия Кононова мне не хватает здорового внутреннего света и здорового смеха. Но мне их и  в жизни не хватает.  Геннадий Кононов ставит смех на одну доску со временем, голодом и петлей. Это, по словам его лирического героя,  и есть четыре лекарства от любви. Но петлю ведь можно развязать, а верёвку натянуть и повесить на неё пелёнки.

Голод - это вообще источник энергии, а время - источник мудрости.

Что же касается смеха, (а заодно и света), то, по-моему, это не лекарство от любви, а неизбежная  её часть.  В противном случае, получается мрачная любовь-измена. «Завравшийся  поэт  влачится  к  дому  ночью. В  засосах  грудь  его,/ как  будто  в  орденах.  Из  вечности  сквозняк  выносит  пепла  клочья,  и  тает  грязный  снег  в  его  пустынных  снах».

Возможно, мы и живём так тускло лишь потому, что измена самому себе не считается преступлением.

Мрачная, выдержанная несколько веков действительность, разбавляется дешёвым юмором и лживыми теленовостями. «Двуспальная  кровать, // багряные  награды, // да  скверный  алкоголь - // чтоб  жажду  утолять...// Он  любит  чистый  спирт // и  голенькую  правду, // но  врач  ему  велел / / все  это  разбавлять».

Если мириться с любовью-изменой, то почему бы не смириться и с любой другой изменой?  «Ты вместе со мною, // на грани меж матом и шахом. // Мы кормим больное // Отечество собственным страхом».

Люди думают, что изменники Родины - это только те, кто переметнулся к врагу и начал работать на зарубежную спецслужбу. А тот, кто не переметнулся и не служит, а прозябает и преданно дрожит - вполне добропорядочный гражданин и даже патриот.

Между тем, не один перебежчик, начиная с князя Курбского, не принёс стране столько зла, сколько люди, никуда не сбежавшие. Они  дрожали здесь, на месте. Они сеяли уныние. Уныние порождало рабство. Рабство толкало в пропасть. А точнее, рабство - это и есть пропасть.

Геннадий Кононов написал: «Русские пропасти дна не имеют». Раб своих страстей и чужих мыслей все глубже погружается в расползающееся Ничто. Оно не имеет ни запаха, ни звука. Именно поэтому в него так легко попасть. Наступить. Вляпаться. «В  стихах  процент  воды, // пожалуй,  дело  вкуса, // но  разведенный  спирт - // дерьмо  на  все  на  сто. // И  полночью  сырой // рука  на  кнопке пульса: // от  сквозняка  скрипит // дверь  из  Ничто   Ничто». А по пути в это притягательное Ничто расставлены указательные знаки. Издали они выглядят как настоящие. На самом деле, это фальшивки.

Не всякому хватает зоркости отличить настоящий указатель от поддельного. «Вновь - июльское кружево, // вновь - ночей белый соус. // Хамство сходит за мужество. // А усталость - за совесть». Хотелось бы думать, что это не так, что Геннадий Кононов сгустил краски. Но нет, он всего лишь эти краски не разбавил.

 «Над  скучной толпой - иероглифы «Рыба» и «Мясо». // Листок календарный последний оторван, как чек. // Чуть тлеет Россия. Преступный кончается век. // Обломки души на промерзшем асфальте дымятся». Приговор вынесен. Диагноз поставлен. Больной безнадежен. Эликсир жизни разбавлен ядом. Начинается новый век. Он набирает ход. Ярких огней вокруг становится все больше. Создается иллюзия новой жизни.  «По святой Руси бродит летний дождь, / как и я, ни в дом он, ни в храм не вхож, / и горит в окне полуночный свет, / и рябина машет составу вслед».

Состав (состав преступления?) мчится всё быстрее. Уже нет на этой земле Геннадия Кононова. А мы остались. Вместе с его стихами. Не всё ещё потеряно.

92.

ГЕННАДИЙ КОНОНОВ: «РОССИЯ, Я ЛГАТЬ ОТВЫК...»
(«Городская среда, 2009 г.)

В Пскове издана книга «На русских путях» поэта Геннадия Кононова.

11 июня 2009 года в 17.00 в читальном зале Центральной городской библиотеки
состоится творческий вечер, посвященный Дню России.

Вечер-премьеру подготовили друзья Геннадия Кононова - Вадим Андреев, Ольга Пятковская... Будет показан видеофильм, прозвучат песни на стихи поэта, выступит автор предисловия к книге Валентин Курбатов.

Стихи Геннадия Кононова неудобны. Их трудно к чему-нибудь приурочить, тем более - ко Дню России.

Его стихи вызывают беспокойство. В них нет праздника. По этой причине кому-то кажется, что они беспросветны. Видимо, из-за этого при жизни Геннадия Кононова издатели не спешили его издавать. После его смерти ситуация не изменилась.

Если бы не усилия друзей, то этой книги не было бы. Нельзя сказать, что это ненормально. Геннадий Кононов прекрасно знал болевые точки своей Родины. Его талант был не слишком уместен и не вписывался в общепринятые схемы. Это печально, но, как мне кажется, в этом не было трагедии. Трагедия была бы в том случае, если бы он вписался, воспел, пристроился... Это бы означало, что он потерял свой голос.

Получилось же иначе. Он потерял жизнь, а голос - нет, голос остался...                    

 Хочешь ты, чтоб все тебе было красиво,
пусть даже второго сорта.
Слишком много детей у тебя, Россия.
Начинай-ка делать аборты /.../, 

Россия, я лгать отвык,
скажу тебе напрямик:
если ты не имеешь глаз,
так вырви себе язык.

Что может быть безжалостней? Что может быть страшней?

Все-таки символично, что выход книги Геннадия Кононова приурочили ко Дню России.

93.

СИЛЬНАЯ МОТИВАЦИЯ
(«Городская среда», 2017 г.)

Если бы Тиль Уленшпигель жил в Америке 50-х годов прошлого века, то был бы, наверное, битником. А вот если бы жил в России восьмидесятых... Нет, не стоит гадать. Тем более что не о герое средневековых западноевропейских легенд речь, а о способе жить, не облокачиваясь на государственные институты. Жить так, как будто государство не давит./.../

94.

