Параллельные миры

Анатолий НайманФамилия «Найман» навсегда вошла в «псковский поэтический канон» - после того как Иосиф Бродский написал «Псковский реестр», одно из лучших стихотворений о Пскове. Это произошло после поездки в феврале 1963 года из Ленинграда в Псков. Той зимой на несколько дней в Псков приехали четверо: Иосиф Бродский, Марина Басманова, Анатолий Найман и Эра Коробова (первая жена Наймана). Остановились в лучшей псковской гостинице - «Октябрьская». Через несколько лет там же остановятся Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар.

«Псков оказывается превосходной моделью мира...»

Правда, у Бродского в «Псковском реестре» февраль превратился в март. Возможно потому, что март рифмуется с азартом:

Не спутать бы азарт
и страсть (не дай нам
Господь). Припомни март,
семейство Найман.
Припомни Псков,
гусей и, вполнакала,Шагал
фонарики, музей,
«Мытьё» Шагала...

В то время Бродский и Найман ещё не были в ссоре и путешествовали вместе. В 1968 году Бродский напишет о Наймане: «Мой друг на суше захлебнулся мелкой, // но горькой ложью собственной...»

Много лет спустя - в 1983 году - Анатолий Копейкин опубликует статью в эмигрантском журнале «Континент». В ней будет сказано: «Будучи уроженцем Ленинграда-Петербурга, города-фантазма, возведённого по заранее известному плану, злоупотреблявшему геометрией, Бродский любит описывать иной тип города, город-скопшце, навроде Пскова. Псков оказывается превосходной моделью мира для поэта, любящего выхватывать фрагменты хронотопа, времени-пространства...» И в качестве примера приведёт как раз эти строчки - про «семейство Найман» и «Мытьё Шагала».

Имелась в виду картина Шагала «Купание ребёнка» (1916 год, бумага на картоне, масло). Из всего богатого собрания псковского-музея-заповедника Бродский запечатлел именно «Купание...». Сейчас на музейном сайте под репродукцией картины имеется такое пояснение: «Изображены М.З. Шагал, его жена Белла и дочь Ида».* 

«Псков - это разбредшийся город, - написал Анатолий Копейкин в той же статье в журнале «Континент». - Поэту остаётся, так сказать, составить опись псковским явлениям, и он впрямь составляет реестр, и этот список - почти исчерпывающий портрет когда-то великого города, замечательного ныне лишь прошлым, да мало-мало недавним прошлым: какими путями занесло туда монохромную вещицу Марка Шагала 10-х годов...»

Про «разбредшийся город» сказано красиво, хотя при желании можно подобрать и другие слова. Город вроде как всё ещё есть. Многое уничтожено, но далеко не всё. Более того, благодаря географическому положению культурная жизнь здесь не замерла, а еле теплится. В начале шестидесятых так и вообще временами была насыщена. Сказывалась близость культурных центров, прежде всего, Ленинграда. Но не только. Неподалёку был Тартуский университет, с которым у псковского пединститута тогда наметились интересные связи. Лариса Вольперт, Юрий Лотман...

Найман и Бродский со спутницами сорвались с места и приехали в Псков не просто так. У них была цель - навестить Надежду Мандельштам, преподававшую в пединституте.

Воспоминания Наймана и Бродского о той поездке похожи.** Анатолий Найман написал: «Зимой 1962 года я подбил Бродского на поездку во Псков. Накануне отъезда Ахматова предложила нам навестить преподававшую в тамошнем пединституте Надежду Яковлевну Мандельштам, передать привет, но адреса не знала, а только сказала, через кого её можно найти...»

Найти Надежду Мандельштам в таком городе как Псков было не трудно. Однако, как нам теперь известно, не всяким визитёрам она была рада - по той причине, что за ней следили сотрудники КГБ. Наблюдали за ней пристально, тем более что снимала она жильё в восьмиметровой комнатке в небольшой квартире. Гости в комнатку еле втиснулись.

«Мы провели в Пскове три дня, разглядывали город, переходили по льду Великую, ездили по окрестностям, день бродили по Изборску, - вспоминал Найман. - В один из вечеров отправились к Надежде Яковлевне. Она снимала комнатку в коммунальной квартире у хозяйки по фамилии Нецветаева, что прозвучало в той ситуации не так забавно, как зловеще. Она была усталая, полубольная, лежала на кровати поверх одеяла и курила...»

«Она» - это не Нецветаева, а Мандельштам.

К Пскову Надежда Мандельштам так и не привыкла. Болела, переживала и, наконец, поняла, что делать ей в Пскове нечего. Слишком много бесполезной работы.***

Разговор Наймана и Бродского с Надеждой Мандельштам нельзя назвать содержательным. По словам Наймана, встреча прошла не слишком зажигательно: «Пауз было больше, чем слов, явственно ощущалось, что усталость, недомогание, лежание на застеленной кровати, лампочка без абажура - не сиюминутность, а такая жизнь, десятилетие за десятилетием, безысходная, по чужим углам, по чужим городам».

Вскоре Надежда Мандельштам вырвется из Пскова навсегда. Пути тех, кто приехал к ней в начале 1963 года, тоже разойдутся. Бродский расстанется с Мариной Басмановой и поссорится со своим другом Анатолием Найманом. Но та ссора не будет окончательной.

Найман и Ахматова«Повествование ведётся от лица фиктивного персонажа»

В «Рассказах о Анне Ахматовой» Найман привёл ахматовские слова: «Мы вспоминаем не то, что было, а то, что однажды вспомнили». Эти слова полностью верны только тогда, когда событие случилось, было забыто, а потом кто-то навёл на воспоминания. Но есть вещи незабываемые. И тогда мы не вспоминаем, а постоянно помним. Однако это не означает, что наши воспоминания полностью соответствуют тому, что было.

Анатолий Найман - благодаря своим прозаическим книгам - один из самых известных российских мемуаристов последнего полувека. Он знал Анну Ахматову, Иосифа Бродского, Сергея Довлатова, Дмитрия Шостаковича, вдову Михаила Булгакова Елену Сергеевну... Но и здесь у читателей происходит путаница: где литературный вымысел, а где субъективная правда? Сдувала Ахматова комаров со своей руки или прихлопывала? Ходил ли Найман в гости к Елене Сергеевне читать неопубликованный тогда роман «Мастер и Маргарита» или нет?

Например, у Сергея Довлатова в повестях или записных книжках бессмысленно искать чистую правду. Довлатов был большой выдумщик и легко сочинял истории, куда вставлял подлинные фамилии. Для красного словца или из шуточных соображений. Иногда он выдумывал всё от начала до конца. Это такой жанр.

У Наймана в книгах выдумки тоже хватает. Но не в «Рассказах о Анне Ахматовой». Там автор, кажется, старался придерживаться фактов, хотя их интерпретация кого-то не устраивала (это касается, например, его едких высказываний о Надежде Мандельштам).

Но существует и художественная литература за подписью Наймана. Взять хотя бы роман «Б.Б. и др.». По форме такая литература тоже мемуарная. В них тоже героями являются Бродский, Ахматова, сам Найман... Однако и выдумки достаточно. И тот, кто принимаетРейн, Найман и Бродский написанное в этих книгах за правду, рискует сильно ошибиться.

С другой стороны, нельзя же просто махнуть рукой и считать, что автор всё выдумал или произвольно переставил местами. Зачем-то он выбрал именно такую форму. Зачем?

Недоброжелатели Наймана уверены, что это способ оправдания. Воплощённое желание рассказать о себе хорошо, но не впрямую. Назвать героя, допустим, «Германцев», но и о герое по фамилии «Найман» не забыть. Раздвоение героя - испытанный литературный приём.

В своё время скандальный Виктор Топоров, прочитав в «Новом мире» роман «Б.Б. и др.» отозвался так: «В принципе сочинение такого рода ("Schlussel-Romane" - "романы с ключом", называют их немцы) - дело подсудное, и Найман неуклюже подстраховался, несколько раз упомянув подлинное имя прототипа Б. Б. и даже заставив Б. Б. этому самому М. М. завидовать. Есть в романе и ещё одна "тонкость": повествование ведётся от лица фиктивного персонажа, как две капли воды похожего на самого Наймана, который фигурирует в тексте и под собственным именем. Авторская уловка позволяет повествователю по имени Германцев вовсю нахваливать остроумного и патологически бесстрашного Наймана, а главное, без конца повторять "Найман и Бродский", "Найман и Ахматова...»

Подсудное? Едва ли. Подобные претензии Анатолия Наймана удивляли.  «Только самое примитивное и недобросовестное понимание этой книги могло привести к восстанию тех, кто принимает себя за её героев», - отозвался он, но своих критиков не убедил.

Проблема в том, что Найман и свои книги об Ахматовой и Исайе Берлине мемуарами не считал. «Я не пишу документальной прозы, - настаивал он. - Я пишу нечто, похожее на неё. Я написал "Рассказы о Анне Ахматовой", книгу "Сэр" об Исайе Берлине. Но это не мемуары...»

Действительно, «Б.Б. и др.» странно было бы считать мемуарами, но вот «Рассказы о Анне Ахматовой», после их появления в конце восьмидесятых годов, воспринимались большинством читателей как важнейшая документальная литература.  Наймана, ссылаясь на эту книгу, цитировали и продолжают цитировать (в том числе и в этом тексте, имея в виду поездку в Псков).  Надо ли считать, что всё было не так или вообще не было?

«Рассказы о Анне Ахматовой» - это, прежде всего, рассказы о Анатолии Наймане. Но так как он с 1962 года был литературным секретарём Ахматовой, а не, допустим, Веры Пановой (как Довлатов), то к словам Наймана прислушивались, в них вчитывались. Он же не случайный знакомый, не самозванец. Найман занимался с Ахматовой переводами и просто, несмотря на разницу в возрасте, дружил. Так что к этим  «Рассказам...» относились и продолжают относиться как документальной прозе и никак иначе.

Собственно, «Рассказы о Анне Ахматовой» и сделали Наймана всесоюзно известным. Он ведь в СССР членом писателей не являлся, публиковал, в основном, переводы, а свою книгу стихов издал только в 1989 году - в том же году, что и «Рассказы о Анне Ахматовой». Учитывая, что первые свои стихи он написал в 1954 году, то ждать пришлось почти вечность.

Найман и АхматоваЕсли бы «Рассказы...» не вышли, а книга стихов появилась, то Анатолия Наймана всё равно бы заметили (тем более что послесловие к книге написал Иосиф Бродский). Но эффект был бы не тот.

И это вторая проблема. Проза Наймана, так или иначе связанная с именами знаменитостей, от Исайи Берлина до Сергея Довлатова, стала с самого начала заслонять его же стихи. А Найман был, прежде всего, поэт. И поэт сильный, интереснее многих более известных.

Пишут, что он будто бы даже превзошёл Бродского. Звучит странно - хотя бы потому, что первоначально Бродский действительно как поэт Найману уступал (Бродский был моложе него, неопытнее). Найман некоторое время шёл впереди, но постепенно выяснилось, что два товарища-поэта идут разными дорогами.

О том, что мемуары - вещь ядовитая, Найман знал лучше многих. Это ведь его слова, сказанные о Надежде Мандельштам: «После смерти Ахматовой Надежда Яковлевна написала и издала ещё «Вторую книгу». Главный её приём - тонкое, хорошо дозированное растворение в правде неправды, часто на уровне грамматики...»

И дело здесь не в Мандельштам, а в самом мемуарном жанре. Возможно, по этой причине Анатолий Найман так открещивался от самого понятия «мемуары», в том числе и сверенные с некими архивами (не всё же надеяться на память?) «Ахматова, несколько десятилетий проработавшая с архивными документами, знала им цену, - предупреждал Найман, - знала, к какой дезинформации, невольной или преднамеренной, приводит их неполнота, ошибочное «современными глазами» прочтение и тенденциозный подбор».

«Но яд сочится и капает с языка»

В вечном споре о том, кто и как из мемуаристов привирает, не обязательно становиться на чью-то сторону. Наймана упрекали в том, что он, например, Бродского гением не считал. Не такое уж это страшное прегрешение, учитывая, что даже Моцарт и Леонардо да Винчи не всегда создавали гениальные произведения.Бродский и Найман

Однако не мог же Найман сказать, что Бродский - никто по сравнению с ним? Во-первых, ему бы всё равно не поверили. Во-вторых, он так не считал. К тому же, тогда бы ценность его «мемуарной» прозы понизилась.

