Формула любви и смерти. III

Сэлинджер(Продолжение. Начало в № 577-578). Началась публикация сборника «Формула любви и смерти». В основном, это статьи, опубликованные в связи со смертью авторов или в связи с юбилеями. Борис Пастернак, Пётр Вайль, Лев Лосев, Глеб Горбовский, Андрей Ширяев, Евгений Евтушенко, Василий Аксёнов, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский... В этом номере Владимир Дудинцев, Фазиль Искандер, Умберто Эко, Джером Дэвид Сэлинджер, Михаил Жванецкий, Семён Гейченко...

 

12.

ЧЕЛОВЕК-НЕВИДИМКА
(«Городская среда», 2010 г.)

Джером Дэвид Сэлинджер - почти идеальный писатель. Последние полвека его почти никто не видел. Он был бы совсем идеален, если бы его вообще никто никогда не видел.

Писатель - не совсем человек. Ему не нужны накачанные мускулы, голосовые связки и сногсшибательная внешность. Ему может помешать крепкое здоровье и благополучная семья. Есть слепоглухонемые писатели, которые пишут ярче, чем абсолютно здоровые преуспевающие лауреаты с острым зрением и абсолютным слухом.

То, что кому-то другому может принести очевидный вред, для писателя, возможно, станет невероятной удачей.

Писателю не повредит, если он немного посидит на электрическом стуле. Неплохо бы ненадолго попасть в плен к врагам или в сумасшедший дом.

Общение с писателями на творческих встречах - очень странная вещь. Чем лучше писатель, тем бледнее он выглядит на фоне своих книг. А вот после смерти любой автор, даже самый ничтожный, становится лучше. При жизни писатель ещё мог бы сделать какую-нибудь глупость, брякнуть что-нибудь лишнее, попасть в чьи-нибудь тесные объятия и задохнуться... А после смерти остаётся только чистая литература.

Каждый только что умерший писатель - снова дебютант.

28 января 2010 года не стало Сэлинджера. Но от нашей жизни он ушёл намного раньше и, значит, стёр грань между своей жизнью и смертью.

Он давно оставил нас один на один со своими книгами. У читателей было время понять - что же это за книги.

Сэлинждера принято считать бунтарём. Его почитателями были Джон Хинкли (ранивший  Рональда Рейгана) и Марк Чепмэн, убивший Джона Леннона. Эти ничтожные стрелки думали, что они действительно что-то поняли в романе Catcher in the Rye. Но ничего они не поняли - также как и многие другие, к счастью, никого не убившие.

Сэлинджер, принимавший участие в кровавой Арденской битве и освобождавший узников нацистских концентрационных лагерей, хорошо знал цену жизни. И цену слову он тоже знал. Поэтому, видимо, и перестал издавать новые книги. Чувствовал, что стал невероятно популярен, но понимают его не так, как надо.

Сэлинджер в своих книгах не бунтует, а очищает окружающее пространство от фальши. И это не одно и то же.

Он очищает, я фальши становится всё больше.

Сэлинджер и его герои чувствовали фальшь там, где другие её не замечали. Некто Стэдлейтер из Catcher in the Rye выглядел всегда отлично, любил наводить красоту, но брился бритвой, «ржавой, как чёрт». Но самому известному герою Сэлинджера Холдену Колфилду, который это заметил, всегда был важен не столько конечный результат, а то, какими средствами он получен.

Если ты бреешься бритвой, которая вся в волосах и на ней - засохшая пена, то твой опрятный вид ничего не значит. Цель не оправдывает средства. Ты думаешь, что твоё лицо гладко выбрито? Приглядись внимательнее, и ты увидишь грязную бороду, от которой несёт кислой капустой.

Сэлинждер видел то, что большинство не замечало. Его считали молодым бунтарём, а он уже в 38 лет стал мудрым 91-летним стариком. И оставался в таком возрасте до самой смерти.

Когда Марк Чепмэн застрелил Джона Леннона, то сел на ступени, открыл роман Сэлинджера и стал читать. Он мог бы открыть страницу, на которой было написано: «Он был такой умный, весёлый. Понимаете, меня злость берёт, когда таких убивают, - таких умных, весёлых...»

Вот она, настоящая фальшь. Тебе показывают одно, а видишь ты другое. И чтобы тебе ни написали - ты поймёшь не так или не совсем так. И ничего с этим не поделать.

Холден Колфилд жалел Меркуцио намного больше, чем Ромео. Ромео и Джульетта погибли по своей вине, а Меркуцио - ни за что.

И у самого Сэлинджера тоже всегда был особый взгляд на окружающих его людей - выдуманных и живых. Он всегда больше жалел не тех, кого принято.

Сэлинджер объяснил в последних строках свой главной книги, почему он перестанет разговаривать с читателями. Объяснение было в форме совета:

«Жаль, что я об этом разболтал. Знаю только, что мне как-то не хватает тех, о ком я рассказывал... И вы лучше тоже никому ничего не рассказывайте. А то расскажите про всех - и вам без них станет скучно».

Представляете, о скольких людях за полвека промолчал Джером Сэлинджер. И это означает, что ему до последнего дня жилось совсем не скучно.

13.

НЕСКОЛЬКО ЖИЗНЕЙ УМБЕРТО ЭКО
(«Городская среда», 2016 г.)

В 2008 году, после прочтения книги «Картонки Минервы», я задался вопросом: что думал по поводу сериала «Улица разбитых фонарей» Александр Солженицын? Кто из героев ему нравился больше всего?

Тогда же я признал, что - да, вопросы получились диковатые, но возникли они неспроста. Об отношении Солженицына к «ментам» мы не знаем ничего, но зато знаем, что думает по поводу полицейского сериала об инспекторе Деррике Умберто Эко.

У Умберто Эко было несколько жизней. Одна - жизнь учёного со всеми особенностями западноевропейского учёного послевоенной поры - с левацкими убеждениями и тому подобным. Вторая жизнь - жизнь популярного романиста, чьи романы экранизируются, и чьи книги становятся не только популярными, но и модными, культовыми.

Но был ещё и Эко-публицист - с газетными и журнальными колонками, переполненными юмором (его произведения вообще переполнены юмором, о чём многие читатели даже не подозревают, воспринимая всё всерьёз). В России и тем более в СССР об этом знали меньше всего. Но именно Умберто Эко-публицист сегодня мне кажется наиболее интересным. В своих колонках он не заигрывал с читателем, его учёная эрудиция не пропадала в толще научных трудов, а проявлялась наиболее ярко. Нон-фикшн в постмодернистскую эпоху кажется наиболее честным способом изложением и мыслей, и чувств.

Самые нашумевшие статьи Эко - о 14 признаках вечного фашизма (это цитируют сейчас многие) и о прочих глобальных вещах. Но Эко интересен не только публикациями на подобные темы. Не менее интересно читать его тексты, посвящённые, казалось бы, сиюминутным пустякам. Не вечному (пускай и фашизму), а сиюминутному. Любопытно прочесть, что думает учёный-медиевист о футболе или о компьютерных иконках.