ЗИГ-ЗАГ РОК-Н-РОЛЛА
 («Псковская губерния», 2017 г.)

Страна, в которой «тормозную жидкость пьют» и «растут неуклонно надои» называлась совсем не Фландрия

Это должна была быть рок-опера. Как писал по другому поводу поэт Геннадий Кононов: «Всё по Чехову: глухо и голо. // Всё по-зимнему голо и глухо. // Но вонзился зигзаг рок-н-ролла // в слякоть мозга сквозь левое ухо». Так вот, всё должно было быть если не по Чехову, так по Шарлю Де Костеру, автору книги «Легенды о Тиле Уленшпигеле». Или по мотивам средневековых легенд о Тиле. Однако рок-оперы «Тиль» не получилось. Закончился ХХ век. Потом закончилась жизнь Геннадия Кононова. Но в 2017 году вышла книга стихов Геннадия Кононова «Тиль, или Мотивы Фландрии». Презентация сборника стихов прошла в медиахолле Псковского академического театра им. А.С. Пушкина.

«Под рваным отца плащом был мальчик дождём крещён»

Мотивы, вроде бы, Фландрии. Но страна, в которой «тормозную жидкость пьют» или «растут неуклонно надои» называлась совсем иначе.

Конечно же, «Тиль» посвящался не Фландрии. «Сквозь камень, сквозь похмельный бред // пробилась ты, трава. // Чеканит шаг солдат-сова, // молчит в ночи стукач-сова, / И учит жить монах-сова, / и сходит жизнь на нет...»

Это наши камни, и похмельный бред тоже наш, российский. И это наша жизнь сходит на нет. Хотя Геннадий Кононов из тех авторов, которые не замыкаются в географических и временных границах.

Сова здесь в разных обличьях появляется потому, что, как правило, героя средневекового нидерландского и германского фольклора Тиля Уленшпигеля изображали с совой и зеркалом - отталкиваясь от прозвища «Уленшпигель» (то ли «зеркало совы», то ли что-то более непотребное). Ключевое слово - зеркало. Оно отражает всё, что есть. Монахов, стукачей, солдат... Не отражает только того, чего нет и быть не может.


Не знаю, слышал ли Геннадий Кононов в конце 80-х годов, когда сочинял своего «Тиля», рок-оперу «Фламандская легенда» (первоначальное либретто Юлия Кима, музыка Ромуальда Гринблата, затем был приглашён либреттист Юрий Димитрин). Премьера той рок-оперы состоялась в декабре 1978 года в Ленинграде. С ней выступал ансамбль «Поющие гитары» с Альбертом Асадулиным, исполнявшим партии Тиля.


Начало рок-оперы образца 1978 года о Тиле Уленшпигеле было такое. «Чиновник: «Запрещено!» Толпа: «Запрещено... Запрещено... Запрещено...» Всё, что за этим следует, доказывает, что запреты действуют не всегда («много отваги и длинные шпаги, // но зато руки коротки...»)
У Юлия Кима получилась пьеса в стихах, а у Геннадия Кононова скорее стихи-ассоциации. «Песенка Неле», «Жалоба Ламме», «Поединок», «Серенада», «Еда»... Есть даже стихотворение «Белый порошок» («Подружка, тёмное вино и белый порошок...»). Так что зигзаги рок-н-ролла вполне определённы.

Есть что-то существенное, что заставляет разных авторов, живущих в разных городах и странах, время от времени обращаться к легендарной фигуре бродяги-балагура Тиля Уленшпигеля.

Тиль - вольнодумец («Под рваным отца плащом // был мальчик дождём крещён. // Дорожный седой песок, // святая вода и соль. / И лужа - его купель, // и облако - колыбель»).

В России и тем более в СССР Тиля Уленшпигеля любили. И это была не казённая любовь. Ещё до революции - в 1916 году Вацлав Нижинский поставил балет «Тиль Уленшпигель» по симфонической поэме Рихарда Штрауса «Весёлые проделки Тиля Уленшпигеля».

Особенно популярен был Тиль в позднесоветское время. Появился балет «Легенда об Уленшпигеле» Евгения Глебова, опера Николая Каретникова «Тиль Уленшпигель», фильм «Легенда о Тиле» Александра Алова и Владимира Наумова...

Западная классика давала творческим людям дополнительную свободу. Цензору сложнее придраться. Вроде бы не о современности, а о далёкой стране. Расстояние до нас - тысячи километров и несколько веков.

Но средневековье - лишь предлог. Вот что написал Геннадий Кононов в «Тиле...»: «В плюмаже цветастом (ну вылитый панк!) // пьянчуга-барон восседал на кобыле, // покрытый бронёю, как натовский танк...». Поэт не стремился углубляться в прошлое. Наоборот, он обращался к настоящему. Панки, танки...

«Мы ж - сыты враньём, молитвами и водою...»

«Пришло время Уленшпигеля», - сказала на презентации сборника Людмила Исаева - составитель книги и автор предисловия и послесловия.

В узком смысле, пришло время издать восемнадцать отрывков о Тиле Уленшпигеле, датированных 1988 годом.

Но если взглянуть шире, то «время Уленшпигеля» - это время свободных людей. Во всяком случае, тех, для кого свобода не пустой звук. («Князь хлещет вино и жрёт каплунов. Нас надули. // Мы ружьём куём и льём бесполезные пули. // Пасутся стада. Растут неуклонно надои. // Мы ж - сыты враньём, молитвами и водою...»)

Кто насытился враньём, тот начинает искать выход. Ищет более разнообразную пищу. Часто это на самом деле не выход, а тупик, постоянный загул и навязчивая идея нарушать всяческие нормы. Но бывает и иначе.

В предисловии к книге «Тиль, или Мотивы Фландрии» говорится: «Оперы не получилось... Тексты не срослись в последовательно развивающееся драматическое действо - необходимое условие для оперного сценария». Зато получилось последовательно развивающееся действо - творчество Геннадия Кононова. Хотя прижизненных публикаций было немного. Да и те революцию в умах не произвели.

Рядом с новой книгой, изданной Пустошкинской типографией в 2017 году, в медиахолле лежали журналы и альманахи разных лет, в которых публиковались произведения Геннадия Кононова - прижизненные и посмертные. Журналы «Москва», «Юность», «День и ночь», «Склянка часу», «1-й Всероссийский литературный журнал», альманахи «Скобари», «Истоки», «Псковский литературно художественный журнал»... Я открыл апрельский номер «Юности» 1998 года. Рассказ Леонида Бородина, стихи Геннадия Кононова, публицистика Никиты Михалкова (кинорежиссёра), Валерия Шанцева (будущего губернатора Нижегородской области), Александра Дугина («евразийца», в 2016 году ставшего главным редактором телеканала «Царьград ТВ»)... Странный набор авторов. Но это почти неизбежная судьба автора, публикующегося в журналах и альманахах. Со всех сторон тебя окружают и давят чужие слова и чувства.

Полноценных книг у Геннадия Кононова при жизни не выходило, а лучшее, что было издано после смерти - по-прежнему книга «На Русских путях» (2009 год, псковское издательство «Логос», подготовлена Людмилой Исаевой и Вадимом Андреевым). А вот «Тиль, или Мотивы Фландрии» - это книга на любителя. Шрифт разных размеров, разные пробелы, спорные иллюстрации и бесспорно невысокое типографское качество печати (когда речь идёт о чёрно-белых иллюстрациях). Некоторые давние поклонники Геннадия Кононова новую книгу демонстративно не признали и вычеркнули её как несуществующую. Претензии их во многом справедливы, но ведь книга всё равно вышла. Её можно не только разглядывать, но и читать, в том числе и то, что раньше не издавалось. Кто-то откроет Геннадия Кононова только благодаря ей. Так что библиотекари в любом случае должны обратить на неё внимание, получить её, а потом, в случае необходимости, предоставить площадку для споров. В конце концов, книжное оформление - не единственное, что вызывает у читателей споры.

Довольно спорна мысль, высказанная Геннадием Кононовым: «Всё, что способствует творчеству, нравственно. И наоборот». Всё ли? Не так ли думали многие истинные и поддельные творцы, когда шли на компромиссы с совестью и с властью?  И вообще, что такое - творчество и насколько безграничны его размеры? Где оно заканчивается?
Так что полемика на эту тему неизбежна. И новая книга Геннадия Кононова - неплохой повод её продолжить.

«Поэт, говоривший о самом главном - о свободе». Это снова Людмила Исаева. И всё же, думаю, не свобода самое главное. Если даже не брать в расчёт совесть. Талант тоже важнее. Тех, кто от чего-то освободился (от предрассудков, от внутренней и внешней цензуры) немало. Но когда не хватает таланта, свобода оказывается бесполезной, а то и опасной.

Талант Геннадия Кононова позволял ему говорить в полный голос. Хотя его мало кто слышал. Но это уже свойство не автора, а читателей. К тому же у каждой эпохи своя акустика. Многое вроде бы звучит, но это сложно услышать. Так было когда-то. Так, хотя и при других обстоятельствах, есть и сейчас. Часто замечают не того, кто сочиняет талантливо, а у того, у кого глотка лужёная или связи прочные.

«Я открыл ад в провинциальных переулках»

Но имеется, как мне кажется, ещё одна причина, которая не сделала Геннадия Кононова знаменитым поэтом. «Я открыл ад в провинциальных переулках, - писал он. - Ад без Эвридики и других поэтических красот. И писал только о нём».

Многие ли готовы отправляться прямиком в ад? Тем более в ад без «красивостей». Это как смотреть качественные мрачные артхаусные фильмы - кино «для немногих».
«Всё написанное - в известном смысле вой, - объяснял Геннадий Кононов. - Творческий акт служит анестезией и освобождает душу для последующего страдания». Многие читатели, естественно, предпочитают страданию что-то более лёгкое. А им говорят: «Давит танк виноградники. // Жадно горит сарай. // Маршируют контрактники в светлый, прохладный рай».

Даже когда Геннадий Кононов писал о рае, у него получался ад. Но это совсем не тот ад, который принято рифмовать с садом. Его ад рифмуется с клоунадой. Безжалостной клоунадой. На обложке новой книги Геннадия Кононова изобразили в шутовском обличье. Имя напечатано белым шрифтом, фамилия чёрным. В этом аду пахнет не серой, а тем, чем обычно воняет в провинциальных переулках.

Это как в авторском сборнике «Издранное» Геннадия Кононова: «Льётся медленный дождь, начиная с шести, // и никто не спешит с возвращением долга. // Не успеешь и рюмку ко рту поднести, // как трезвеешь мгновенно, всерьёз и надолго...» Стихотворение заканчивается так: «...а метафоры я нахожу на помойке».

В «Сонете» Геннадия Кононова (это часть «Тиля...») - «страна веселья» с сытым и пьяным застольем: «А за окошком черно и голо, // туманы, слякоть, доносы, голод, // и возле храма, в тени креста // всё ярче, жарче костры полыхают...»

Рок-оперы не получилось, но песни на стихи Геннадий Кононова всё равно звучат. С каждым годом их становится всё больше.  На презентации их исполнял не только Вадим Андреев (именно с ним в восьмидесятые годы замысливалась рок-опера о Тиле), но и другие. Андрей Васильев, например («Вот сентябрь. На закате заплачет стекло...»). Оказывается, люди продолжают открывать стихи Геннадия Кононова. Не только молодёжь.

В новой книге 146 страниц. Так что в неё вошли не только восемнадцать отрывков о Тиле, но и стихи, известные по предыдущим публикациям. Расположенные в другом порядке, они уже читаются немного иначе. Бросается в глаза, что то и дело возникает тема войны («Покуда в замках загнивают нравы // и детям снятся ужасы войны, // шиповник осыпается на травы, // и греются на солнце валуны»).