И вот уже Людмила Штерн с раздражением пишет о Наймане: «Похоже, что мировое признание и слава Бродского раздражает, как гвоздь, язвящий стопу, как бельмо на глазу, как зудящий фурункул на шее. Но откровенно выразить свои чувства небезопасно для собственной репутации. Остаётся Бродского воспевать. Но яд сочится и капает с языка».

В воспоминаниях яд - обязательный ингредиент. Те, кому все и всё нравится, воспоминаний не пишут.

Но к хорошим книгам прилагается противоядие.

Та же Штерн предъявляла претензии к Найману, который о своём друге Бродском написал: «Незнакомому человеку находиться с ним в одном помещении больше пяти минут было сильнейшим испытанием: он изматывал своими "нет", "стоп-стоп", "конец света", а то и рыком, средним между Тарзаном и быком (если бы быки рычали), с остановившимися как бы в идиотическом восторге глазами».

«Интересно, посмел бы Найман написать такое при жизни Бродского?» - интересуется Штерн.

Скорее всего, он Бродскому и не такое говорил, особенно в молодости. Даже драки случались. Но заметьте, Найман написал «незнакомому человеку», то есть человеку со стороны, случайному и непосвящённому. При близком знакомстве Бродский поворачивался другой стороной и в общении мог быть приятен.

Хотя характер у Бродского был действительно тяжёлый. А в приведённой фразе нет ничего обидного. Бродский действительно устраивал испытания (в том числе и друзьям), и упомянутый «как бы идиотический восторг» здесь важен. Бродский отчасти играл, слегка придуривался. Он умел придуриваться и по-другому: давать похвальные характеристики молодым авторам, которые этого не заслуживали. Для незнакомцев, которые ему не конкуренты, он похвал не жалел.

Это было интересное свойство Бродского - «хвалить с подтекстом», в том числе и в письменном виде. Вроде бы хвалит, не придерёшься, но если приглядеться... Это касалось не только молодых. Того же Наймана такое определённо затронуло. У них вообще была своеобразная дружба. Дружба-соперничество. Андрей Сергеев передал слова Бродского: «Когда я выходил в люди, я мечтал научиться писать, как Найман».

Бродский так и не научился писать, «как Найман», зато стал нобелевским лауреатом. Неплохая замена.

«Прекрасно использует людей»

В американском предисловии к «Рассказам о Анне Ахматовой» Бродский умудрился задеть автора, назвав книгу второсортной: Second to the best - по сравнению с «Записками об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской. В таких делах Бродский был непревзойдённый мастер. С одной стороны помог издать книгу, но запустил в неё несколько ядовитых слов. Не смертельно, но неприятный осадок оставляют.

Это была такая изящная месть своему старому другу-сопернику, о котором он однажды сказал так: А. Г. is а perfect user, he is always demanding something,  («прекрасно использует людей, ему всё время от кого-то что-то надо».) Бродский часто называл Наймана «А. Г.», то есть Александр Генрихович.

В другой раз Иосиф Бродский сказал о том же самом чуть подробнее: у Наймана такая судьба - делать творческую биографию и устраивать жизнь за счёт дружбы «с именами» (с Ахматовой, с Исайей Берлиным).

Интересно, что Бродский почти дословно повторил упрёки, адресованные ему самому. 

Как написала Эллендея Проффер Тисли о своём муже Карле (издателе Бродского) в книге «Бродский среди нас»: «В поведении Иосифа со значительными людьми ему виделся элемент карьеризма и мифологизации».

Когда значительный человек, вроде Набокова или Аксёнова, оказывался не нужен или бесполезен, Бродский менял к нему отношение. Так случилось и с супругами Профферами. Они сделали всё что смогли - устроили Бродского на Западе. Но потом обнаружилось, что и без них Бродский может прекрасно обходиться.

 «Иосиф воображал, будто может контролировать всё, что о нём пишется», - как выразилась Эллендея Проффер Тисли. К такой мысли она пришла, когда Бродский прочёл черновик мемуаров Карла Проффера, оставшийся после смерти этого издателя. Бродскому мемуары настолько не понравились, что он посчитал возможным пригрозить Эллендее Проффер Тисли судом, после чего воспоминания о Бродском из книги были исключены.

Такова участь издаваемых воспоминаний. Всем без исключения они понравиться не могут, особенно - главным героям. Для это существует другой жанр - автобиография.

Наймана упрекали, что он непоследовательно вёл себя в те месяцы, когда Бродского в СССР начали преследовать. С одной стороны, он ездил к нему в ссылку в Архангельскую область. С другой - на суд не явился, объяснив это сомнительными причинами. Топоров Наймана высмеял, ссылаясь на роман «Б.Б. и др.»: «...в зале суда, куда (или, если не пустят, постоять за стеной в коридоре) не является группа поддержки: "Я, видите ли, слёг с гриппом в постель, Найману подошёл срок сдавать перевод"... То есть, насколько можно понять, приведены две разные отговорки, которыми автор романа в своё время объяснял друзьям собственную трусость. Особенно хорош "срок сдавать перевод": никто, кроме героя романа (но об этом ниже), не заказывал Найману ничего, кроме "чечено-ингушатины", да и не причина это, чтобы не нашлось одного дня на политику, прорваться в зал суда».

Объяснять свою неявку на суд тем, что как раз в этот день был занят переводом с чечено-ингушского, - довольно странно. Но Бродский его вроде бы простил.

Теперь, когда нет в живых ни того, ни другого, это уже тем более не имеет большого значения.

Друзья не обязаны быть единомышленниками. Более того, друзья вообще не обязаны быть друзьями.

Земная жизнь закончилась, а в потустороннем разобраться невозможно. Впрочем, уход Наймана в православие Бродского настораживал, а временами раздражал. Но это - их личное дело. Правда, когда Найман в более поздние времена появлялся на телеэкране вместе с одиозным протоиереем Димитрием Смирновым (давним своим знакомым), это уже переставало быть чем-то сугубо личным (смотрите «Анатолий Найман и протоиерей Димитрий Смирнов. Диалог под часами»). Доживи Бродский до наших дней, Найман и Бродский могли бы снова поссориться.

Но была сфера, которая могла бы их примирить. Не проза жизни. Не просто проза, а поэзия. Зря говорили, будто бесчисленные переводы Наймана «погубили».

Нет, поэтический голос его утрачен не был. Вот пример:

Сопрано дикое и слабое,
и сборный катится концерт
к финалу, к пику, к танцу с саблями.
Искусство густо, но без черт.

Потерт и я. Но место знаемо,
годов прошло всего полста.
Вокал. И март точь-в-точь, ни дна ему,
ни крыш: капель и маета.

И та, что пела в безголосице
земли, одну в виду держа
преджизнь, как горсть огня уносится,
как Шуберта ручей,
душа.

***

У Наймана есть строки, на которые написали пародию. Строки такие:

все сделано а главное все сказано
не рвись в парадное погнул скобарь ключи
аммиаком и бытовыми газами
обдолбанный молчи
 
излишки думай чьи /.../

Пародия называется «Обдолбиеннале» (автор - Евгений Минин):Найман

всё сказано а главное написано
везде печатайся и не погни перо
на всё что было в жизни за кулисами
теперь дают добро

читатель ты пойми вся жизнь за фразами
не рвись за истиной как страшный тать в ночи
сиди обдолбанный ведь главное всё сказано
и в тряпочку молчи

Всё сделано, но сказано ещё не всё. Анатолий Найман прожил огромную жизнь - 85 лет. Многое - описал, многое - сочинил, многое - перевёл. Случалось даже, что переводил на русский стихи - нет, не только Джакомо Леопарди или «Флуар и Бланшефлор», - но и стихи Иосифа Бродского - с английского. Но в его собственную поэзию ещё требуется вчитаться.

 

 

 

 

*https://museumpskov.ru/collections/paintings/kupanie_rebenka

**А. Семёнов. Пятое время года. Иосиф Бродский.  http://pskovcenter.ru/display.php?type=article&id=2791

***А. Семёнов. Вторая натура. Надежда Мандельштам.  http://pskovcenter.ru/display.php?type=article&id=4905
А. Семёнов. Произвольная программа. Осип Мандельштам.  http://pskovcenter.ru/display.php?type=article&id=4876

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