Теперь, когда Умберто Эко не стало, все его высказывания в периодической печати становятся частью огромного законченного романа. Возможно, самого интересного из тех, что он написал.

14.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧЕГЕМ
(«Городская среда», 2016 г.)

 

Фазиль Искандер из тех писателей, кто придумал свой город и предложил пожить в нём своим читателям. Мухус Искандера - совсем не идеальный город. Более того, в нём было бы неудобно жить многим читателям Искандера, если бы речь шла о том, чтобы переселиться туда наяву. Но книжный Мухус - это всё  равно город живых людей. И он останется таким после смерти Искандера./.../

15.

ДОМ ИСКАНДЕРА («Псковская губерния»)

Фазиль Искандер: «Правда, рождённая нравственным порывом, всегда выше логики».

Двадцать лет назад ещё та, прежняя, «Литературная газета» опубликовала программную статью Фазиля Искандера под названием «Искренность покаяния порождает энергию вдохновения». И начинается она со слов о «Капитанской дочке» Пушкина. Дело в том, что после смерти Фазиля Искандера 31 июля 2016 года снова стали спорить на тему: чей же и какой же всё-таки Фазиль Абдулович писатель? Абхазский? Русский? Русскоязычный? Аргументы тех, кто настаивает, что «русскоязычный», заключаются в том, что Искандер, преимущественно, писал не о русских, и значит, якобы он нерусский писатель. В таком случае писатель-фантаст, пишущий об инопланетянах, - инопланетный писатель. А тот, кто пишет о собаках и лошадях, - собачий и лошадиный писатель.

Сомнений нет, Фазиль Искандер - писатель русский. Его книги написаны на русском языке. «Одно из самых очаровательных воспоминаний детства - это наслаждение, которое я испытал, когда наша учительница первых классов нам вслух «Капитанскую дочку», - вспоминал Фазиль Искандер. - Это были счастливые минуты, их не так много, и потому мы так бережно проносим их сквозь жизнь».

Книги Фазиля Искандера тоже умеют дарить такое наслаждение.


Искандер не раз говорил о том, что главный признак удачи книги - это желание к ней вернуться, перечитать и повторить наслаждение. У Искандера почти все книги такие. Главной считается «Сандро из Чегема». Это эпос. Книга казалась бесконечной, потому что Искандер вписывал в неё всё новые и новые главы-истории (а советская цензура их старательно вычёркивала). Да и сам Фазиль Искандер со своим жизнелюбием тоже казался бесконечным.


Но и без «Сандро из Чегема» Искандер как писатель огромен.  «Морской скорпион»,  «Стоянка человека», «Школьный вальс, или Энергия стыда», «Кролики и удавы», «Созвездие козлотура», «Человек и его окрестности», его стихи ... Начинал он как поэт, и стихи позднее не забросил.

Многое в его книгах вращается вокруг понятия «стыд». «Стыд - однажды заметил он, - у нас стало неприличным словом». «Коллективной ответственности не бывает, - говорил он, - ответственность бывает только личной. Покраснеть от стыда можно только лично. Коллектив не может покраснеть от стыда».


А ведь зло происходит от бесстыдства.


Читаешь и перечитываешь Фазиля Искандера, в том числе и потому, чтобы снова убедиться в том, что человек способен остаться человеком при любой власти (о том, что при любой власти человек может потерять себя, написали или напишут другие писатели).


Сам Искандер говорил, что есть «литература дома» и «литература бездомья». В первой гармония достигнута, а во второй имеется тоска по гармонии. Книги Искандера, в таком случае, это «литература дома», пушкинская ветвь. Гармония в них заложена. Нет ни одного современного русского писателя, который бы такой гармонии достиг. А самая гармоничная книга, на мой взгляд, это рассказы о Чике Фазиля Искандера. «Детство Чика» - это тоже эпос. Детскими эти рассказы могут считаться в той же степени, что и взрослыми. Взрослым, может быть, они даже важнее. «Чаепитие и любовь к морю», «Защита Чика», «Чик и Пушкин», «Чик на охоте», «Подвиг Чика»... Описание мира, познание мира, восхищение миром...


В «Случайных записках» у Искандера сказано: «Щедрый распахивается от избытка собственного тепла. И от этого получает удовольствие. Скупой запахивается от избытка собственного холода. И от этого получает удовольствие». Искандер был невероятно щедрый. И его частые отступления от сюжета в книгах - от щедрости. Это и в стихах его слышится: «Эй, барабанщики-банщики! Эй, трубачи-трубочисты! // Сказочники, обманщики, фокусники, артисты, // Старатели, кладоискатели, суровые землепроходцы, // Любители лимонада, сами себе полководцы! // Тычьтесь, пока не поздно, мордою в мякоть арбуза! // Позванивают и побулькивают ваши веселые пуза...». Читать Искандера - это всё равно, что есть сочный сладкий арбуз, с одной лишь разницей: набиваешь совсем не брюхо. Понятие «духовная пища» слишком избито, чтобы на нём остановиться. Так что не надо останавливаться.


Искандера долгое время пытались держать в юмористических рамках. Но в эти рамки он не помещался. Природа его юмора была совсем не та, что у авторов каких-то незатейливых баек. «Чтобы овладеть хорошим юмором, - объяснял он, - надо дойти до крайнего пессимизма, заглянуть в мрачную бездну, убедиться в том, что там ничего нет, и потихоньку возвращаться обратно. След, оставленный этим обратным путём, и будет настоящим юмором». Многие ли заглядывают в бездну для того, чтобы вернуться обратно?

У будущего русского писателя в графе национальность какое-то время было написано загадочное слово «персюк» (при Сталине отца Фазиля Искандера навсегда выслали из СССР в Иран как чуждого СССР перса). Выписывая документ, Фазилю Искандеру сказали, что нет такой национальности - «перс», а есть «персюк». Но в итоге он из «персюка» стал русским писателем. Способ, каким он прошёл этот невероятный путь, указан самим Искандером:  «Если не можешь порвать свои цепи, плюй на них, пока не проржавеют». Цепи не только поржавели, но разорвались. Но на свободе оказалось ещё сложнее.


«В СССР оставаться порядочным было легче: в те годы зло имело чётко очерченные границы, - однажды сказал Искандер. - Если кто-то нарушал их вопреки своей совести, то он хотя бы осознавал, что творит. Нынешнее зло расплывчато и туманно и поэтому гораздо страшнее...».


Фазиль Искандер афористичен. Его любят цитировать («Одинокий мыслитель - звучит естественно. Одинокий дурак - неестественно. Ясно, кто победит»). С дураками он имел дело по необходимости, и мастерски их описывал. В том числе и дураков во власти или дураков, «засекреченных образованием». Однако если бы дело ограничивалось дураками, цензура бы его так не кусала. Он трогал своими словами умное зло. И язык его был достаточно острый, чтобы зло в каком-нибудь месте прокалывалось и тихо сдувалось («Я точно знал, что этот человек будет в аду. Но я так же точно знал, что он и там сделает карьеру» или «Вечная присказка российских правителей: - Нам и так трудно, а тут ещё народ путается под ногами»).


Многие страницы Искандера посвящены правителям. Прежде всего, Сталину. Какой эпос без истребителей людей? «В двадцатом веке мы дважды возвращались к людоедству: Сталин, Гитлер, - рассуждал Фазиль Искандер. - Почему бы не вернуться к власти нравственных авторитетов? На власти старейшин веками держался патриархальный мир».
Сам Искандер на такую роль не претендовал, в отличие от некоторых других наших писателей, но мог бы им считаться,-  если бы к нему прислушивались. Оглядывая окружающую действительность, он с печалью произнёс: «История выбирает тупых, заставляя этим мыслящих лучше понимать истинное состояние человечества».


Да, мы видим, кого выбирает история. Но кого выбирает литература? Русская литература. Искандер свой выбор сделал давно и навсегда. Он говорил, что, перечитывая «Капитанскую дочку», Марина Цветаева с таинственным наслаждением ждала появления мятежного Пугачёва, а Фазиль Искандер ждал, кого вы думаете? Конечно же, Савельича. Ему нравился его заячий тулупчик и доходящая до безрассудства любовь. Объяснение у Искандера было одно: «Любовь - главнее всех».


Но люди часто выбирают любовь к войне. И здесь на выручку Искандеру приходил абхазский язык, в котором война звучит настолько точно, что страшно подумать: «взаимоубийство». Война - это взаимоубийство, и это надо не только понимать, но почувствовать. Если ты бесстыден, то процесс «взаимоубийства» ускоряется и расширяется.


Одно из лучших описаний войны у Фазиля Искандера есть в рассказе-притче, в котором, казалось бы, никакой войны нет вовсе. Это рассказ «Широколобый» - о буйволе. Его решили сдать на мясо.
Быть мудрым писателем не просто. Во-первых, от тебя всё время ждут какой-нибудь мудрости - в качестве подтверждения. Мудр ли ты по-прежнему или уже не очень?


Думаю, что Фазиль Искандер с этим справлялся. И помогало ему жизнелюбие. Мудрец не может быть унылым.


Фазилю Искандеру  не везло на экранизации. «Воры в законе», «Маленький гигант большого секса», «Пиры Валтасара», «Созвездие козлотура»... Авторы хватались за внешнюю канву и этим ограничивались. Создавали декорацию и успокаивались.


Как однажды сказал по другому поводу Фазиль Искандер, «от Декларации прав человека мы пришли к декорации прав человека». Издалека разница почти незаметна.


У Искандера есть рассказ «Чик идёт на оплакивание». Мальчик Чик боится, что не заплачет у гроба подруги его тётушки. Он боится, что на виду у всех опозорится и в нужный момент не выдавит слезу. Ему говорят, чтобы он не стыдился слёз. Но он их и так не стыдился. Он просто не мог их у себя найти. Выжать из себя, хотя очень старался. Но он всё-таки справился. Глядя на смерть, он думал: «Как можно жить, если это страшное и непонятное есть в жизни?» Он ещё не знал, что именно благодаря смерти жизнь становится полноценной.


«Ах, как ей повезло с погодой!», - говорили о покойнице пришедшие на похороны.

***
«Так закончилось наше последнее путешествие в Чегем. И теперь мы о нём не скоро вспомним, а если и вспомним, навряд ли заговорим». Так завершается эпос «Сандро из Чегема».
Нет, такие путешествия не заканчиваются. Тем более, такие путешествия не заканчиваются безмолвием.

16.

«ЖВАНЕЦКОЕ ГОРОДИЩЕ...»
(«Городская среда», 2020 г.)

«В энциклопедическом словаре 1998 года на странице 396 между «жвалы» и «жвачные» есть «Жванецкое городище трипольской культуры у одноименного села на Украине. Хмельницкая область, оборонительный вал, остатки жилищ и двухъярусных гончарных горнов». Так тысячу извинений, кто я такой? Кроме того, что еврей. Конечно, украинец. Это в Америке я русский...»
Михаил Жванецкий. «Я и Украина!».

«Не пируй с людоедами...»

Кроме того что Михаил Жванецкий был еврей и украинец, а в Америке ещё и русский, - он был к тому же советский человек.

Писатель он, конечно, не еврейский, не украинский и даже не советский, а русский, а вот человек всё-таки советский.

Так сразу и не объяснишь, что такое «советский человек». Он определяется не местом рождения, не советским паспортом или комсомольским билетом. Смотреть надо на привычки, на кодовые слова, непонятным образом выскакивающие из памяти. Манера поведения тоже важна... Что он не любит и чему радуется? Важно понимать - чего он боится, откуда ждёт подвоха. И, конечно, чему улыбается, отчего смеётся.

Встречи с Жванецким многие теперь лихорадочно вспоминают. Его же многие знали лично - участвовали в совместных презентациях, вместе выпивали на фуршетах, фотографировались... Эти воспоминания похожи на то, как сам Жванецкий  рассказывал о Путине (рассказ о том, как Жванецкий и Путин встретились в театре у Александра Калягина). Да, слог не тот, но подход похожий. Советский.

Советскому человеку полагалось начальство одновременно не слишком любить, но публично изображать уважение. Начальство же в свою очередь к подопечному населению относилось с презрением, но старалось это не афишировать.

Один из комментариев под тем небезызвестным видео, где Жванецкий рассказывает о себе и о Путине, такой: «Не пируй с людоедами: неровен час, на блюде окажешься!»

Опасность оказаться «на блюде» Жванецкому никогда не грозила. Это видно и по публикациям, появившимся после его смерти. В любви и печали сходятся людоеды и травоядные. Даже совершеннейшие безумцы-публицисты, готовые на словах уничтожить полмира, выискивают какие-то нецензурные слова, от которых давно отвыкли. Это так работает их память. Они его всё-таки задевают, но не жёстко. Он для них скорее падший ангел. Хотя ангелом он не был, так что падать было некуда, да и не зачем. Давным-давно недоброжелатели Жванецкого - тогда неприлично молодые - зажигательно смеялись, когда смотрели по телевизору монологи в исполнении Аркадия Райкина, миниатюры в исполнении Карцева и Ильченко - авторства Жванецкого... И теперь они не готовы отказаться от того беззаботного смеха.

Жванецкий умел примирять.

«Люди перестали стремиться в рай» 

Жванецкому, к которому многие привычно относились как к сатирику, обычные люди жаловались, словно он был большой начальник. Встретят на улице - и пожалуются. К тому же, в XXI  веке на долгие годы он стал «дежурным по стране». Его спрашивали обо всём. Словно на прямой линии с президентом. Он отвечал - шутил, запоминал, осмыслял... Чем дальше, тем больше превращался из сатирика в лирика.

Многие его тексты написаны столбиком, как стихи. Это обрывки слов, блики, импрессионисткая россыпь бус:

...Да, просто теплые, прекрасные и теплые. Чужие.

И у щеки дыхание.

Вдруг. И по щеке губами медленно...

До рта. До губ. До мягких.

Из чужих в родные.

И плечи Митьки, когда он замирает: "Ну тискай, только побыстрей".

И солнце жарит.

И пахнет лес в жару.

И выжженный ковыль.

И разный запах лета севера и юга...

Это отрывок из текста «Мусор».

Здесь не заложены шутки. Тогда что же в этом «Мусоре» есть? Если покопаться?

Когда похожие «стихи» звучали на публичных концертах Жванецкого, то многие сидящие в зале настораживались. Искали, наверное, - в каком месте надо смеяться (после слова «ковыль»? или после слова «тискай»?). Искали, но не находили. Хмурились. Но хмуриться на концертах Жванецкого было не положено. Люди же смотрят, в том числе по телевизору. Надо открывать рот и смеяться.

А ведь в этом потоке слов была радость жизни. Есть писатели, которые умели такое передавать. Не удивительно, что некоторые из них в разные годы были связаны с солнечной морской Одессой. Бунин, Катаев... О чём бы они ни писали, жизнелюбие скрыть не удавалось - в том числе в рассказах о смерти. Жванецкому тоже не удалось.

Однако его и за писателя долго не принимали (писатель-сатирик - не совсем писатель, как поэт-песенник не совсем поэт). Похожим образом относились при жизни к Высоцкому. Знаменитость, народное достояние, но не совсем поэт.

Это - неизбежная расплата за «эстрадность». Вышел на сцену - терпи, артист.

Терпеть Жванецкий научился и поэтому прожил так долго. На старости лет сочинял не только «для смеха». Свои работы он называл «трактатики».

...Я обнаружил в наши дни весьма печальное явление: люди перестали стремиться в рай.

То ли потому что он недостаточно красочно обрисован.

То ли потому что описание его недостаточно конкретно.

Ад понятнее...

Всё чаще возникала тема смерти, утрат... Юмор такие темы издавна переваривает. Но у Жванецкого это был не чёрный юмор, как у других, а лирика в союзе с иронией немолодого искушённого человека.

Жванецкий умел утешать.

«Вот, оказывается, кого у нас любят!..»

Большую часть того, что Михаил Жванецкий написал, публика не знала и не знает до сих пор. Его не читали, а слушали. До пятитомника у большинства руки не дотянутся никогда. И жалеть об этом не стоит.

Тем более что там можно натолкнуться на тексты вроде речи «Менеджерам России», произнесённой Жванецким на съезде менеджеров. За этого его, бывало, упрекали: обслуживает власть. «Отдадим должное Ельцину, Гайдару, Чубайсу и другим нашим, ставшим вашими, то есть топ-менеджерами...», - говорил Жванецкий.  Это было давно. Но и в последние годы было видно, что Жванецкому не дают оставаться в стороне и просят поддержать внутреннюю и внешнюю политику России и лично Путина.

Так было весной 2014 года. Путин присоединяет Крым, расползается «русская весна», начинает полыхать Одесса... Роман Карцев в скандальном телесюжете на российском телеканале оказался прямолинейнее Жванецкого. Он говорил, как будто его зовут не Карцев, а Дмитрий Киселёв«Янукович должен был на корню зарубить этот Майдан. Присоединились бандиты, хулиганы, фашисты, которые там ходят... Это же нелюди, это же убийцы. Им всё равно кого убивать. Они раненых добивали...» А потом, опустив глаза, появляется Жванецкий. Он подбирает слова, видимо, предварительно написанные. Его речь скорее примиряющая, осторожная... Жванецкий не Карцев и понимает, что про фашистов лишний раз лучше не говорить. Но в общем сюжете всё сливается воедино: подводки комментаторов, слова знаменитостей...

Так что Михаил Жванецкий, разумеется, российской пропагандой в информационных войнах использовался. Достаточно вспомнить его интервью АиФ 2017 года под недвусмысленным названием «Пока президент на этом фоне выигрывает». Так Жванецкий говорил о Путине и о тех, кто может составить ему конкуренцию на выборах. К тому времени Борис Немцов давно был убит. Это о Немцове Жванецкий в начале апреля 2015 году сказал: «Вот, оказывается, кого у нас любят!.. Я плакал. Плакал два раза: в день убийства и вдень, когда увидел бесконечный поток людей, пришедших в центр Москвы. Море цветов. Поток людей...»

Нет сомнений, что плакал - причём два раза. Но прошло время. Слёзы высохли.

«Лично мне, если смотреть с моего невысокого роста - 1 м 67 см, - кажется, что Россия так хорошо ещё не жила, - объяснял Жванецкий Андрею Максимову, когда нахваливал путинскую Россию. - Россия так хорошо ещё не жила! Я пережил и тоталитаризм, и диктатуру - что только не пережил. И всё кончалось голодухой, всё кончалось недоеданием, всё кончалось очередями! А как живётся сегодня? Вокруг меня лица хорошие, нет голодного блеска в глазах. И самое главное - никто не ходит с кошёлкой, в которой колбаса. У меня на концертах такое сплошь и рядом было - люди охотились за продуктами даже в буфете театральном. Помню, однажды там были сосиски. И все рванули туда, не дожидаясь звонка на антракт. Без мата не могу вспоминать про тот период. Сейчас же в магазинах царит изобилие - и это главное. Ну, осталось медицинское обслуживание - здесь, конечно, проблемы. Но в смысле самого главного, жратвы и одежды, у нас всё нормально. И в ином вы меня не убедите».

Жванецкий умел вспоминать.

«Из писателей надо выбирать веселых»

Нет голодухи - хорошо. Есть голодуха - плохо. Как-то это слишком просто для большого писателя.

В том, что жратвы и одежды пока достаточно, спорить бессмысленно. А вот с тем, что главное - в изобилии, соглашаться не хочется. Главное - не жратва и не одежда. Тем более что в изобилии не только еда и одежда, но и многое другое. Недаром население России сокращается такими рекордными темпами. Кругом суетятся аморальные авторитеты.

После агитации в пользу Путина на последних выборах Жванецкий был отмечен очередной наградой. В 2019 году - на 85-летие писателя - Путин подписал указ о награждении орденом «За заслуги перед Отечеством» III степени.

В понимании людей типа Путина Жванецкий прожил достаточно, чтобы на юбилей получить III степень, то есть до Владимира Винокура и Геннадия Хазанова (у них орденская степень повыше) пока не дотянулся, но всё ещё остался в «обойме». Впереди маячили «более заслуженные» Михалков, Грызлов, Церетели, Степашин, Кудрин, Терешкова, Прусак, Козак, Квашнин, Шойгу, Тулеев, Патрушев, Бортников и сотня других...

В список орденоносцев Жванецкого включили скорее не как писателя, а как эстрадного исполнителя со стажем.

Но Жванецкий был всё-таки писатель. Просто он дожил до времени, когда писателей больше знают по нахождению «в телевизоре».

Кем был бы Гоголь, если бы телевидение существовало в его время? Какую бы передачу вёл? Или Зощенко? Многое ведь зависит от тембра голоса, от позы, от прищура, от непосредственной реакции зала...

Жванецкий дожил до памятника, поставленного в его честь (мало кто этого при жизни теперь удостаивается - разве что Жириновский и ещё кое-кто по мелочи). Он дожил до того времени, когда его именем назвали одесский бульвар. Бессмысленное слово «великий» по отношению к Жванецкому звучало ещё при жизни. Но его по-прежнему многие воспринимали как «эстрадника».

В своём посвящении к драматургу Александру Володину Жванецкий написал:

Твои попытки жить незаметно ни к чему не привели.

Ты живешь и будешь жить очень заметно.

Из писателей надо выбирать веселых.

Из веселых - талантливых.

Из талантливых - умных.

Из умных - кратких.

Написал о Володине, но и о себе тоже. Жванецкий был заметен, весел, талантлив, умён (кто-то считает - хитёр) и, конечно, краток...

Более полувека назад в записной книжке в ноябре 1966 года он написал, заклиная: «Я не хочу быть стариком!.. Я не хочу быть стариком!.. Я не хочу быть стариком!..» Вспомнил он это в 2003 года: «Три крика... И что с того, что не хотел?»

Стал ли он стариком? Для людей посторонних - вряд ли. Внешне он мало менялся, как и его старенький портфель.

А потом настало время умирать - не в шутку, а всерьёз. Но Жванецкий к этому давно готовился. Сочинил не одну «трактатку» о смерти, в том числе и это:

Ребята!

Все мы живем в первый раз.

И опытные, и неопытные, и даже те, кто помогает нам жить.

Поэтому смешно видеть тех, кто мешает, - они это тоже делают впервые и так же бестолково.

Человек жил-жил и впервые умер...

Прощание с ним отменили, и место захоронения объявили уже после похорон - потому что пандемия.

Когда впервые умираешь, невозможно всё предвидеть. Хотя говорят, некоторые русские старушки в больницах, когда им сообщали, что нормального прощания в условиях коронавируса им никто не гарантирует, наотрез отказывались умирать, и действительно выживали.

Жванецкий ушёл без прощания и не от ковида. Возможно, прощаться с ним ещё рано. Для начала надо познакомиться поближе. А потом обнаружить, что шуточного у него было не так много. Он веселил всерьёз. «Снаружи нас не возьмешь, - говорил он. - Мы рухнем только от износа. Не видного вам износа изнутри».

Новый секретарь одесского обкома когда-то пригласил Жванецкого на встречу и проникновенно спросил: «Какие проблемы, товарищ Жванецкий?» Ответ был для нового одесского хозяина неожиданным («И вот я, вместо того чтобы просить проволоку, столбы, телефон, квартиру, что-то конкретное и понятное для секретаря, я попросил свободу. Тихо, робко... не для всех. Для себя»). Партийный босс записал в перекидной календарь: «Свободу Ж...»

Того секретаря (секретаря ЦК КПСС) звали Козырь. Павел Козырь. Свобода даётся нелегко, но не зависит от секретарей.

***

«На том свете, в раю, все говорят по-английски. Учите!», - предупреждал Михаил Жванецкий. Но мы ведь знаем, что люди перестали стремиться в рай.

Интересно, на каком языке говорят в аду?

17.

ОЦЕПЕНЕНИЕ
(«Городская среда», 2013 г.)

Как сказал Илья Эренбург: «Пути русской литературы пролегают мимо Дудинцева». Эти слова уместно вспомнить сейчас, когда в России вдруг вспомнили, что 95 лет назад родился автор романов «Белые одежды» и «Не хлебом единым».

В Пскове по этому поводу десяток школьников собрали в областной библиотеке. Видно было, что имя Дудинцева большинству ничего не говорило, но вреда в этой встрече уж точно не было никакого. Где бы школьники ещё узнали о том, как бывший пионер-лауреат может стать «диверсантом» и «врагом народа». Когда, в конце пятидесятых, Дудинцев им всё-таки стал - вот тогда-то и возвысил свой голос эстет Илья Эренбург, пытавшийся доказать, что творчество Дудинцева слишком прямолинейно.

Позднее Дудинцев на это ответит очень убедительно - новым романом «Белые одежды». Хотя и к этому роману пытались придираться с того же «эстетского» фланга. Дудинцеву вменяли в вину реализм, иначе говоря - достоверность. Критикам не нравилось, что сюжет забирает читателя с собой, погружает в эпоху. Это было несовременно. В моду входили вывернутые наизнанку броские фразы и расплывчатый сюжет. Читателя запросто впускали на писательские кухни, подбрасывая ему литературные игры.

Дудинцев же игроком не был, он писал всерьёз. Его серьёзность была связана с тем, что ему пришлось пройти серьёзные испытания, и вывод он сделал самый что ни есть современный.

В своей автобиографической повести «Между двумя романами» он ясно сказал: «Пора бы обществу опомниться и перестать с этой организацией сотрудничать на предмет самоуничтожения».

Имелась в виду КГБ-ФСБ.

С теми, кто сажал, давно всё ясно. Но требуются некоторые усилия, чтобы охарактеризовать тех, кого сажали или вызывали на допрос. Как они себя вели?

Дудинцев показал на одну из особенностей поведения многих советских людей: «Они соучаствовали со своими палачами». То есть давали подписку о неразглашении и молчали, молчали, молчали...

Владимир Дудинцев выбрал сознательный путь: не молчать и если надо - причинять палачам боль. «Наше унижение - их хлеб», - говорил он и лишал их куска хлеба. Выводил из оцепенения.

«Наше унижение - их хлеб» - это не только о чекистах. Литературные генералы, которые травили Дудинцева, унижая других, тоже получали удовольствие. И учёных-воров из романов Дудинцева вело по жизни это же сладкое чувство - унизить ближнего.

Дудинцев много страниц посвятил рабству и рабам. Он говорил: «Рабы бывают двух видов: те, кем помыкают, и те, кто помыкает». Его больше интересовали те, кто помыкает. Рабы-начальники. Он их знал в большом количестве.

Первый роман, который он написал («Не хлебом единым»), оказался сильным оружием  в труднейшем деле отмены рабства, которое не отменено до сих пор.

Однажды изобретатель, начитавшись «Не хлебом единым», стукнул этой книгой министра. Дудинцев об этом с удовольствием вспоминал.

Это было правильное применение печатного слова.

18.

НАУКА ПОБЕЖДАТЬ
(«Псковская губерния», 2013 г.)

Владимир Дудинцев: «Они  прямо специально готовят себе очаг катастрофы!»

В Псковской областной универсальной научной библиотеке состоялось заседание литературной гостиной, названной в честь автобиографической повести Дудинцева «Между двумя романами». 95-летие писателя Владимира Дудинцева в Пскове отметили скромно, но в 95 случаях из 100 раньше и такого не было.

«Если бы к нам пришли американцы, они бы всех нас перевешали»

При жизни Владимира Дудинцева  часто хвалили, сами того не желая. Но чаще хвалили такими словами, что большинством это справедливо воспринималось как оскорбление.

Дудинцев вспоминал, как однажды на трибуну выскочила автор детских книг о Ленине Мария Прилежаева и закричала в отчаянии: «Если бы к нам пришли американцы, они бы всех нас перевешали, а вот Дудинцева посадили бы в Москве мэром!».

Учитывая то, что страной в то время правил мало предсказуемый Никита Хрущёв, звучало это очень грозно.

Но даже в этой брани по отношению к человеку, который четырежды был ранен в боях с фашистами, если вдуматься, есть скрытая похвала.

Дудинцев действительно очень сильно отличался от прочих советских писателей. И как человек, и как автор.

Это отличие коллеги нутром чувствовали и готовы были устранить с помощью силовых мер.

Дудинцев пережил два кратких, скорее похожих на вспышки, всплеска интереса к своему творчеству - в 1956 году и в конце 1980-х. Но классиком так и не стал.

Если огромная часть его жизнь прошла между двумя романами (полузапрещённым и неопубликованным), то литературная судьба после смерти автора в 1998 году словно бы тоже зависла между двумя эпохами.

Дудинцев - не из прошлого, но он, якобы несовременный, неактуальный.

Такая метаморфоза случилась с несколькими большими отечественными писателями второй половины ХХ века.

Но слово «неактуальный» по отношению к Дудинцеву звучит вдвойне несправедливо.

Во-первых, талант актуален всегда. А во-вторых, темы, которых касался Владимир Дудинцев, сейчас на слуху.

Взять хотя бы тему плагиата.

Плагиат можно рассматривать с точки зрения закона, и тогда это, по нынешним временам, статья 146 УК РФ «Нарушение авторских и смежных прав».

Между прочим, Госдума в 2007 году приняла закон «О внесении изменений в статьи 146 и 180 Уголовного кодекса РФ», по которому нарушение авторских и смежных прав теперь считается тяжким преступлением.

Юмор в том, что некоторые из принимавших этот закон оказались потом в списке тех, кого заподозрили в плагиате.

Список этот - огромен, и с каждым днём становится больше.

Но преступления от этого тяжелее не становятся, потому что высокопоставленные плагиаторы по-прежнему благополучно избегают всякой уголовной ответственности.

Однако Дудинцева с давних времён плагиат интересовал скорее как нарушение нравственного закона.

Научный мир в романах «Не хлебом единым» и «Белые одежды» - это жестокий мир, в котором присвоить чужое - в порядке вещей. Но одним воровством, как правило, дело не ограничивается. Люди идут дальше и с готовностью нарушают остальные заповеди.

«Обладатели дипломов приезжают в Москву и тут у наших негодяев за большие деньги покупают диссертации»

Вот что в 1988 году в интервью говорил сам Владимир Дудинцев: «Вы ведь знаете, сейчас нередки случаи, когда покупается диплом о высшем  образовании. Потом обладатели дипломов приезжают в Москву и тут у наших негодяев за большие деньги покупают диссертации. И "защищают" их. И даже издают за деньги монографии... Они сами против себя совершают  преступление. 

Лишая себя талантов, интеллигентов, они лишают себя развития, лишают себя культуры, лишают лица, наносят на него неприятные черты.

Потому  что учёный, купивший диплом кандидата, непременно будет брать  взятки,  непременно будет  плодить  фальшь. Они  прямо
специально готовят себе очаг катастрофы!».  

Да, мы знаем, как это делается. Более-менее известны те, кто купил, в том числе и в Пскове, себе учёное имя и карьеру. Для этого не обязательно было воровать диссертации. Есть же, в конце концов, подчинённые, которым можно поручить ответственное дело написания научного труда, после чего новоявленный учёный, не написавший ни строчки, подобно герою романа «Не хлебом единым», небрежно скажет: «Вот здесь у меня шероховато. Исправьте».

Когда Дудинцев говорил об интеллигентах, то особо подчёркивал, кого он имеет в виду: «Если  человек не способен на индивидуальное поведение, он не интеллигентен».  

В этом смысле очень показательна расправа над романом «Не хлебом единым», во время которой, по словам Владимира Дудинцева, «вокруг была масса милых, доброжелательных, сочувствующих и абсолютно бездействующих людей».

Сочувствующих, но палец о палец не ударивших, чтобы помочь. А в случае необходимости - готовых подтолкнуть в пропасть.

Эти люди - совестливые, но научившееся в нужный момент эту совесть заглушать.

«Инженеры человеческих душ», обслуживающие гильотину.

Не они ли первыми всполошились, когда Дудинцеву удалось опубликовать свой первый роман «Не хлебом единым»?

Началась травля (иногда её называют «гражданской казнью») писателя, которая свидетельствовала, что так называемая оттепель досрочно завершилась.

Это то, о чём говорила Наталья Горбаневская, когда в сентябре 2013 года приезжала в Псков.  Она тогда упомянула роман Дудинцева «Не хлебом единым», напомнив, что к ноябрю 1956 года на Дудинцева набросились даже те, кто раньше его публично поддерживал. И это, по её мнению, означало фактическое окончание оттепели.

«Инакомыслящих уничтожать нельзя - они, как совесть, нужны тебе же!»

В каком-то смысле, оба романа Дудинцева - «шпионские». Они о втором дне, о двойной жизни, о внедрении в чужой лагерь. И о возможности выживания в подобных условиях.

Этот мотив у Дудинцева чрезвычайно силён. Его главные герои - «разведчики». «Разведчики и шпионы».

Одни - «парашютисты», как их именовал Дудинцев, словно бы заброшенные в наш мир из мира наживы. А с другой стороны это те, кто миру наживы противостоит.

Чтобы противостоять успешно, приходится маскироваться.

Но это совсем не тот шпионаж из романов Льва Овалова (Овалов жил в том же подъезде, что и Дудинцев). У Льва Овалова, автора похождений майора Пронина, коварные иностранцы передают экземпляры романа «Не хлебом единым» завербованному советскому гражданину для распространения.

То есть массовому читателю внушали: Дудинцев - враг.

В свою очередь, у Владимира Дудинцева было чёткое осознание того, что с открытым забралом бросаться на хорошо вооружённого противника - это не всегда признак смелости.

Всё это объясняется биографией писателя.

В 1918 году, когда ему было полгода, большевики его расстреливали. Тогда к стенке поставили бабушку и мать с младенцем на руках.

Бабушку убили, а мать и внука в последнюю минуту пощадили. Отца расстреляли в другом месте.

Тем не менее, поначалу из него получался образцовый советский человек, печатающийся в «Пионерской правде» и поступивший в Московский юридический институт.

Кем мог стать юрист, получивший образование в 1936 - 1940 годах?

Особенно учитывая то, что половина его однокурсников была арестована во время учёбы.

Когда однокурсник Дудинцева, побывавший в лапах НКВД, бесконечно твердил ему: «Ты на свободе?», то он указывал наиболее очевидное будущее Владимира Дудинцева. «Ты на свободе? Ты же главарь группы?».

Другой путь был не менее драматичен - стать палачом.

Но началась Великая Отечественная война, и Дудинцев стал военным. А потом, после ранений, служил в военной прокуратуре.

Владимир Дудинцев, прошедший довоенную литературную школу у Николая Огнева и Исаака Бабеля, после войны, благодаря всероссийскому конкурсу, стал журналистом, разделив премию с Константином Паустовским.

И этот журнализм в лучшем смысле этого слова у Дудинцева в книгах имеется.

Писатель глубоко разбирался в темах и мог внятно это изложить.

«Человек рождён не для того, чтобы во имя жирной еды и благополучия терпеть унижение, лгать и предавать», как написано в романе Владимира Дудинцева «Не хлебом единым».

Эту, казалось бы, очевидную мысль он развивал из главы в главу, из книги в книгу.

Когда читаешь его книги, написанные несколько десятилетий назад, то не требуется дополнительных пояснений - почему же многие тогда всполошись?

«Мир переполнен удобствами, и не бойтесь, обыватель не променяет их...»

Казалось бы, Дудинцев предвосхитил сегодняшнюю критику пресытившегося общества потребления.

В действительности, от писателя не требовалось подключать фантазию и заглядывать в ХХI век. Всё это уже было и тогда.

Вместо фантазии требовалось подключить внимание, подобрать нужные слова, превратить груду фактов в увлекательное произведение.

В середине 50-х годов в СССР появляется человек, который открыто пишет: «Инакомыслящих уничтожать нельзя - они, как совесть, нужны тебе же!»

Инакомыслие у Дудинцева - спасение.

Жить без совести - это вообще не жить.

Дудинцев безжалостен, когда показывает раздавленных системой людей.

Один из них, из романа «Не хлебом единым», произносит: «Я - старый енотишко. Побеждённый. Когда-то и я, как вы, выбегал из норы, лез в самую гущу. А сейчас я - енот-калека. Меня спасает только защитная окраска. По принципу «открой глазки, закрой ротик». Ротик закрою и сижу в углу...»

Казалось бы, этот человек всё понимает и у него тоже есть «защитная окраска», такая же, как у «разведчиков».

Окраска есть, а задания нет. Нет цели, нет воли, нет веры, нет любви. Он не окрылён. Такие люди не любят и не уважают даже себя.

Осталось лишь самоуничижение.

Фразы из романов Дудинцева легко цитировать. Они не требуют дополнительных комментариев.

«Их цель - удержаться в кресле и продолжать обогащаться».

Какие тут нужны комментарии?

Мы все знаем этих людей.

Но знаем мы и судьбу тех, о ком Дудинцев писал, тех, кто вцепился в свои кресла намертво.

Никто в своих креслах не удержался. Но погубили они не только себя, но и страну.

Именно об этом предупреждал Дудинцев, когда говорил о том, что те, кто плодит фальшь, «готовят себе очаг катастрофы». Себе, а заодно и другим.

Говоря о Владимире Дудинцеве, невозможно не упомянуть о псковском актёре Валерии Порошине, сыгравшем академика Кассиана Рядно в экранизации романа «Белые одежды» режиссёра Леонида Белозоровича.

Это лучшая роль Валерия Порошина, которого в псковском драмтеатре не любят вспоминать. 

«Теперь вас будут бояться, у вас нет за душой грязи...»

В одном из интервью Владимир Дудинцев вспомнил о знаменитой арии князя Игоря, в которой есть слова «О, дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить...».

Комментарий Дудинцева был язвителен: «А не  дадите - не искуплю. Вот свобода как обстоятельство. А свобода как качество коренится  внутри нас. Это та свобода, когда, имея определённые взгляды, я считаю необходимым придерживаться их, несмотря ни на какие обстоятельства несвободы, то есть  даже умереть, но  не поступиться ими».

Обстоятельства несвободы бывают разные, и нынешние, российские, - не самые страшные.

Это не те обстоятельства, при которых надо обезоруживаться.

Таких обстоятельств вообще не существует.

В своё время первый роман Дудинцева сумел напечатать Константин Симонов, которому Дудинцев был благодарен, несмотря на то, что Симонов публично этот роман потом жёстко раскритиковал, назвав «очернительским, страшным произведением» - из тактических соображений.

«Симонов подвёл меня к пониманию вооруженного добра», - вспоминал Дудинцев позднее. Тем не менее, биография Дудинцева разительно отличается от биографии Симонова.

И это ещё один урок Дудинцева.

Интеллигенты у него не те, кто тихо ругает власть и одновременно прислуживает ей, клянча деньги.

Интеллигенты имеют твёрдые убеждения, но это ещё не всё. Не только убеждения, но и вооружение. Они отчасти солдаты. Воины.

По этой причине роман «Белые одежды» мог бы называться «Неизвестный солдат». Так, первоначально, собирался назвать его автор.

У добра в понимании Владимира Дудинцева могут быть не только кулаки, но и кое-что посерьёзней. Но это не совсем то, что углядели бдительные цензоры, когда в романе «Не хлебом единым» вычеркнули строку «оружие ищет рука», звучавшую в романсе.

Тем не менее, добро может ввязаться в бой. Его должны бояться.

«Теперь вас будут бояться, у вас нет за душой грязи...», - как сказано в романе «Не хлебом единым».

Герои книг Дудинцева, как и сам их автор, столько испытали, что нам есть чему у них поучиться.

***

«Пока эта шайка сидит у пирога, я не успокоюсь».

Фразы из романов Дудинцева легко цитировать. Они не требуют дополнительных комментариев.

19.

 «...ТАМ И ВПРАВДУ ХОДИТ КОТ»
(«Городская среда», 2013 г.)

Семёну Степановичу Гейченко - 110 лет. В эти юбилейные дни происходят не только презентации книг, но и громкие скандалы. Это напомнило мне знаменитую песню Высоцкого «Лукоморья больше нет», написанную в 1967 году. («...Там и вправду ходит кот, как направо, так поёт, // А как налево - так загнёт анекдот, // Но учёный, сукин сын, цепь златую снёс в торгсин, // А на выручку - один в магазин...»). Эта песенка вполне подходит к «Копям царя Салтана». Она вообще ко многому подходит.

Не всё при жизни Семёна Гейченко одобряли его деятельность на посту хранителя музея-заповедника. Его критиковали за создание михайловского мифа.

В сущности, Гейченко - сказочник. Не только хранитель, но и сочинитель. Некоторым казалось, что он слишком много берёт на себя.

Со временем стало понятно, что если бы Гейченко брал на себя меньше, ничего бы у него не вышло. Это тем более понятно, что сравнивать приходится с нынешним директором музея-заповедника «Михайловское».

Создается впечатление, что дух Семёна Гейченко вот-вот объявят персоной нон-грата в Пушкинских Горах. Да и с духом Пушкина происходит что-то похожее.

Заповедные земли в рыночные времена имеют особую ценность, что, впрочем, не должно отменять прочих ценностей.

Не должно, но отменяет.

20.

ШЕСТОЕ ЧУВСТВО
(«Псковская губерния», 2013 г.)

Книга Семёна Степановича Гейченко «У Лукоморья» не издавалась с советских времен

Семён Степанович Гейченко в апреле 1945 года добирался из Ленинграда в Псков на поезде ещё дольше, чем добираются пассажиры по железной дороге в 2013 году из Петербурга в Псков. Выехал утром 12 апреля, приехал вечером 14 апреля. На каждой станции поезд стоял по несколько часов.

Ехал Гейченко не с пустыми руками, а с парижским «чемоданом Онегина» - реликвией, принадлежавшей до 1925 года коллекционеру Александру Онегину (Отто).

Уникальным чемоданом, отданным Семёну Гейченко во временное пользование, снабдили нового директора Пушкинского заповедника в Пушкинском доме Академии наук.

«Чемодан Онегина» у Гейченко украли сразу же, как только он оказался на Псковском железнодорожном вокзале.

Парижский чемодан превратился в псковский, и сразу же исчез навсегда. Одни ключи остались.

Всё произошло почти так же, как в рассказе Михаила Зощенко «Узел».

Действие этого рассказа тоже происходит на Псковском железнодорожном вокзале, который Зощенко знал хорошо.

«Воровство, милые мои, - это цельная и огромная наука», - писал Зощенко, рассказывая о проделках псковских воров.

«Чемодану Онегина» и его содержимому посвящена целая глава книги Семёна Гейченко «У Лукоморья».

Оказывается, эта книга не переиздавалась с 1986 года.

И вот, к 110-летнему юбилею Семёна Степановича рассказы хранителя Пушкинского заповедника были изданы в Санкт-Петербурге.

Но в некоторых магазинах книга появилась ещё раньше, чем наступил 2013 год, проставленный на обложке.

В псковском магазине «Сказ» книгу «У Лукоморья» представила краевед Тамара Вересова, особо подчеркнувшая, что нынешний музей-заповедник А. С. Пушкина «Михайловское»  к переизданию не имеет никакого отношения.

Книгу «У Лукоморья» в Пскове в предновогодние дни раскупали лучше, чем какую-либо другую. Сочетание «Пушкин-Гейченко» по-прежнему необходимо. Оно создаёт правильное праздничное настроение. Возможно, это сочетание сейчас ещё нужнее, чем в 1986 году.

Помню, когда-то мы студентами слушали лекцию Гейченко на Пушкиногорской турбазе.

Хранитель музея-заповедника медленно поднялся на сцену, включил настольную лампу и принялся читать.

Слушали его не очень внимательно. Тогда казалось, что не происходит ничего необычного. То, что не услышали в этот раз, услышим в следующий.

Насколько я помню, на Семёне Степановиче в тот раз была знаменитая безрукавка. («Неодушевлённых предметов нет, - написал однажды Семён Гейченко. - Есть неодушевлённые люди»).

Наверное, это была самая безрукавка, которая и сейчас висит на спинке стула в его доме в Михайловском. Создаётся впечатление, что он на минуту вышел и вот-вот вернётся.

Не вернётся.

Зато возвращается его книга. Нынешнее переиздание - шестое по счёту. Это можно сказать определённо.

Сложнее сказать, какой по счёту виток противостояния между дочерью Семёна Степановича Татьяной Гейченко и нынешним директором Пушкинского музея-заповедника Георгием Василевичем мы наблюдаем сейчас. Возможно, тоже шестой.

Вокруг дома Гейченко в Михайловском в последние годы происходят всяческие странности, которые уместно проиллюстрировать пушкинской строфой из «Разговора книгопродавца с поэтом»:

Стишки любимца муз и граций
Мы вмиг рублями заменим
И в пук наличных ассигнаций
Листочки ваши обратим...

Нынешняя общероссийская монетизация Пушкина - вещь двусмысленная. В этой двусмысленности можно много чего обнаружить, но гармонии там точно нет.

Семён Степанович Гейченко в каком-то смысле был и книгопродавец и поэт. В сущности, Гейченко - сказочник. Не только хранитель, но и сочинитель. Этим он отличался от многих других директоров. Особенно тех, кто командует музеями-заповедниками сейчас.

Отсюда и очевидные ассоциации с песней Владимира Высоцкого:

Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след,
Дуб годится на паркет, так ведь нет -
Выходили из избы здоровенные жлобы,
Порубили все дубы на гробы...

Русская культура сегодня находится между дубами и гробами.

Промежуточное состояние очень неуютно. Состояние тревожное, но не безнадёжное.

Не случайно, Семён Степанович коллекционировал колокольчики и самовары. Он умел достучаться, дозвониться до людей. Разбудить их. Он знал, как заваривать целебные напитки.

Книгу «У Лукоморья» можно читать взахлёб, а можно - глотками. Главы - короткие и ёмкие.

В «Антисказке» Высоцкого Лукоморья больше нет, а на развалины явились ловкие проходимцы, пользующиеся высоким покровительством.

...А брадатый Черномор, лукоморский первый вор,
Он давно Людmилу спёр, ой, хитёр!
Ловко пользуется, тать, тем, что может он летать,
Зазеваешься - он хвать - и тикать.

Но всё это не относится к книге Гейченко. У него «Лукоморье» всё ещё есть. Оно продолжается. Оно также необходимо, как истоки.

Шестое издание «У Лукоморья» сопровождается послесловием, написанным Борисом Блиновым.

Борис Блинов вспомнил о насыщенном визите Семёна Гейченко в Мурманск. Это было в конце семидесятых годов прошлого века.

Хранителя Пушкинского музея-заповедника отвезли на образцово-показательный атомоход «Ленин».

Однако Гейченко этим не ограничился и, несмотря на то, что его отговаривали, отправился на потрёпанный рыбацкий тральщик «Пушкин». Там в порыве вдохновения капитан «Пушкина» вдруг решил подарить пушкиногорскому гостю рынду.

Рынду спешно отвинтили. Два матроса, надрываясь, приволокли её на ломе. Рында выглядела угрожающе - массивная, позеленевшая. Но на начищенном боку золотом сверкала гравировка «Пушкин».

Вот бы ударить в эту рынду и негромко, но внятно объявить тем, кто забыл: капитану Пушкинского музея-заповедника «Михайловское» Семёну Степановичу Гейченко 14 февраля 2013 года исполняется 110 лет.

Продолжение следует

 

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий