Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 2022 2023 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

Натуральная школа. Григорович

ГригоровичКогда писатель Дмитрий Григорович умер, Василий Розанов написал: «Покойный не был гениальным умом, ни гениальным характером; но, до известной степени, он сыграл гениальную (незабываемую, неизмеримо важную) роль в развитии общества и литературы».

«Мой добрый, горячо любимый благовеститель»

В том, что Григорович не был гением, уверены все. А вот про его значительную общественную и литературную роль знали немногие. Вернее, знали те, кто принадлежал к довольно узкому в ХIХ веке кругу российских литераторов и художников.

В ХХ же веке о Григоровиче, в основном, вспоминали лишь как об авторе детской драматической повести «Гуттаперчивый мальчик». Её читали все советские дети - тоненькую книжку, изданную для детей младшего возраста. А ещё были одноимённые диафильм и художественный фильм 1957 года режиссёра Владимира Герасимова (в роли клоуна Эдвардса - Алексей Грибов). А первый раз «Гуттаперчивого мальчика» экранизировали ещё при царе - спустя 15 лет после смерти писателя.

«Гуттаперчивый мальчик» 1915 года режиссёра Владимира Касьянова стал одним из первых детских художественных фильмом в отечественной кинематографии.

Таким образом Дмитрий Григорович остался в памяти многих как детский писатель.

При жизни к нему относились совсем по-другому. Среди русских писателей он был одним из первых критических реалистов. Мастер «натуральной школы». В середине позапрошлого века это означало одно: ты пишешь, получаешь популярность и тебя цензурируют. Если реалист, то без цензуры не обойтись.

Причём в литературу Григорович пришёл как автор, которому доверили написание бытовых очерков. Ему предложили написать очерк о шарманщиках. Кто-нибудь другой сочинил бы что-нибудь романтическое. Григорович ничего сочинять не стал, зато углубился в тему. «Пошёл в народ». Сделал качественный репортаж-исследование. Так в 1843 году появился очерк «Петербургские шарманщики».

Когда Григорович во вступлении к этому очерку пишет: «Я намерен заняться своим героем со всем подобающим усердием...», то будьте уверены, что усердия ему хватит. Причём в поле зрения попадут не только русские шарманщики, но и итальянские, немецкие (в Петербурге, оказывается, были шарманщики нескольких разрядов; итальянцы лидировали). Всё будет описано в подробностях и без прикрас. Отдельную главу он посвятит публике шарманщиков. Это стиль Григоровича. Уличные зарисовки, красочные диалоги, неизбежное соседство смеха и слёз.

Григорович в литературе был человеком не случайным. Правда, готовился быть инженером. Учился в Главном инженерном училище в Петербурге в то время, когда в нём учился Фёдор Достоевский. В 1840 году Григоровича из училища исключили (не отдал на улице честь великому князю Михаилу Павловичу, сбежал от догонявшего адъютанта, но потом обнаружен и жёстко наказан). Впрочем, вряд ли можно считать наказанием переход их инженерного училища в Академию художеств.

Примерно в то же время он познакомился с Николаем Некрасовым. Эти знакомства ему в будущем сильно помогут. Став известным, Григорович будет стараться помогать молодым писателям. Он прекрасно понимал, что для начинающих авторов это может оказаться важным.

Однажды молодой Антон Чехов, тогда известный только как Антоша Чехонте, вдруг получил письмо от самого Григоровича. Это было в марте 1886 года.

«Истинно верю в Ваш талант, - писал маститый автор Дмитрий Григорович, - и желаю ему ото всей души полного развития и полного выражения. На днях, говорили мне, выходит книга с Вашими рассказами; если она будет под псевдонимом Че-хон-те,- убедительно прошу Вас телеграфировать издателю, чтобы он поставил на ней настоящее Ваше имя...»

Чехов был потрясён, потому что считал «свой талант ничтожным». «Ваше письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, поразило меня, как молния, - ответил Чехов. - Я едва не заплакал, разволновался и теперь чувствую, что оно оставило глубокий след в моей душе. Как Вы приласкали мою молодость, так пусть бог успокоит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить Вас. Вы знаете, какими глазами обыкновенные люди глядят на таких избранников, как Вы; можете поэтому судить, что составляет для моего самолюбия Ваше письмо. Оно выше всякого диплома, а для начинающего писателя оно - гонорар за настоящее и будущее. Я как в чаду. Нет у меня сил судить, заслужена мной эта высокая награда или нет...»

Признание самого Григоровича означало, что надо быть решительнее, смелее. Чехов до тех пор, похоже, не осознавал, что он настоящий писатель, а не юморист, призванный развлекать. О чём Чехов Григоровичу немедленно написал: «Все мои близкие всегда относились снисходительно к моему авторству и не переставали дружески советовать мне не менять настоящее дело на бумагомаранье. У меня в Москве сотни знакомых, между ними десятка два пишущих, и я не могу припомнить ни одного, который читал бы меня или видел во мне художника».

Никто не видел, а Григорович увидел. Здесь, наверное, сыграли роль два обстоятельства.  По натуре Григорович был очень внимательным. Мог заметить то, что упустил бы другой. Второе обстоятельство - опять же внимание, в смысле отзывчивость. Другой бы не стал обнадёживать. Дескать, талант всегда пробьётся.

Нет, не всегда. Кроме того, нести благую весть (Чехов не случайно назвал его благовестителем) - это приятно.

Григорович был человеком компанейским, знал всех, и все его знали и почти все относились хорошо. Даже те, кто не ладили друг с другом. Музыковед и композитор Юрий Арнольди описал Григоровича так: «Высокий, стройный брюнет, с красивым, открытым, прямо всё высказывающим лицом, и с тёплым взглядом, соответствующим душевной улыбке антично очерченных губ».

«У Григоровича открылся дивный талант на карикатуры»

Так как в литературных кругах Григоровича знали все, то и критик Александр Дружинин не мог не знать. Григорович печатался в «Современнике», и Дружинин тоже.

Нет ничего удивительного, что Григорович в конце концов приехал в Дружинину в гости в Гдовский уезд, в имение Марьинское (сейчас деревня Марьинское Плюсского района Псковской области).

Это произошло в июле 1855 года.Григорович

«Дом в Марьинском был старый, деревянный. - вспоминал Григорович. - Нас поместили подле, в небольшом флигеле. За домом спускался к пруду большой яблонный сад. Мы приехали вечером и тотчас же отправились к хозяйке дома, матери Дружинина, представлявшей исчезающий теперь тип приветливых, милых старушек, сохранивших в преклонные годы необыкновенную живость и весёлость...».

В тот момент Григорович, наверное, не предполагал, что эта летняя поездка окажется заметной на фоне других гостевых поездок.

Дело в том, что весной того же года Григорович гостил у Тургенева в Спасском-Лутовиново. Там собралась дружная компания, намеренная хорошо развлечься. Совместными усилиями сочинили комедийную пьесу, назвав её «Школа гостеприимства». Соавторами кроме Григоровича стали очеркист Василий Боткин, Александр Дружинин и Иван Тургенев. Эта была импровизация, связанная с тургеневской усадьбой, переживающей после пожара не самые лучшие времена (в пьесе хозяин усадьбы приглашает друзей, которые видят не то, что ожидали). Там же возникает некий язвительный персонаж, в котором угадывались черты Николая Чернышевского.

И вот приехав в Гдовский уезд Григорович решает усилить эффект, на основе пьесы сочинив повесть с тем же названием «Школа гостеприимства» (её позднее назовут повесть-пасквиль).

Лето провели с пользой.

« ...У Григоровича открылся дивный талант на карикатуры, у меня в деревне он жил месяца полтора и всё рисовал, - сообщал Дружинин в письме Тургеневу. - На этих карикатурах мы все постоянно изображаемся с разными атрибутами, даже во время сна и драматических положений... Надо сказать, однако же, что выжить с Григоровичем более месяца уже не так весело, как провести с ним неделю».

Похоже, пребывание в Гдовском уезде обострило в Григоровиче сатирический талант.

Новая повесть тоже совсем не напоминала нашумевшие повести Григоровича «Деревня» и «Антон-Горемыка». Григорович её опубликовал. Причём, прототипы угадывались сходу. Особенно некто Чернушкин, в котором сразу виделся Чернышевский.

В то время критик Чернышевский сам был образцовым объектом для критики. Он очень для этого подходил - сердитый, бескомпромиссный. Нарывался на скандал. Чуть ли не первым в художественной литературе отрицательным персонажем вывел его именно Григорович - задолго до Писемского или Набокова.

Литературовед Валерий Сердюченко считает, что Чернышевский в «Школе гостеприимства» был представлен «гнусной окололитературной рептилией», воровавшей носовые платки у гостеприимных хозяев дворянского дома.

Удивительно, потому что это было не совсем амплуа Григоровича.

Кто-то посчитал, что Григорович просто сводит с Чернышевским счёты - за его литературную критику. Но правдоподобнее другая версия.

Чернышевский, опубликовав в мае 1855 года в университетской типографии магистерскую работу "Эстетические отношения искусства к действительности", настроил против себя многих деятелей искусства. Даже великодушного балагура Григоровича. «Действительность не только живее, но и совершеннее фантазии. Образы фантазии - только бледная и почти всегда неудачная переделка действительности». Так считал Чернышевский.

Из той дискуссии, развернувшейся в после публикации Чернышевского, некоторые делали вывод, что искусство - вещь никуда негодная, потому что непрактичная. Кулинарный рецепт полезнее изящного стихотворения.

«Апология действительности сравнительно с фантазиею, стремление доказать, что произведения искусства решительно не могут выдержать сравнения с живой действительностью, вот сущность этого рассуждения», - сказано у Чернышевского в его диссертации «Эстетические отношения искусства к действительности».

Лев Толстой на следующий год в письме Некрасову о Чернышевском с брезгливостью написал: «...Срам с этим клоповоняющим господином. Его так и слышишь тоненький, неприятный голосок, говорящий тупые неприятности...»

Но это - частное письмо. Как и у Тургенева, когда он написал в Гдовский уезд Дружинину и Григоровичу в июле 1855 года об «Эстетических отношениях искусства к действительности»: «Я прочёл его отвратительную книгу, эту поганую мертвечину». И примерно в то же время Тургенев высказал о той же книге-диссертации: «Это мерзость и наглость неслыханная».

Так что Григорович своей повестью выразил настроения многих своих знакомых. Но важнее другое: как Григорович после этого переживал. А он действительно переживал, в отличие от высмеянного Чернышевского. Григоровичу казалось, что он перегнул палку. Не стоило настолько над Чернышевским издеваться.

«Удивляюсь и радуюсь вместе с тем, что Вам не противна "Школа гостеприимства", я даже просил Панаева не упоминать о ней, до того казалась она мне мерзкою. Спросите у Дружинина, как я за неё пугался и как в ней сомневался», - одновременно удивился и обрадовался Григорович в письме Некрасову, когда узнал, что тому «Школа гостеприимства», с некоторыми оговорками, пришлась по душе.

История вышла болезненная и поучительная. В воспоминаниях Григорович написал, что когда гостил у Дружинина в Марьинском, то, глядя на увлечённого литературной работой хозяина, тоже решил не бездельничать. «Я, от нечего делать, воспользовался ею (пьесой - Авт.) и сочинил рассказ "Школа гостеприимства", напечатанный потом /.../ к великому негодованию тогдашнего критика "Отечественных записок" Дудышкина, который отозвался о нём как о предмете низменного литературного рода, забыв, вероятно, что даже такой великий писатель как Диккенс, не брезгал иногда фарсом».

Влиятельный критик Степан Дудышкин решил, что некоторые сцены из «Школы гостеприимства» «недостойны искусства, недостойны художника».

Но самое интересное произошло позднее. Григорович изменил своё отношение к Чернышевскому (да и сам Чернышевский изменился за несколько лет).

«Ни одна русская повесть не производила на меня такого страшного впечатления»

Прочитав повесть Григоровича «Антон-Горемыка» Белинский написал Боткину: «Ни одна русская повесть не производила на меня такого страшного, гнетущего, мучительного, удушающего впечатления: читая её, мне казалось, что я в конюшне, где благонамеренный помещик порет и истязует целую вотчину - законное наследие его благородных предков».

Так что цензоры не случайно в 1847 году обратили на повесть Григоровича внимание, поставив её в разряд «опасных» - рядом со статьями Герцена «Об историческом развитии чести» и Белинского «Взгляд на русскую литературу 1847 года».

У Белинского был взгляд на русскую литературу, а у Григоровича - на русскую жизнь. Цензоры, наверное, читая «Антона-Горемыку» очень мучились - учитывая, что мучился даже Белинской. «Повесть Григоровича, которая измучила меня, - рассказывал он. - читая её, я все думал, что присутствую при экзекуциях. Страшно!.. Цензура чуть её не прихлопнула; конец переделан - выкинута сцена разбоя, в которой Антон участвует».

Характерно, что об изнанке русской жизни писал человек, которого в России не все считали вполне русским. Мать - француженка (её звали Сидония де Вармон, она была сводной сестрой Камиллы Ле Дантю, последовавшей в Сибирь за сосланным декабристом Василием Ивашовым). До восьми лет Дмитрий почти не говорил по-русски, а потом у него долго сохранялся французский акцент.

За год до публикации «Антона-Горемыки» с цензурой Григорович уже сталкивался. У Григоровича, Достоевского и Некрасова имелось совместное произведение под названием «Как опасно предаваться честолюбивым снам». Это опубликованный в 1846 году в альманахе «Первое апреля» и подвергшийся цензуре стихотворно-прозаический фарс, в котором три автора скрывались за псевдонимами «Пружинин», «Зубоскалов» и «Белопяткин». Забавно, что Пружининым и Белопятикиным был один человек - поэт Некрасов. А Зубоскалов - это прозаики Григорович и Достоевский. Белинский эту публикацию похвалил: «Болтовня живая и весёлая, местами /.../ лукавая и злая».

С Достоевским у Григоровича вообще были особенные отношения. Он познакомился с будущим классиком, когда тому было 17 лет. Осенью 1844 года давние товарищи по инженерному училищу Григорович и Достоевский поселились вместе, в одной квартире. В той самой, где Достоевский написал повесть «Бедные люди».

«Григорович был изумительно ласков...»

Григорович как человек компанейский был в хороших отношениях с такими разными людьми как Тарас Шевченко и Александр Дюма-отец, Фёдор Достоевский и Лев Толстой, Иван Тургенев и Александр Островский, Николай Некрасов и Виссарион Белинский... Со многими не просто в разное время общался или дружил, но и сотрудничал. Например, с Александром Дюма, которому в 1858 году помогал перевести на французский роман Ивана Лажечникова «Ледяной дом» и стихи Некрасова, Пушкина, Вяземского... Это было во время длительного визита Дюма-отца в Россию.

Был и ответный визит в Париж по приглашению Дюма-отца. Там Григорович познакомился с Дюма-сыном и описал встречу в книге путешествий «Корабль "Ретвизан"» («Год в Европе и на европейских морях»): «Дюма-отец и Дюма-сын - совершеннейшие антиподы по характеру. Я убедился в этом, как только вошёл в комнаты сына. Всё сразу говорило, что здесь живёт человек, щедро наделённый изящным вкусом, но прежде всего - человек положительный, бережливый, влюблённый в порядок».

Однако поездка в Париж не охладила критический настрой Григоровича. У него и в Париже нашлось к чему придраться: «...литераторы, журналисты, драматические писатели, даже поэты, - все исписывают стопы бумаги, вдохновляясь одними банковыми билетами - и, что ещё хуже, - надеждами на получение казённого места или ордена Почётного легиона. Словом, они потеряли всякое достоинство...»

ГригоровичДюма-отец в своей многотомной книге «Впечатления от поездки в Россию» подробно рассказал о своих российских встречах с Григоровичем. «Он говорит по-французски, как настоящий парижанин», - вспоминал Дюма, что было неудивительно, учитывая, что деда Григоровича роялиста де Вармона казнили на гильотине в годы Великой французской революции.

Дюма-отец описал и поход в петербургский ресторан: «Григорович был изумительно ласков в разговоре с обслуживающим нас официантом. Эта ласковость забавнейшим образом не вязалась с теми упрёками, какие ему приходилось делать по поводу посредственного качества обеда. Мало того, что он называл официанта голубчик, братец, он ещё и всё время разнообразил обращения к нему: официант становился любезнейшим, милейшим, добрейшим. Когда мимо нас прошла какая-то неряшливая служанка, он назвал её душенькой. Когда к окну приблизился нищий, он дал ему две копейки и назвал его дядюшкой».

Стихи Некрасова привлекли внимание ещё и потому, что Дюма узнал, что их переиздание запрещено цензурой. Но Дюма раздобыл запретный сборник, купив его за 16 рублей. За ночь он перевёл два стихотворения - пользуясь подстрочником Григоровича.

Но в какой-то момент - с середины шестидесятых годов - Дмитрий Григорович от литературной деятельности надолго отошёл. Исписался? Увлёкся другими делами? Решил отдохнуть?

Ему иногда казалось, что больше он ничего не напишет. Ошибался. Через двадцать лет он вернётся как писатель - с «Гуттаперчивым мальчиком», с «Акробатами благотворительности» (с эпиграфом-поговоркой: «Глядишь, сеют рожь, а выходит ложь»).

Но когда не писал - не бездельничал. Был художественным экспертом русского отдела на Всемирной Парижской выставке, почётным членом Академии художеств, стал членом-корреспондентом Петербургской академии наук, председателем петербургского Театрально-литературного комитета... Одним словом, мэтр. И человек, и памятник одновременно.

 

На первой полосе: Д. В. Григорович. Автопортрет. 1840-е гг.

 

 

 

Алексей ВЛАДИМИРОВ