Война - это не только боевые действия, но и состояние общества. Нездоровая необходимость во врагах. Чтобы увидеть и почувствовать это, не обязательно отправляться на какую-нибудь далёкую войну - туда, где «давит танк виноградники».
Достаточно пройтись по тёмным провинциальным переулкам.

95.

ПЕГАС НА КОНЮШНЕ
(«Псковская губерния», 2018 г.)

Тому, кто хочет пощады, книги Геннадия Кононова лучше не открывать

«В коридорах  случайные  встречи, Пегас на конюшне,
а за окнами падают белые Божьи цветы».
Геннадий Кононов.

В псковской библиотеке на улице Конной 30 сентября 2018 года - в день рождения поэта Геннадия Кононова - устроили «поэтический нон-стоп «Кононов на Конной». 59 лет - 59 минут. Минуты шли. Стихи звучали. Люди, пришедшие в библиотеку, сели в круг и по очереди читали стихотворения на выбор. На журнальном столике разложили фотографии, книги, альманахи, журналы и газеты... Здесь же лежала школьная тетрадка в линейку - с чистовиками стихотворений Кононова, аккуратно переписанными его рукой.

«Здравствуй, Муза. Мы рады. Снимай свою шкурку»

Лет десять назад в этом же зале тоже читали стихи Геннадия Кононова и говорили о нём. «Он был явлением чрезвычайным», - сказал тогда Валентин Курбатов. В тот раз я продолжил эту мысль: да, чрезвычайным, но не полномочным. Полномочия были (и есть) у тех, от кого зависят публикации. А они от стихов Геннадий Кононова в восторг, судя по всему, в большинстве своем прийти просто не способны.


В прошлый раз Валентин Курбатов вспоминал, как в «Молодой гвардии» главный редактор отнёсся к стихам Геннадия Кононова с брезгливостью. И всё же при жизни Геннадия Кононова стихи его иногда публиковались. Не в книгах, но в журналах и газетах. А когда его не стало (в 2004 году), то начали издаваться и книги. Стало окончательно понятно, что то полуподполье, в котором творил поэт, было значительно благоприятнее для его стихов, чем официальная трибуна. Благоприятнее для стихов, а не для человека. Наверное, Геннадию Кононову хотелось подержать в руках хорошо изданную книгу своих стихов. Многочисленные читатели ему бы тоже не помешали. Но зато не надо было ориентироваться на консервативную  официальную писательскую организацию. Не надо было встраиваться в «литературный процесс».

Благодаря родным и друзьям Геннадия Кононова за прошедшие четырнадцать лет этот поэт стал, наверное, одним из самых известных псковских авторов. Посмертно. Звучат песни на его стихи, издаются книги, регулярно проводятся вечера. Для псковских студентов, интересующихся поэзией, он уже почти классик.

Чем же смущал литературных функционеров прошлого Геннадий Кононов? Тем же, чем смущает сейчас. Какой-то подчёркнутой непочтительностью к окружающему миру.

Всё-таки, в провинциальном Пскове поэтический канон включает в себя неизменные темы: неизбежная пейзажная лирика «под Есенина», упоминание княгини Ольги, Псковского кремля и тому подобное. Чем дальше, тем явственнее в стихах вырисовываются православие, самодержавие и народность. Приветствуется воинственная серьёзность, если не сказать угрюмость. Или, наоборот, безудержная бравурность и восхищение окружающим миром.

А тут появляется какой-то Геннадий Кононов с его сарказмом: «Если честно, сгорают быстрее окурка // Наши дни - хоть изящней писать про свечу... // Здравствуй, Муза. Мы рады. Снимай свою шкурку. // Если ты разучилась краснеть - научу».


Пока другие строчили про свечу, он брал в оборот никому не нужный погасший окурок. Играл на понижение. Подтрунивал над Музой. А заодно и над собой (с самоиронией у многих местных литераторов совсем плохо).

«С духом времени наше искусство несходно...»

Впрочем, есть люди, первоначально очарованные поэзий Кононова, но потом от неё отвернувшиеся. Им показалось, что такая поэзия не возвышает, а унижает. Возьмите хотя бы строки, прозвучавшие 30 сентября в псковской библиотеке: «С духом времени наше искусство несходно. // Песнь поэта бесплатно летит к облакам. // Дух же дышит, где хочет, и вот принародно // Музы ходят по льду, по коврам, по рукам».

Можно, конечно, обижаться или возмущаться. Как?! Муза идёт по рукам! Но ведь идёт же. Примеров сколько угодно.

Тема продажности таланта у Кононова возникает часто: «Строить  замки  воздушные поздно и, в общем, не нужно - // все построены, проданы,  куплены и обжиты. // В коридорах  случайные  встречи, Пегас на конюшне, // а за окнами падают белые Божьи цветы».

Здесь ирония на глазах сменяется горечью, а потом и умиротворяющей печалью. Под маской циника проявляются совсем другие черты.

Важно понимать, что как поэт Геннадий Кононов сочинял в переходную эпоху. Развал одного государства. Мучительное строительство другого. Надежды быстро сменялись разочарованиями. То уродливое, что расцвело сегодня, давало знать уже в те годы. Идеалы обменивались по заниженному курсу.


Поэтому он пишет: «Мы такими уродились, нам в любой среде неплохо. // Уж не знаю, как другие - я прижился б и в аду... // В тридевятом государстве в непонятную эпоху // пахнет приторно-румяным спелым яблочком в саду».

Поэт Артём Тасалов 30 сентября, прежде чем прочесть стихи Геннадия Кононова, сказал: «Это поразительное явление. Я не знаю другого такого поэта, такого прямого взгляда на жизнь... Настолько трезвый взгляд у него был, настолько беспощадный».

И эта беспощадность - ещё одна причина, которая отталкивала неподготовленного читателя. Казалось, что так нельзя. Возникало желание не вытаскивать боль наружу, а заглушать её усыпляющей бесконфликтной лирикой.

Действительно, тому, кто хочет пощады, книги Геннадия Кононова лучше не открывать. «Как прекрасна здесь природа! Сколь духовны наслажденья! // Танки наши очень быстры, духовых мажорна медь. // В тридевятом государстве всяк умрёт за убежденья, // и поэтому давно уж мне не хочется хотеть».

Или вот ещё. Написано почти тридцать лет назад: «Взгляните: мажорный,  как песни Кобзона, // российский  триколер трепещет над зоной, // купается  в луже нагая луна, // черемуха к ночи в лоскутья пьяна». Тоже своего рода пейзажная лирика, но взгляд искоса. А дальше снова о продажности: «Кто  больше? Все  продано. Кто перекупит? // То, что  наступило, уже не отступит. // Приколоты  ценники, хлопнул капкан, // и катится, катится к краю стакан».

Но если бы Кононов только насмехался и иронизировал, то вряд ли бы его теперь вспоминали часто. Пересмешников, циников и скептиков сегодня и без того так много, как не было, наверное, никогда.

...Я был воином духа, со славою путал позор,
я в Аид, как в театр, контрамарку имел. Без билета
я рыбачил на Стиксе - меня прозевал рыбнадзор.
Заплывал за буйки, за щекой согревая монету.
И, когда я в бессонном киоске куплю, наконец,
поллитровку вина из плодов Гефсиманского сада,
девять стертых монет - мою сдачу - швырнет продавец...

И звенят медяки совершенного Дантова ада.

После таких слов на вопросы, которые задают его недоброжелатели («настоящая ли это боль?» «настоящий ли талант?»), ответы находятся быстро.


В следующем году, если традиция продолжится, читать стихи Кононова в псковской библиотеке беспрерывно будут читать уже не 59 минут а 60. «Мой грядущий биограф, стихов изучив материал, // не найдет чувства меры, которое я потерял, // как терялись монеты, минуты, ключи и часы... //Может, врал календарь. Может, я. Может, сами Весы».

Возможно, грядущий биограф учится сейчас в псковском университете и перечитывает время от времени его безжалостные стихи. А Кононов ему нравится как раз за то, что тот однажды потерял чувство меры.

 96.

«ВЫ О СВОБОДЕ ЗНАЕТЕ ИЗ КНИГ...»
(«Городская среда». 2019 г.)

На этот раз в разговоре о поэте Геннадии Кононове выбор пал на многогранное понятие «свобода». «Мир, просторный и свободный. // Вермут, осы, // слезы, крик гусей  холодный, // омут - осень». Кононов родился шестьдесят лет назад, а умер в 2004 году./.../

97.

СВОБОДА СЛОВ
(«Псковская губерния», 2019 г.)

Новая книга Кононова похожа на тетрадку, а в ней - беспокойная свобода и приснившийся покой

При жизни поэт Геннадий Кононов не смог издать ни одной своей книги. Выходили лишь отдельные стихи или подборки стихов - в газетах, журналах, альманахах. «Псковские писатели читали стихи Геннадия Кононова с отвращением», - как выразился на одной из литературных встреч критик Валентин Курбатов. Сам он такого отвращения не испытывал и пытался «протолкнуть» стихи поэта, жившего в Пыталово. Что-то опубликовать удалось. Малую часть. Но в июне 2004 года Геннадия Кононова не стало. Книги Кононова стали выходить уже после его смерти. Самая большая - «На русских путях» - открывалась предисловием Валентина Курбатова. Там было сказано: «Я понимал, что Геннадий большой поэт, но не умел по-настоящему вступиться за него... Не нашёл слов».

«Вы  о  свободе  знаете  из  книг»

Слова о творчестве Геннадия Кононова, действительно, надо подбирать долго и осторожно. Его стихи тревожат, смущают, кое-кого даже стращают или отвращают. Но, как показало время, они не забываются. Чем темнее их содержание, тем заметнее вспышки света. Озарения. Кто-нибудь эти стихи непременно открывает в первый раз и удивляется. Кто-то открывает их в очередной раз и тоже удивляется.


30 сентября 2019 года Геннадию Кононову исполнилось бы 60 лет. Накануне юбилея узкий круг интересующихся творчеством Кононова (из Пскова, Пыталово, Тарту) собрался в псковской Центральной городской библиотеке на Конной. В прошлом году похожая встреча там уже состоялась. Рассказ о той встрече заканчивался словами: «В следующем году, если традиция продолжится, стихи Кононова в псковской библиотеке беспрерывно будут читать уже не 59 минут, а 60». Традиция продолжилась. Но поэтическая акция «Кононов на Конной» в запланированные шестьдесят минут не уложилась.

«Псковская губерния» о Кононове писала много раз. Но всегда есть о чём ещё рассказать. Тем более что к шестидесятилетию поэта его друзья подготовили новую книгу под названием «Издранное». Причём это единственный изданный сборник, который Геннадий Кононов составил ещё при жизни. 136 страниц. Издранное, выстраданное, выстроенное в определённом порядке и, наконец, изданное небольшим тиражом на деньги полутора десятков человек.

В читальном зале на экране демонстрировались редкие кадры 2000 и 1998 годов: Геннадий Кононов читает свои стихи. А в 2019 году в зале псковской библиотеки читали и комментировали поэтические строки те, для кого стихи Кононова - не пустой звук.
Помнится, на одной из предыдущих встреч, посвящённых Кононову, было сказано: «Поэт, говоривший о самом главном - о свободе». Что ж, в книге «Издранное» (московское издательство «Пальмир», дизайн Ильи Сёмина) Кононов  свободу упоминает постоянно. Например, так:  «Нам  только  не  по  климату  свобода, // и корчится  под  танками  земля...»

Если верить Генриху ГейнеРобеспьер говорил: «Я раб свободы». Этот француз любил громкие и двусмысленные фразы. В жизни рабов свободы и рабов несвободы встречается примерно равное количество. Те и другие - всё равно рабы. И дело здесь не в климате, а в нежелании взвалить на себя ответственность, отвечая за свои слова и дела.

В русской литературе тема свободы - сквозная. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Булгаков... У каждого был свой взгляд на свободу.

В «Братьях Карамазовых» Достоевский рассказывал о святых старцах, которые берут «вашу душу, вашу волю в свою душу и в свою волю». То есть, объяснял автор, вы передаёте душу и волю другому - в полное послушание. Это послушание должно привести к «совершенной свободе...свободе от самого себя». Такое самопожертвование касается не только тех, кто сдаётся на милость «святым старцам». То же самое делает тот, кто делегирует свою свободу государству, а точнее - чиновникам. Это тоже своего рода послушание. А заодно и проклятие.

Кононов учился на филологическом факультете, преподавал литературу и человеком был, безусловно, книжным. И поэтому умел отличать книжную свободу от свободы, которая не влезет ни под одну обложку. Свободу, которую не передашь ни одному старцу, ни одному государству.

Орут  коты,  в  окне  клубится  мрак,  но  ветхая  тетрадка  под  рукою.
Судьба  не  черновик,  и  всякий  шаг  лишает  нас  свободы  и  покоя.
Вы  о  свободе  знаете  из  книг.  Меж  тем,  едва  услышав  отзвук  зова,
иллюзии  беспечный  ученик  неточное  зачеркивает  слово.
Раб  ослепленный  Царства  не  узрит,  но  нет  преград  нагим  глазам  поэта,
и жизнь его, как рукопись, горит, исполнена огня, теней и лета.

Новая книга Кононова тоже похожа на тетрадку. На общую тетрадь. А в ней - беспокойная свобода и приснившийся покой. 

«Лишь  в  сердце  небеса  свободные  цветут»

У Кононова в сборнике «Издранное» свобода находится там, где бренные тела - только помеха: «Груз  кармы  на  весах, // а  свет  совсем  не  тут. // Лишь в сердце  небеса // свободные цветут». Свобода связана с чувствами, а не с мыслями. Она отделена от тела. «Ты  жизнью  опять  заболел. // Как  продвинешься - станешь  свободней».


Но лирический герой, похоже, склонен оценивать пространство свободы не без иронии.

Созревший вечер ветренен и сыр.
Держа в руках неволю и свободу,
гулять в акмэ, любить одну природу,
сменив вино на творог и кефир...

Акмэ это ведь не только высшая степень творчества, но и высшая степень заболевания.
В какой-то момент свобода остаётся где-то далеко позади. Как было сказано, «всякий шаг лишает нас свободы и покоя». Чем больше сделано шагов, тем меньше остаётся свободы.

Во время воскресной встречи в библиотеке разговор зашёл о том, как Геннадий Кононов как автор временами сознательно примерял шутовскую маску. Можно сказать, вживался в роль эдакого «клоуна Духа и свободы». В таком клоунском, вернее в шутовском литературном обличье легче говорить горькие истины. Они кажутся чуть менее горькими.

И вот уже ехидно, по-клоунски, со страниц «Издранного» нам подмигивает полномочный представитель Феба - покровителя и предводителя искусств: «Питомец Феба, клоун Духа  и свободы, // возница-возраст все натягивает вожжи. // Над чем смеялись мы с тобой в  былые оды, // тому по-рабски служим в сорок или позже».

Феб в мифологии помимо прочего ещё и врачеватель. Он способен если не вылечить, то хотя бы на время заглушить боль.

«Мне  казалось,  свободных  возможностей - прорва, // чтоб  исследовать  мрак  в  ожидании знака, // а любовь в зеркала погружалась, как в прорубь, // и в зрачках её  грызлось зверьё Зодиака».

Время упущенных возможностей никогда не заканчивается. Но заканчивается жизнь отдельного человека, отдельной страны, отдельной эпохи.
Лирический герой Кононова говорит: «Я  свободен  вполне в холодке синевы  предосенней». Здесь нет сарказма.  Зато есть сожаление о навек утраченном. От свободы веет живительной прохладой. Но она незаметно может смениться замогильным холодом.

Он - из Божьих детей, из свободных зверей.
Прохлаждаясь под ливнем, спасаясь от стужи,
он проходит, смеясь, мимо храмов, по лужам,
не входя внутрь оград и не чтя алтарей.
На  неторных  путях  завывает  борей...

Груз слов давит. Рабы Божьи и свободные звери с недоумением взирают друг на друга. Внутри одного тела им становится тесно.
«Тихий вечер вечен. // Скоро  я  стану совсем свободен от речи».
В какой-то момент речь заканчивается, а стихи остаются.

98.

БУДЬ С НЕЙ НЕЖЕН
(«Городская среда», 2020 г.)

Понятие «элегия» даже для поэтов столетней давности было чем-то допотопным. Его, конечно, употребляли, но с долей иронии. В этом был какой-то дополнительный смысл. В ХХ и уж тем более в ХХI веке элегия значит совсем не то, что когда-то вкладывали в неё Гай Корнелий Галл, Проперций или Тибулл.

«Увы, он не запечатлел катарсис в стихах»

27 сентября 2020 года - незадолго до дня рождения поэта Геннадия Кононова и в память о нём - в Центральной городской библиотеке прошла очередная литературная акция «Кононов на Конной». Несколько человек, рассевшись в круг в читальном зале и соблюдая «социальную дистанцию», читали не просто стихи Кононова, а его элегии, в основном «Нечерноземные элегии».  Собственно стихов на этот раз прозвучало не так много.

Геннадий Кононов был явно не из тех авторов, кто подстраивался под поэтов прошлого, стилизуя свои стихи. И если он называл свои отдельные стихи элегиями, то не для того чтобы кому-то подражать и даже не для того, чтобы кого-то пародировать.

Если говорить совсем просто, то элегия - это любовный плач. Поэт страдает и не думает это скрывать. Наоборот, он это подчёркивает. Это стихи о важных утратах. Было, но прошло. Или проходит. В этом сущность элегий. А дальше начинается поэзия. Страдания могут быть поверхностны, а могут возвышать...

Поэт Артём Тасалов перед своим выступлением в псковской библиотеке извинился. «До сих пор я был очень комплементарен к этому поэту, - сказал он о Геннадии Кононове. - Я его и сейчас так же ценю, как и раньше. Но конкретно по этой подборке скажу следующее: он не смог и не захотел оторвать свой взгляд от негативных проявлений провинциальной жизни».

Чуть позднее Артём Тасалов приведёт серию цитат из кононовских элегий, призванных доказать, насколько Кононов погряз в чернухе. Попал в плен и не смог вырваться.

По мнению Артёма Тасалова, «если ужас провинциальной жизни девяностых годов это крест, то он (Кононов - Авт.) намертво оказался прибит к этому ужасному кресту. Он не захотел или не смог, или то и другое, осознать тот факт, что в любое время в любом месте, по словам Бёме, ворота неба широко открыты. Он не смог или не захотел увидеть безоблачного неба, великолепных деревьев и цветов за маской провинциального идиотизма. Он увидел, но не показал человеческого лика который суть образ Божий во все времена на любом месте ... Увы, он не запечатлел катарсис в стихах».

Видимо, Артём Тасалов имел в виду труд немецкого средневекового мистика Якоба Бёме «Аврора, или Утренняя заря в восхождении, или...». Между прочим, в этом труде теософа и сапожника Бёме сказано: «Такое познание я усматриваю не плотскими очами, а теми очами, в  которых рождается жизнь во мне: на этом-то престоле открыты мне врата неба и ада, и новый человек созерцает посреди звездного рождения, и пред ним раскрыты внутренние и самые внешние врата».

Итак, врат несколько и они открыты. Кто-то сосредотачивается на чём-то одном, а кто-то успевает заглянуть в разные места.

Минут через двадцать, выслушав некоторые элегии Геннадия Кононова в исполнении Вадима АндрееваОльги Пятковской и других, Тасалов немного смягчился. Взглянул на те же самые стихи с другой позиции, подумав, не слишком ли он был категоричен?

«В безумном человеческом распаде» 

Вообще-то, похожие претензии к Геннадию Кононову предъявляют не только из-за цикла «Нечернозёмные элегии». Кононов вообще может восприниматься как поэт «тёмный». Он умел в стихах язвить, саркастически улыбаться, а то и клеймить. 

Над  скушной толпой - иероглифы «Рыба» и «Мясо».
Листок календарный последний оторван, как чек.
Чуть тлеет Россия. Преступный кончается век.
Обломки души на промерзшем асфальте дымятся...

Картина предстаёт явно не идиллическая. «Какой-то маньяк указует холодным перстом в опухшее небо...», «пряник разрезанный с сахарной надписью «Русь» детишки грызут на занюханном этом вокзале...» Но девяностые ли это годы? Провинция ли? Разве это только картина тридцатилетней давности? Разве она характерна только для глухих углов?

Кому-то покажется, что Кононов к своей Родине безжалостен. Это было бы так, если бы перед нами лежала банальная газетная статья с сухим  описанием неприкаянных мест. Но это поэзия, в которой чувствуется боль.

Но что это за боль?  

Сами названия элегий говорят за себя. В их названиях и в них самих есть «распад», «уход», «озноб»... Элегии Кононова «холодные», «мокрые»...

Тёплые крылья в ящиках скворешен,
клоп по иконе, милостивый Бог...
Это Россия. Боже, будь к ней нежен.
Чистая рубаха, смертный холодок...

Ужас отлично сочетается с нежностью, а любовь с ненавистью. К тому же Кононов никого не обвиняет и себя от России, в том числе и от провинциальной, не отделяет. Здесь он скорее сдержан и балансирует на грани.

Очерчен старый сад колючим рубежом,
он злобно ощетинился, как зона.
Фланелевый закат в окошке отражен
и светится вечернею иконой.

Россия, какой её увидел и почувствовал Геннадий Кононов, - это страна, в которой колючая проволока и иконопись прекрасно совмещаются. Да что там говорить, они друг без друга не существуют. «Брось, Боже, во тьму мне окошка чинарик: так страшно блуждать по сугробам и льдам...» Блудный сын постоянно напоминает, что не забыл о свете и напряжённо стремится к нему. Ищет. Буквально пробивается - сквозь ужас, боль, тот самый провинциальный идиотизм. И через столичный идиотизм тоже.

На русских путях легко спутать источники света и заблудиться.

«Что кривить душой? В безумном человеческом распаде  // мне, как вам, порой охота зацепиться на краю...»

Стихи Кононова - о распаде и о том, как люди цепляются за жизнь, чтобы не исчезнуть совсем. Идут, прямо-таки рвутся к краю, но в последний момент их что-то останавливает. Бездна их всё же пугает.

Край это совсем не рай, хотя звучит похоже.

К элегиям в ХХ веке в России обращались многие.  Их до сих пор сочиняют.

У Сергея Гандлевского есть «Элегия» с эпиграфом из Мандельштама: «Мне холодно. Прозрачная весна...» Элегии Кононова тоже содержат и холод, и прозрачность. Одно без другого, может быть, трудно представить.

Гандлевский в «Элегии» в 1985 году пишет:

Апреля цирковая музыка -
Трамваи, саксофон, вороны -
Накроет кладбище Миусское
Запанибрата с похоронной.

Был или нет я здесь по случаю,
Рифмуя на живую нитку?
И вот доселе сердце мучаю,
Все пригодилось недобитку.

Похоронная тематика у Кононова не менее важна:

На окраинах кладбища.
                        Пыль. Жестяные венки. Мрамор. Тени. Ограды.
Тяготит притяженье Земли.
                              Притяжение ада.
Тупики.
         Да поля. Да канава. Лопухи да крапива
на тысячи миль.
Пыль.

Разумеется, проще было бы закрыть на весь этот ужас глаза. Заявить, дескать, что есть притяжение Неба, а притяжение Земли - это что-то за пределами поэзии. Собственно, этим путём многие поэты следуют. От этого стихи получаются плоскими, приторными... Они вроде бы призваны вызывать умиление, но чаще вызывают зевоту. У Кононова всё иначе:

Ветер как спирт обжигает, скуля.
Время на шее - тугая  петля.
Ваня лежит на печи.
Дом и хозяйство уйти не велят
в полные тайного света поля,
в сумерки света мочи...

Петля времени затягивается. Палач - в пределах видимости. Откуда такое настроение? Самый простой ответ: Кононов тяжело болел. Но мы знаем случаи, когда больные люди, наоборот,  предпочитали писать о чём-то светлом. Наверное, об этом
катарсисе Артём Тасалов и говорил.  Подобного восхищения у Кононова действительно нет.

Мрачное настроение в стихах у Кононова возникает рано - ещё в восьмидесятые годы. Его товарищ и соавтор Вадим Андреев рассказал, что в жизни Геннадий Кононов был жизнерадостен и вовсе не производил впечатление мизантропа.

И это снова повод поговорить о природе творчества. Получается, что Кононов весело, обернувшись в простыню, из студенческой общаги на Карла Маркса бежал купаться на реку Пскову, а потом, вернувшись, сочинял что-нибудь мрачное?  Что ж, в этом нет противоречия. И притворства тоже нет. Просто настоящий автор (графоманы не в счёт) в своих сочинениях вольно или невольно заглядывает глубже, чем в обычных разговорах. Не то чтобы он в быту притворяется. Просто невозможно двадцать четыре часа в сутки выворачивать себя наизнанку. Это слишком болезненно.

Наверное, тяжёлая болезнь, окончательно настигшая Геннадия Кононова, когда ему было едва за сорок, сыграла свою роль. Но это, можно предположить, была не решающая причина.

Нету места сухого на круглой земле.
Обручальные кольца ржавеют в столе,
отсырели сберкнижек страницы,
и плюются телами
больницы...

Сырость от слёз, от пота, от крови... Сырость развели. Извести её силы нет. В одной из элегий (той самой, что понравилась Тасалову) Кононов написал:

Немало попутчиков было веселых,
Но с каждой верстой отставал я на шаг -
И вот в одиночестве пройден проселок.
Свернуть еще можно, вернуться - никак.

Веселье - для попутчиков. Они - успешны, они «встроились в жизнь», они «нашли себя», вырвались вперёд. А наш лирический герой - аутсайдер. С каждой новой верстой его одиночество становится всё очевиднее.

Не стоит забывать, что стихи Кононов публиковал редко, и не одной нормальной книги при жизни издано не было.  Более того, до сих пор некоторые «специалисты по литературе» сомневаются - есть ли что в его стихах? Они рассуждают примерно так, как это делали четверть века назад руководители псковского отделения Союза писателей России.  Это те самые официальные  «совписы», умевшие делать литературную карьеру. Кононов, несмотря на некоторые полезные знакомства (например, с Валентином Курбатовым) литературной карьеры сделать не сумел (если бы очень стремился, то сделал бы).

Ольга Пятковская, хорошо знавшая Геннадия Кононова по пыталовскому периоду жизни, рассказала, что у Кононова не было ощущения, что он живёт в какой-то дыре.  Во всяком случае, внешне это не выражалось. Были встречи, были выступления...  Но здесь даже воспоминания не нужны. Достаточно стихов. В них Кононов, несмотря на то, что там он мог выглядеть как аутсайдер, ущербным не выглядит. Скорее, он выглядит сильным - настолько, чтобы произнести что-нибудь об окружающих вроде:

Послушай, им здесь жить и здесь околевать,
и наплевать на все иные мненья.
И будет человек с крыльца в зарю блевать,
остановив столетье на мгновенье.

Если не придираться к рифме «околевать/ блевать», то блюющий на зарю земляк - сильный образ. Когда одновременно отворены настежь ворота в ад и в рай - образуется сквозняк. 

Александр Введенский за год до своей гибели написал «Элегию» (1940 год), строки из которой можно выбрать эпиграфом к элегиям Кононова:

Нам восхищенье неизвестно,
нам туго, пасмурно и тесно,
мы друга предаем бесчестно
и Бог нам не владыка.
Цветок несчастья мы взрастили,
мы нас самим себе простили,
нам, тем кто как зола остыли,
милей орла гвоздика.

Введенский пишет о чём-то безбожном, рукотворном и закономерном. Не о несчастном случае, произошедшим с Россией, а о неизбежном. Могло ли произойти что-то другое?

Я с завистью гляжу на зверя,
ни мыслям, ни делам не веря,
умов произошла потеря,
бороться нет причины.
Мы все воспримем как паденье,
и день и тень и сновиденье,
и даже музыки гуденье
не избежит пучины.

Обэриут - большой специалист по зауми, абсурду и бессмыслице - Введенский в своей поздней элегии учитывал свой опыт «отсидки». Он уже знал, каким бывает ад.

В морском прибое беспокойном,
в песке пустынном и нестройном
и в женском теле непристойном
отрады не нашли мы.
Беспечную забыли трезвость,
воспели смерть, воспели мерзость,
воспоминанье мним как дерзость,
за то мы и палимы...

Это жалоба (плачь) в то же самое время и явка с повинной. Но не в НКВД, а туда, куда открыты врата.

Элегии Кононова наследуют элегии Введенского.  Только сарказма больше. И здесь важно обратить внимание на ещё одну тему. Первоначально в элегиях обычно не только причитали и жаловались,  но и славословили.  Геннадий Кононов исходную форму тоже соблюдает - но с оговорками:

Как прекрасна здесь природа! Сколь духовны наслажденья!
Танки наши очень быстры, духовых мажорна медь.
В тридевятом государстве всяк умрёт за убежденья,
и поэтому давно уж мне не хочется хотеть.

Кононов, живя на окраине империи, о государстве не забывал. Он видел, что вокруг «краснознамённо и казённо». Радости от этого он явно не испытывал. И это ещё одна причина, почему «совписы» его недолюбливали . Они не видели в нём патриота. Мажорной меди духовых Кононов предпочитал другие звуки - включая звуки расстроенной гитары. Казённая красота и казённая любовь были достойны только осмеяния, а то и этого недостойны.

«Это Россия. Боже, будь к ней нежен». Нежности не хватает, а не бурной непристойной публичной «любви».

Тяжелобольной нуждается не в оглушительных  мажорных духовых, а в чём-то более тихом и целительном. Но для этого надо резко снизить уровень «краснознамённости» и «казённости».

В противном случае, нечернозём накроет с головой.

 

Продолжение следует.

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий