Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Дневник наблюдений. ХVII

Ямщикова(Продолжение. Начало в №№ 345-359).На постепенно обновляющемся сайте «Псковской губернии» появился раздел «Блоги», где я каждый день теперь что-то пишу. Без выходных.  Это стихотворные тексты, но каждый из них предваряется каким-то комментарием или наблюдением. В полном объёме записи лучше читать в блоге «ПГ», там и картинки есть. А здесь я буду до 1 января 2017 года выставлять те самые комментарии и наблюдения, без стихов. Получается что-то вроде дневника.

13 октября, 2016 г.

Мы приехали в деревню Лог Плюсского района Псковской области вместе со студентами-филологами Псковского университета в конце мая 2012 года. Даже если вы не являетесь поклонником Маргариты Ямщиковой, урождённой Рокотовой, писавшей под псевдонимом Ал. Алтаев, музей-усадьбу стоит посетить. В Псковской области нет ничего подобного. Старинная усадьба, построенная в конце ХVII - начале ХIХ века, в значительной степени сохранила свои первоначальные черты. Это означает, что деревянное здание пережило все революции и войны. Даже стёкла во многих окнах вставлены в ХIХ веке.

Пожалуй, только шифер на крыше портил картину. Всё остальное выглядело внушительно. В усадьбе нет того, что бросается в глаза, например, в Михайловском, где всё вылизано и сплошной новодел. В Логе всё настоящее. Книги, рукописи, мебельный гарнитур из карельской березы, бюро красного дерева и другая мебель, ковры, посуда, картины, старинный рояль... Рояль, когда-то привезённый из Екатерининского дворца, стоит на хрустальных подставках - для лучшего звучания.

Парк вокруг усадьбы выглядит немного диковато. Но это не признак заброшенности. Огромные валуны, поросшие мхом. Заросли папоротника. Гигантские сосны. Ручьи и колодцы... Они предназначены не для туристов, а существуют сами по себе. Но по этой причине должны быть интересны и туристам тоже.

Идешь по лесу, и кажется, что попал куда-то в доисторическое время. Тем более что откуда-то издали доносился какой-то гул. «Мамонт, что ли, воет?»

Позднее я спросил у хранительницы музея Татьяны Степановой: что это может быть? Она не знала, но вспомнила историю про медведицу. Медведь поблизости иногда появляется. По легенде, в 70-е годы ХХ века медведица несколько лет выслеживала охотника, убившего её медвежонка. Выследила и убила.

Особое впечатление производит мост через реку Плюссу. Это самодельное сооружение напоминает одновременно и растение, и животное. Оно вытянулось и изгибается. Сооружение шаткое, но, в целом, надежное. Главное, что по нему можно ходить.

Маргарита, чьим именем в будущем назовут псковскую улицу (улица Ал. Алтаева) впервые приехала в Псков, когда ей было 13 лет - в 1885 году. Владимир Рокотов был создателем Киевского народного театра и первой публичной библиотеки в Киеве, издавал газету «Киевский вестник», а в Псков его пригласили на один сезон в качестве режиссёра в псковскую любительскую театральную труппу. Маргарита приехала вместе с отцом на его Родину. В автобиографических книгах она постоянно писала: «Отец - пскович, значит, и я - псковичка, недаром же меня так тянет к этим старым мшистым стенам, к гулким колоколам звонниц, к великому собору с железными скобами, к древним водам реки Великой...», «моя настоящая родина, родина души - на севере, в старой Псковщине...».

В исторических романах Ал. Алтаева, если действие их происходит в России, Псков тоже появляется часто:

«И пошёл на Псков, как сытый и усталый хищник», - это Ал. Алтаев пишет об Иване Грозном в романе «Гроза на Москве». - «Псков встретил его колокольным звоном. Молились псковичи день и ночь, ожидая смерти и прощаясь друг с другом. И царь устало сказал: 

- Притупите мечи о камень! Да прекратятся убийства. 

Псковичи наставили перед домами столы с яствами. И от их ли покорности, или от смелого слова юродивого Николы Салоса, но царь не тронул псковичей. Он ничего не сделал и блаженному, который предложил ему в дар кусок сырого мяса.

- Теперь пост, - сказал царь...»

А вот другой её исторический роман - «Взбаламученная Русь», действие происходит в XVII веке: «...И пока новгородцы давали ему отчёт о своих торговых делах, он думал, что непременно выполнит свой старый псковский план о выдаче казённых ссуд "маломочным" торговым людям, чтобы помочь им вскладчину вести торговлю наравне с крупными купцами - "тугими мошнами" /Прототип будущих кооперативных товариществ./. Этим думал Ордин-Нащокинподдержать высокие цены за границей на русские товары...»

В разных изданиях цитируют Валентина Курбатова, его слова: «Россия - воистину богатейшая страна. Только мы можем позволить себе роскошь записывать Пушкина и Чехова в первостепенные, а таланты, не менее значимые, но не такие громкие, как та же Маргарита Ямщикова, помещать в самый конец списка». Не знаю, говорил ли такое Курбатов на самом деле. Ал. Алтаев, конечно, не Пушкин и не Чехов. Значение творчества А.Алтаева не так велико. Но это не тот случай, когда автора, родившегося в позапрошлом веке, достаточно знать только по фамилии или псевдониму.

«Каждого из нас Лог очаровывал по-своему, - вспоминала Маргарита Ямщикова. - Всё нам казалось необыкновенным, очаровательным. Приводила в восторг мысль, что можем жить спокойно, все вместе, в чистоте, у себя в скромном и таком уютном домике на берегу Плюссы, в чудесной, ласкающей глаз местности. Кругом как будто только одна природа - не видно никакого жилья. Даже знакомый большой дом, и тот загорожен стеной сирени. Под окнами куст шиповника. Против приветно раскинула свои тенистые ветви огромная ель, посаженная еще маленькой Олей, когда её привезли сюда впервые. А у самой террасы ствол березы, однолетки ели, развесистой, широкой, точно обнимающей наш домик. Выглянешь из окна светлого веселого коридора - зеленый скат, переходящий в луг. А за Плюссой - даль на много верст с серебряной извилистой лентой красавицы реки. А воздух свежий, ароматный, пьянящий, которым не дышишь, а который пьешь. И тишина... зелёная тишина...».

После революции Маргарита Ямщикова некоторое время работала в газете «Беднота» под псевдонимом «Чужой». Но больше, конечно, известен другой её псевдоним - Ал. Алтаев. Улица на Запсковье названа именно так - улица Ал. Алтаева.

Из детства я помню только одну её книгу - «Под знаменем Башмака», про восстание под предводительством Томаса Мюнцера. Но наибольший успех принесли Ямщиковой биографии великих писателей, ученых, композиторов и общественных деятелей.

Ямщикова писала для детей. Но, учитывая малограмотность многих первых её читателей, детский, упрощённый подход к литературе оказался близок многим взрослым. Особенно это касается 20-30 годов.

Многие советские люди впервые что-то прочитали о  Микеланджело, Бетховене, Гутенберге, Линнее, Шиллере, Гарибальди, Чайковском, Марате,  Леонардо да Винчи, Рафаэле, Джордано Бруно, Галилее, Колумбе и многих других из книг Ал.Алтаева. Никакой другой информации для них не существовало. В интерпретации Маргариты Ямщиковой, все великие люди были если не революционеры, то сочувствующие. Она сама тоже была если не революционерка, но сочувствующая. В партию не вступила, но полжизни прожила в совершенно особом месте - гостинице «Метрополь». Там после революции собралась коммуна из видных революционеров, включая Троцкого. Позднее почти все эти революционеры были репрессированы. Однако репрессии обошли Маргариту Ямщикову стороной.

Когда хранительница усадьбы в деревне Лог Татьяна Степанова стала рассказывать об этом, я спросил: «Как вы думаете, почему её не тронули?» - «А вы как думаете?» - «Не в этих стенах будет сказано, но, может быть, это связано с тем, что она работала на ЧК?»

Действительно, у Маргариты Ямщикокой был близкий знакомый - Глеб Бокий, один из самых зловещих чекистов СССР. Его, впрочем, тоже расстреляли. Об этом Татьяна Степанова во время экскурсии тоже рассказывает. Но в то, что Маргарита Ямщикова была ценным сотрудником ЧК - не верит. А я не настаиваю. В конце концов, её могла спасти не близость к советской власти, а близость к власти слова. По статистике, её книги были одними из самых популярных в СССР. Особенно, в первые десятилетия существования советского государства. Ни одно из этих слов советской власти не вредило.

Каждое лето Маргарита Ямщикова приезжала в деревню Лог, в которой сейчас находится музей, посвящённый ей.

Этот музей живее многих других существующих литературных музеев. В нём к историческим экспонатам можно прикоснуться, подержать в руках. Как правило, ничего страшного не случается (правда, однажды свинтили узорчатый краник с умывальника). Можно даже сесть за уникальный рояль с хрустальными подставками и сыграть на нём. 

Но для этого надо прежде научиться играть на рояле.

14 октября, 2016 г.

Корней Чуковский долго уговаривал Евгения Замятина приехать в Псковскую губернию - в усадьбу Гагариных. Упрашивал, заманивал... Переживал, что устроил вместе с Добужинским Дом творчества в Холомках и Бельском Устье для писателей и художников, а приезжает непонятно кто. «Соскучился я по Вас ужасно, - настаивал Корней Чуковский в письме Евгению Замятину в начале июля 1921 года. - Приезжайте непременно. Здесь восхитительно - даже я немного отмяк, хотя у меня почти ничего не наладилось. (Трудно с такой огромной семьей). Но Вам вдвоём (или одному) здесь будет блаженство...Нам дали рожь (2 десятины), лошадей, покосы, огороды и прочее. Но ни один писатель не приехал. Гоните сюда Немировича, Нельдихена, Андрея Белого, Иванова-Разумника, Лернера - кого хотите, но гоните...».

О Евгении Замятине я собирался написать с весны, с тех пор как дважды посмотрел и дважды написал о спектакле «Мы» Большого театра кукол. Поиски «врагов счастья», «День Единогласия», выборы «Благодетеля» («в выборах не должно быть неожиданностей»), люди под номерами... Тоталитарная мелодрама. Учитывая то, что роман «Мы» сочинялся, в том числе, и в Порховском уезде, это было бы уместно. Только что закончился период военного коммунизма. Замятин вырвался на относительную свободу. Романтические отношения с бывшей хозяйкой усадьбы Софьей Гагариной... Из всего этого как раз и должно было родиться что-то необычное. Та самая тоталитарная мелодрама «Мы».

Однако Замятин больше в Холомках отсутствовал, чем присутствовал. И это удручало Корнея Чуковского. Он написал: «Я лежу больной. Надорвался. Я не отдыхал ни минуты. Что же это никто не едет? Вышло, что я работал не для Замятина, не для Шкловского, не для Ремизова, не для Гумма - а для каких-то сукиных сынов, которые и живут здесь в свое удовольствие. Шкловский здесь необходим...»

Но добраться из Петрограда в Порховский уезд было не так просто. Достаточно вспомнить, как добирался туда с пересадкой и с абсурдными бюрократическими придирками Ходасевич (о его приключениях на псковском железнодорожном вокзале я написал здесь 8 августа). Псковский вокзал  в те времена - это что-то особенное. Даже если не принимать в расчёт то, что на нём в 1917 году от престола отрёкся царь. Свои воспоминания о вокзале остались у Куприна, Ходасевича, Зощенко... И у Корнея Чуковского, конечно, тоже. В дневнике Чуковского от 25 мая 1921 года записано: «Замятин в Холомках, Тихонов в Москве, а между тем номер «Литературной Газ.» свёрстан - и нужно его печатать...». А 26 мая Чуковский уже в Пскове - на вокзалеНаходится под сильным впечатлением от увиденного, хотя, казалось бы, что его может удивить или смутить после предыдущих революционных событий и гражданской войны? И всё же он пишет: «26 мая. Утром в Пскове. Иду в уборную 1-го класса, все двери оторваны, и люди испражняются на виду у всех. Ни тени стыда...»

В тот день в дневник Чуковский занёс несколько подслушанных диалогов и привёл тексты нескольких объявлений, листовок и надписей, которые его в Пскове заинтересовали особо. «К Первому мая, - пишет Чуковский, - псковским начальством была выпущена такая печатная бумага, расклеенная всюду на вокзале: «Мировой капитал, чуя свою неминуемую гибель, в предсмертной агонии тянется окровавленными руками к горлу расцветающей весны обновленного человечества. Вторая госуд. Типография. 400 (экз) Р. В. Ц. Псков».

Вот вполне чиновничье измышление. Все шаблоны взяты из газет и склеены равнодушной рукой как придётся. Получилось: «горло весны» всё равно. Канцелярский декаданс».

Наблюдения Евгения Замятина в те времена - в 1919 - 1921 годах - были примерно такими же. Роман «Мы» похожим «канцелярским декадансом» насыщен до предела. В более публицистических вещах того времени - в статье «Беседы еретика» и других, Замятин высказывался вполне определённо: «Партия организованной ненависти, партия организованного разрушения делает своё дело уже полтора года. И своё дело - окончательное истребление трупа старой России - эта партия выполнила превосходно, история когда-нибудь оценит эту работу. Это ясно. Но не менее ясно, что организовать что-нибудь иное, кроме разрушения, эта партия, по самой своей природе, не может. К созидательной работе она органически не способна. К чему бы она ни подходила, за что бы она ни бралась, вероятно, с самыми искренними и лучшими намерениями, всё обращалось в труп, все разлагалось...»

Не зря чекисты назвали его «скрытым, заядлым белогвардейцем». Не такой уж он был и «скрытый», хотя вряд ли белогвардеец.

Замятина в эти годы арестовывали несколько раз - в 1919 году, в 1922 году... Так что было где собирать материал для романа (в 1919 году он ненадолго угодил за решётку по делу «левых эсеров» вместе с Ивановым-Разумником и  Блоком. Ремизов к тому времени уже был арестован). Александр Блок (он просидел полтора дня, пока его не освободил Луначарский), если судить по протоколу допроса, в Петроградском ЧК сказал: «В партии левых с.-р. никогда не состоял и не поступил бы ни в какую партию, так как всегда далек был от политики...».

Замятин мог бы, наверное, сказать то же самое. Его арестовывали не за партийную деятельность, а за публикации. Например, за критическое отношение к национализации (« Национализировали торговлю, издали строжайший декрет о том, что магазины при национализации будут закрыты не больше недели. Но вот уже месяцы, а окна магазинов по-прежнему забиты досками, торгуют одни только спекулянты»).

И всё же больше всего Замятин переживал не за торговлю, а за нравы, в том числе и писательские: «У этих молодых людей в руках не перо и чернила, а хлыст и кусочек жареного. В основном критика их сводится к окрику: «Служи!»; писатель для них - только собачка, которую нужно выучить стоять на задних лапках, - тогда ей дают кусочек жареного и тогда все обстоит благополучно. Нет, дражайшие товарищи, не благополучно...». Литература, как и литераторы, была тогда полна ненависти. Писатели  сводили счёты, благо обстановка была подходящей.

«У нас пока вся литература ещё заражена ядами войны, - считал Замятин. - Она строится на ненависти - на классовой ненависти, её сложных соединяющих, её суррогатах. На отрицательных чувствах - нельзя строить. Только тогда, когда мы вместо ненависти к человеку поставим любовь к человеку, - придёт настоящая литература. Век наш жесток, железен - да; это век войн и восстаний - да. Но тем нужнее отдых от ненависти (она разрушительно действует на человеческую психику). Не время механического равенства, не время животного довольства настаёт с уничтожением классов, а время огромного подъёма высочайших человеческих эмоций, время любви...»

При всей своей нескрываемой нелюбви к новой власти и новым властителям умов, Замятин и в своей критике - гуманист. В прямом смысле слова. Там где другие  готовы были рвать и метать, втаптывать в грязь и смешивать с кровью, Замятин выражался очень старомодно: «На защиту человека и человечности зовем мы русскую интеллигенцию. Наше обращение не к тем, кто не приемлет сегодня во имя возврата к вчерашнему; наше обращение не к тем, кто безнадежно оглушён и сегодняшним днём; наше обращение к тем, кто видит далёкое завтра,- и во имя завтра, во имя человека - судит сегодня...». Но от этого его критическое отношение к новой власти никуда не исчезало. Он новых властителей расценивал как разрушителей, сильно их недооценивая: «Пока ясно одно: для созидания материальной оболочки, для созидания тыла новой России разрушители непригодны. Пулемётом нельзя пахать. А пахать давно уже пора».

Образно говоря, большевики научились пахать пулемётом.

В 1921 году Евгений Замятин сделал наброски ещё одного романа - «Дубы». Он так его и не написал, но из набросков видно, что вдохновлялся писатель историей князя Гагарина и его усадьбой в Холомках (князь в задуманном романе «вставал раньше всех в доме и садился за свой мост и за вычисления. С коптилкой чертить трудно - любил работать на закате на столе в коридоре у окна: оттуда - поля, лес, розовый осколок Шелони... И вдруг: война...»).

...Впечатления от прогулок Корнея Чуковского по Пскову 26 мая 1921 года доказывают, что в это время прохожие на улицах русских городов ещё были способны удивлять. Чуковский, может быть, не писал острой публицистики в духе Замятина, но его бытовые дневниковые зарисовки оказались не менее острыми: «Сдуру я взял огромный портфель, напялил пальто и пошёл в город Псков, где промыкался по всем канцеляриям и познакомился с бездной народу. Добыл лошадь для колонии и отвоевал Бельское Устье. Всё время на ногах, с портфелем, я к 2 часам окончательно сомлел. Пошел на базарчик поесть... Я смотрю на говорящих: у них мелкие, едва ли человеческие лица, и ребёнок, которого одна держит, тоже мелкий, беспросветный, очень скучный. Таковы псковичи. Чёрт знает как в таком изумительном городе, среди таких церквей, на такой реке - копошится такая унылая и бездарная дрянь. Ни одного замечательного человека, ни одной истинно человеческой личности. Очень благородны по строгим линиям Поганкины палаты (музей). Но на дверях рука псковича начертала: 

«Я вас люблю, и вы поверьте, 
Я вам пришлю блоху в конверте».

Тем не менее, писательское и художественное сообщество в Холомках и Бельском Устье старалось отвлекаться от советских будней. Чуковский, когда доехал из Пскова до Холомков, через некоторое время написал Замятину: «Я не сомневаюсь, что Вы приедете - хотя бы затем, чтобы получить пуда 1 ? муки, пуда 2 яблок, отдохнуть недельку и т.д.». «Я нисколько не поправился, напротив. Но здесь чудесно, - рекламировал Чуковский Порховский уезд. - Лучше всяких Крымов». Корней Чуковский  правильно не сомневался. Замятин приехал.

Сын Корнея Чуковского писатель Николай Чуковский, приезжавший в Холомки подростком, вспоминал, что у Замятина, покинувшего голодный Петроград, был интерес не только к муке и яблокам: «У Евгения Ивановича была и особая причина приезда,- он был влюблён в Софью Андреевну Гагарину, и между ними тянулся долгий и, по-видимому, трудный для обоих роман».

Княжна Софья Гагарина в национализированной усадьбе своего отца была назначена заведующей Народным Домом. Бывшая усадьба, а теперь Народный Дом, носила, разумеется, имя В.И. Ленина. Временами, особенно если не поступали дурные вести из Петрограда, там было по-хорошему оживлённо.

«Жили в колонии весело: устраивались общие прогулки, писались эпиграммы, рисовались карикатуры, по вечерам устраивались танцы, - вспоминал Николай Чуковский. -Открывались все двери, зажигались керосиновые лампы, местный агроном с лицом Козьмы Пруткова играл на гармони, и устраивалась грандиозная кадриль. В первой паре шёл Замятин с княжной Софьей Андреевной, за ними задравший рясу дьякон с Мусей Алонкиной...»

Обитатели Холомков умели шутить. До нас дошли некоторые карикатуры и короткие пересказы розыгрышей и театральных представлений. Можно себе представить, что такого уровня литераторы как Замятин подбирали для подобных случаев нужные слова.

Два обитателя Холомков Михаил Зощенко и Евгений Замятин спустя несколько лет - в январе 1927 года, - посмотрев революционную постановку Мейерхольда «Ревизор», придумали сатирическое «Приветствие от Месткома Покойных Писателей», прочитанное в специально созданной «Физио-Геоцентрической Ассоциации» (ФИГА). Это даёт некоторое представление о том, что происходило за шесть лет до того в Холомках. До присутствовавшего в зале Всеволода Мейерхольда «довели до сведения»: «Потрясённые вторичной кончиной нашего дорогого покойного Н. В. Гоголя, МЫ, великие писатели земли русской, во избежание повторения прискорбных инцидентов, предлагаем дорогому Всеволоду Эмильевичу в порядке живой очереди приступить к разрушению легенды о нижеследующих классических наших произведениях, устаревшие заглавия которых нами переделаны соответственно текущему моменту: 1. Д. Фонвизин: "Дефективный переросток" (бывш. "Недоросль"). 2. А. С. Пушкин: "Режим экономии" (бывш. "Скупой рыцарь"). 3. Его же: "Гришка, лидер самозванного блока" (бывш. "Борис Годунов"). 4. М. Ю. Лермонтов: "Мелкобуржуазная вечеринка" (бывш. "Маскарад"). 5. Л. Н. Толстой: "Электризация деревни" (бывш. "Власть тьмы"). 6. Его же: "Тэ-же" или "Же-тэ" (бывш. "Живой труп"). 7. И. С Тургенев: "Четыре субботника в деревне" (бывш. "Месяц в деревне"). 8. А. П. Чехов: "Ёлки-палки" (бывш. "Вишнёвый сад"). 9. А. С. Грибоедов: "Рычи, Грибоедов" (бывш. "Горе от ума"), 10. Товарищ Островский настаивает на сохранении прежних своих названий: "На всякого мудреца довольно простоты", "Таланты и поклонники", "Свои люди - сочтемся", "Не в свои сани не садись"...».

...Праздничное лето в Холомках 1921 года закончилось досрочно. В августе Замятин уже возвратился в Петербург. Оттуда 8 числа он написал Корнею Чуковскому письмо в Холомки: «Вчера в половине одиннадцатого утра - умер Блок. Или, вернее: убит - пещерной нашей, скотской жизнью. Потому что его ещё можно - можно было спасти, если бы удалось вовремя увезти за границу. 7 августа 1921 года - такой же невероятный день, как тот, когда узнали: убит Пушкин...».

В конверте присылались не только блохи.

15 октября, 2016 г.

Генерал Куропаткин - яркий пример идейного генерала. И это не самая лучшая характеристика. Во всех художественных исторических книгах, которые я читал в детстве, если Алексей Куропаткин и появлялся (в качестве командующего Маньчжурской армии или в качестве российского военного министра), роль ему отводилась одна и та же: чудаковатого генерала. Не самодура, не злодея, а вроде бы неплохого русского мужичка, оказавшего явно не на своём месте замызганное пальтишко», «смышленый мужичок», «хитренькая улыбка» «похож на плутоватого целовальника»).

Уже намного позднее я узнал о Куропаткине от самого Куропаткина - из его дневников. Но мнение, сформированное в детстве, не изменилось. Достаточно привести его впечатление о японской армии. Куропаткин с делегацией летом 1903 году оказался в Японии, встречался с императором, оставил свои впечатления. «Очень поражает в Японии большая веротерпимость, - пишет Куропаткин. -...масса так называемого интеллигентного общества с новыми реформами стала жить в безверии. В школах военных никакого религиозного образования и воспитания не дают. При школах храмов не имеется. Будущие офицеры всевышнему, равно взирающему на все народы и на все религии, не молятся ни в горе, ни в радостях. То же и в армии. Это большая слабость японской армии. Без религии, без веры в промысел выдержать тяжкие испытания войны, выдержать тяжкие потери и лишения могут отдельные лица, но массы не могут. В школах вместо религии преподаётся высшая мораль: любовь к родине, императору, уважение к семье...».

Судя по всему, Куропаткин искренне верил в то, что без религии в войне победить невозможно. И это написал человек, через год проигравший японцам все сражения, в которых принимал участие.

Советские писатели любили описывать генерала Куропаткина сатирическими красками. Не то чтобы совсем злобно, а с лёгкой язвительностью. Дескать, что с его возьмёшь?

У Валентина Пикуля в романе «Крейсера» сказано: «При свидании с адмиралом Зиновием Рожественским, который готов был составить на Балтике 2-ю Тихоокеанскую эскадру, Куропаткин адмирала радостно облобызал:

- Зиновий Петрович, до скорого свидания... в Токио!

Перед отъездом на фронт Куропаткин собирал с населения иконы. Его дневник за эти дни испещрен фразами: "Отслужил обедню... приложился к мощам... мне поднесли святую икону... много плакали..." Я не обвиняю Куропаткина в религиозности, ибо вера в бога - это частное дело каждого человека, но если Макаров увозил в своем эшелоне питерских рабочих для ремонта кораблей в Порт-Артуре, то Куропаткин увозил на поля сражений вагоны с иконами, чтобы раздавать их солдатам. Недаром же генерал Драгомиров, известный острослов, проводил его на войну крылатыми словами: "Суворов пришел к славе под пулями, а Куропаткин желает войти в бессмертие под иконами... опять не слава богу!" Проездом через взбаламученную войною Россию, минуя Сибирь с эшелонами запасных ратников, Куропаткин часто выходил из вагона перед народом, восклицая:

- Смерть или победа! Но главное сейчас - терпение, терпение и еще раз терпение... В этом главный залог победы...».

А ведь они и вправду верили, что с помощью мощей разобьют врагов.  О терпении по-куропаткински говорится и в романе «Цусима» Новикова-Прибоя«На что ещё надеяться? На генерала Куропаткина? Он весь обставился иконами и одно лишь, как дятел, долбит: терпение, терпение и еще раз терпение. Что может быть глупее этого?»

"Куропаткин как дятел". Неплохое название для научной статьи.

Однако о Куропаткине писал не только Пикуль, Алексей Новиков-Прибой или автор романа «Порт-Артур» Александр Степанов, но и Владимир Набоков. В «Других берегах» Куропаткин возникает тогда, когда Набоков рассказывает о своём отце, с которым Куропаткин был хорошо знаком: «...в нашем петербургском особняке, меня повели из детской  вниз,  в  отцовский  кабинет, показаться  генералу Куропаткину, с которым отец был в коротких отношениях. Желая позабавить  меня,  коренастый  гость  высыпал рядом  с  собой  на  оттоманку  десяток  спичек  и  сложил их в горизонтальную   черту,   приговаривая: "Вот это - море - в тихую погоду". Затем  он  быстро  сдвинул  углом  каждую чету спичек, так чтобы  горизонт  превратился  в  ломаную  линию,  и сказал:  "А  вот  это-море  в  бурю".  Тут  он смешал спички и собрался было показать другой - может быть  лучший -  фокус,  но нам помешали. Слуга ввел адъютанта, который что-то ему доложил. Суетливо  крякнув,  Куропаткин, в полтора как говорится приема, встал с оттоманки, причем разбросанные на ней спички подскочили ему  вслед. В этот день он был назначен Верховным Главнокомандующим Дальневосточной Армии...»

Сегодня, разумеется, об Алексее Куропаткине значительно чаще пишут как об «ошельмованном генерале». Якобы на самом деле это был человек выдающийся (и не только в военной сфере), но ему не повезло. А вслед за ним не повезло и России. Но из этих публикаций абсолютно непонятно, в чём же Куропаткин проявил выдающиеся таланты? В военном деле? В педагогике? В сельском хозяйстве? Всем этим он действительно занимался. Кроме того, 11 лет провёл в Государственном совете. Но ни в какой из сфер у него особенных достижений не было. Более того,  даже его идейность ставилась и продолжает ставиться под сомнение. Его критики обращали внимание на «флюгерообразность Куропаткина». То есть он вёл себя как флюгер, подстраиваясь под начальство и, значит, даже твёрдых убеждений не имел.

И всё же, на мой взгляд, мысли о том, что Куропаткин был человек идейный, «флюгерообразности» не противоречат. Дело ведь в том, что это за идеи... Молиться, терпеть, уповать на волю Божью, ну и на волю начальства, естественно... На это он делал расчёт - недооценивая врага и переоценивая свои силы. В подпольных листовках писали: «Куропаткин горделивый // Прямо в Токио спешил... // Что ты ржешь, мой конь ретивый, //Что ты шею опустил?...». Куропаткин действительно считал, что русской армии по силам захватить Токио. Примерно с тем же энтузиазмом наши «идейные» современники продолжают верить в то, что «Константинополь будет наш» или в то, что «наши МИГи сядут в Риге».

Последний аргумент поклонников Куропаткина заключается в том, что он родился в  Шешурино - в Псковской губернии,  и умер тоже в Шешурино (Холмский уезд тогда принадлежал Псковской губернии). С этим аргументом не поспоришь. Поэтому и звучат слова о патриотизме, «беззаветном служении людям» и прочим.  На могильной плите Куропаткина написано: «Патриоту России генералу Куропаткину Алексею Николаевичу 1848-1925 от торопчан. Основателю сельскохозяйственной школы высокая честь любить землю и научно уметь трудиться на ней».

Можно было бы написать ещё и о трудовом пути на поприще просвещения. Сегодня имя Куропаткина присвоено Шешуринскому сельскому филиалу Торопецкой Центральной библиотеки Тверской области.

О Куропаткине - советском чиновнике, упоминает, например, критик и поэт Георгий Адамович, преподававший в Новоржеве. Он с ним общался.  Действительно, это в то время была экзотика - увидеть бывшего члена Госсовета, бывшего военного министра  в качестве заведующего Внешкольного подотдела. Спустя некоторое время стала разлетаться информация о том, что Куропаткина большевики якобы зверски убили. Намёки на это есть в набоковских «Других берегах». Набоков пытался узнать о его судьбе, но, по его выражению, «энциклопедия молчит,  будто  набрав  крови  в рот». В действительности без суда на Гороховой  чекисты расстреляли не Алексея Куропаткина-старшего, а Алексея Куропаткина-младшего, одного из его сыновей - студента-химика. Это было ещё в 1919 году. Сын Куропаткина будто бы входил в некий «Национальный центр» и изготавливал бомбы для большевистских вождей.

Некрологов об Алексее Николаевиче Куропаткине выходило в разные годы несколько. Первый - в «Московских ведомостях» в 1877 году после взятия Плевны. Второй  в феврале 1921 года. Газеты сообщали, что Алексея Куропакина-старшего убили бандиты в его бывшем имении Шешурино. Настоящие некрологи появились в 1925 году. Так откликнулись эмигрантские газеты на смерть бывшего царского генерала, отказавшегося от участия в Белом  движении,  на чьи средства были построены больница, амбулатория, почтамт, организована библиотека, основан Холмский уездный народный музей, сельскохозяйственная школа... И всё же прежде всего он был военный. И как военный, сыгравший важную роль в истории России, Куропаткин часто удостаивался жёстких низких оценок. Например, его обвиняли в том, что «преступный приказ Куропаткина» спас японцев от поражения. Не думаю, что любой приказ Куропаткина смог бы помочь одолеть Японию. Но избежать лишних потерь было бы можно. Но ведь на всё «воля Божья»...

В воспоминаниях Набокова история со спичками и Набоковым-старшим получила символическое завершение: «Через пятнадцать  лет  маленький  магический  случай  со спичками имел свой особый эпилог. Во  время  бегства  отца  из захваченного  большевиками  Петербурга  на  юг, где-то, снежной ночью, при переходе какого-то моста, его остановил  седобородый мужик  в  овчинном  тулупе. Старик попросил огонька, которого у отца не оказалось. Вдруг они узнали друг друга. Дело не в  том, удалось ли  или нет опростившемуся Куропаткину  избежать советского конца (энциклопедия молчит,  будто  набрав  крови  в рот). Что любопытно тут для меня, это логическое развитие темы спичек. Те давнишние,  волшебные,  которые  он  мне  показывал, давно затерялись: пропала и его армия; провалилось все; провалилось, как проваливались сквозь слюду ледка мои  заводные паровозы, когда, помнится, я пробовал  пускать  их  через замерзшие лужи в саду висбаденского  отеля,  зимой  1904-1905 года. Обнаружить  и  проследить  на  протяжении  своей  жизни развитие  таких  тематических  узоров и  есть, думается мне, главная задача мемуариста...»

Когда пропала армия, и провалилось всё, - самоё время делать из генерала положительного героя.

16 октября, 2016 г.

Организм сопротивлялся. Но Андрей Болотов всё равно научил русских есть картофель. Шла Семилетняя война (1756-1763 гг.). Болотов находился в Пруссии, где этот диковинный американский плод уже научились выращивать. При ближайшем рассмотрении оказалось, что картофель не только съедобен, но и неплохо растёт на песчаных почвах, которых в России множество. Болотов провёл опыт, описав его так: «Песок делает ему великое вспомоществование. Сие приметил я из нарочного опыта, ибо как в здешнем месте земля в себя песку ничего не имеет, да и достать хорошего не скоро можно, то велел я привезть с речки крупного и серого песку и по одному возу на небольшую гряду положить и перемешать с землёю, дабы она через то сделалась рыхлее, и от того родилось на сих грядках картофеля гораздо более, нежели на прочих грядках, на коих песку не было, где они гораздо и мельче были...»

Болотов не только картофель выращивал и пропагандировал. Он сочинял пьесы, стихи... Одно из самых любопытных его произведений - мемуары «Жизнь и приключения Андрея Болотова: Описанные самим им для своих потомков». Это четырёхтомный труд, в котором говорится о событиях с 1738 года по 1795 год. Он переполнен псковскими историями. Некоторые главы-письма прямо так и называются: «При ревизии во Пскове», «В лагере и во Пскове», «Езда во Псков и прибытие в деревню Опанкино»... Мемуары Болотова интересны потому, что полны бытовых описаний. Это не философствования, а наблюдения. Трагикомические бытовые зарисовки, а не история кровавых сражений и дворцовых переворотов, хотя без исторических картин не обошлось - хотя бы в главах, посвящённых «злодейскому скопищу»Емельяна Пугачёва и всей, по выражению Болотова, «злодейской пугачёвской сволочи». («Москва вся занималась в сие время одним только Пугачёвым. Сей изверг был уже тогда в нее привезен, содержался окованный на цепях, и вся Москва съезжалась тогда смотреть сего злодея, как некоего чудовища, и говорила об нём...»).

Болотов стоял неподалёку от места казни Пугачёва и оставил подробное описание: «Он походил не столько на зверообразного какого-нибудь лютого разбойника, как на какого-либо маркитантишка или харчевника плюгавого. Бородка небольшая, волосы всклокоченные, и весь вид ничего незначащий и столь мало похожий на покойного императора Петра Третьего, которого случалось мне так много раз и так близко видать, что я, смотря на него, сам себе несколько раз в мыслях говорил: "Боже мой! До какого ослепления могла дойтить наша глупая и легковерная чернь, и как можно было сквернавца сего почесть Петром Третьим!"».

Все части четвертованного трупа «изверга» разнесли по разным частям Москвы, сожгли в специально назначенных местах, а прах рассеяли. Но этого Болотов уже не видел - отправился домой.

...Первый раз Болотов попал в Псков в детстве. Ему было лет пять. И город ему сразу запомнился: «...отец мой определен был ревизором во Псков и что мы туда к нему из деревни приехали. Теперь, продолжая повествование мое, скажу, что во время сего пребывания нашего во Пскове у ревизии происходили с нами многие разные приключения. Не успели мы из деревни приехать, что случилось в 1744 году, как одним нечаянным случаем лишился было я моей матери...».

Псковские жизнь и приключения Болотова во многом это история болезней. С мамой Андрея Болотова Маврой Степановной беда случилась из-за печи («тут в каменной нашей квартире так она однажды угорела, что упала без чувств и без памяти, и все почитали ее уже умершею. Плач, крик, стон и вопль поднялся тогда во всем нашем доме, особливо от сестер моих; ее вынесли и положили на снег, и к великому обрадованию нашему, хотя с великим трудом, но оттерли, наконец, снегом. Каков для меня был сей случай по тогдашнему малолетству, всякому легко вообразить себе можно...»).

Очень скоро Болотов и сам в Пскове серьёзно заболел. Вначале это была оспа, потом корь... Болотов, когда писал свой труд, явно имел литературные претензии и рассчитывал на читателей.  Книга у него получилась в духе многих западных книг того времени. Таким образом, он не только экзотические западные плоды в России прививал, но и культуру в широком смысле. Чтение мемуаров Болотова - это знакомство с непарадной жизнью. Что люди ели? Во что играли? Чем болели? Как танцевали? О чём спорили? Что пили? Грамоте юный Андрей Болотов тоже выучился в Пскове: «Не успел я сие болезни перенесть, как начал мой отец помышлять об обучении меня грамотеМне шел уже тогда шестой год, следовательно, был я мальчик на смыслу и мог уже понимать буквы. 17-го числа июня помянутого 1744 года был тот день, в который меня учить начали, и я должен был ходить в дом к одному старику малороссиянину...»

В мемуарах Болотова подробно описано, как русским  военным в Пруссии впервые попался на глаза, а потом и на зуб картофель, и что из этого вышло («мы тут впервые увидели и узнали картофель, о котором огородном продукте мы до того и понятия не имели. Во всех ближних к нашему лагерю деревнях насеяны и насажены были его превеликие огороды, и как он около сего времени начал поспевать и годился уже к употреблению в пищу, то солдаты наши скоро о нем пронюхали, и в один миг очутился он во всех котлах варимый...»).

Пронюхать - одно, а съесть и после этого выжить - совсем другое. По словам Андрея Болотова, после того как картофель был съеден, «сделались в армии болезни» и «наиболее жестокие поносы» («армия наша за узнание сего плода принуждена была заплатить несколькими стами человек умерших от сих болезней...»). Это было отравление соланином - позеленевшим картофелем. Болотова отравления от подозрительных плодов не отвратили. Он ел белый картофель, и ничего страшного с ним не произошло.

Версий происхождения слова «картофель» - несколько. Одна из них связана с именем Болотова, объединившего немецкие слова «крафт» и «тойфель» («сила» и «чёрт», «дьявол») - чертовская сила, дьявольская сила. «Крафт» будто бы превратился в «карт», а «тойфель» в «тофель».

Другая версия происхождения слова «картофель» - итальянское слово «тартуффоли» (земляные плоды, трюфеля).

Одно время выращивать картофель в России уже научились, а есть в большом количестве - ещё нет. Репа была привычней. Но постепенно, в том числе и благодаря ухищрениям Андрея Болотова, аппетит пробудился и не пропал до сих пор.

С помидорами произошло то же самое. Из декоративного травянистое растение превратилось в съедобный овощ. Одним из первых плод ядовитого красного цвета в России попробовал трёхлетний сын Болотова. Попробовал и остался жив.

Болотов старался писать о своих приключениях весело. В том числе и о приключениях опасных. В детстве его взяли на охоту. Дали ему самую спокойную лошадь, но дело всё равно чуть было не закончилось трагически. Лошадь вдруг понеслась вслед за другими, и этого в пылу охоты никто не заметил, кроме самого юного наездника («Лошади надобно было падение мое почувствовать, а в самое то ж время заступить ногою за повод и от самого того тотчас остановиться; а самое сие и спасло меня от смерти, Я успел ногу свою из стремя высвободить и от лошади откатиться прочь...»).

С тех пор Андрей Болотов предпочитал охоте занятия растениеводством, с гордостью рассказывая, что не потратил больше на охоту «ни единого часа времени, но был всегдашним ее ненавистником».

Чаще о Болотове пишут как об учёном - одном из родоначальников российской агрономии, особенно составной её части - помологии, изучающей сорта плодовых и ягодных растений. Во времена Болотова, как правило, удобрения не применялись, а Болотов разработал целую теорию минерального и воздушного питания растений, доказывая, что одного разрыхления почвы недостаточно. Но Болотов был ещё и большой жизнелюб (прожил 95 лет, что тем временам было редчайшим случаем). «Ещё я вижу день наставшей // ещё в живых я нахожусь // о будиж честь за то и слава // Тебе Господь мой! от меня...». Это стихи Болотова. Каждый день как праздник. Каждый день как открытие... Сегодня стараются выяснить, какой у Болотова был рацион? Ищут секрет долголетия. Обо всём этом хорошо известно - благодаря его же воспоминаниям. Но вряд ли в этом рационе найдётся объяснение. Например, он каждый день выкуривал одну трубку табаку - думал, что это полезно. Но от этого ли он стал долгожителем?.. Скорее, причина долгожительства Болотова - отношение к жизни, его любопытство, которое невозможно было утолить.

А попутно из его записей мы узнаём о нравах XVIII века. Взять хотя бы рядовую поездку из Пскова в Новгород: «Мы отъехали уже от Пскова несколько десятков верст, как вдруг, против всякого чаяния и ожидания, останавливает нас поставленная на большой дороге застава и говорит, чтоб мы далее не ехали. "Что таково?" спросили мы удивившись, "и для чего?" - "А для того", отвечают нам, "что там впереди, во всех деревнях по дороге, конский жестокий падеж; так чтоб не заразить и вам своих лошадей и не лишиться оных". Мы обмерли и спужались, сие услышав. Никогда еще такой беды с нами не случалось. Я воображал себе всю опасность сего случая и не знал, что мне делать...»

Было бы удивительно, если бы Болотов прожил столь долгую жизнь и не столкнулся с завистниками, пытавшимися свести с ним счёты. В мемуарах это тоже имеется. «Клевета», «небылицы», «недоброхоты», «тайные завистники», «ненависть», «злоухищрения»... Болотов это тоже описывает не без юмора.  Думаю, что такое отношение к жизни недоброхотов бесило в Болотове больше всего.

«Место мое, по всем выгодностям, сопряженным с оным, уже давным-давно прельщало собою многих, и были люди, которые скрытно в том мне не только завидовали, но и желали в сердцах своих меня, буде бы только можно было, с оного столкнуть и вместо меня самим воцариться, не помышляя и не заботясь о том нимало, имеют ли они довольно всех нужных к тому способностей...», - рассказывал Болотов.

Впрочем, рассказы о наветах и недоброжелателях - обычное дело. И не такое случалось с Татищевым, Брюсом и многими другим, связанными с Псковом людьми. Необычное дело - это то, что в мемуарах Болотова много упоминаний о домашнем веселье, о, казалось бы, постяковых делах, без которых жизнь не обходится. Мы неплохо знаем о том, кто где с кем сражался, но много ли мы знаем о том, под какую музыку танцевали в том или ином году наши предки?

 «Псковские дворяне любили тогда быть веселы и заставливать в компаниях нередко разносить рюмки, - рассказывал о своей псковской юности Болотов. -  Понабравшись немного за столом, захотелось им после оного повеселиться еще далее. У г. Сумороцкаго была своя музыка; зять мой постарался о том, чтоб он привез ее с собою. Музыки не были тогда такие огромные, как ныне; ежели скрипички две-три и умели играть польские и миноветы и контратанцы, так и довольно. Немногие сии инструменты можно было возить с собою в колясках, а музыкантам отправлять должность лакеев. Такового рода музыка была и у г. Сумороцкаго; ее заставили тотчас после обеда играть и господа затеяли деревенские танцы...»

Мне нравится это слово: контратанцы. Название для книги или хотя бы статьи.

Те танцы Болотову дались тяжело, он «сгорел тогда от стыда», заранее преувеличивая свои танцевальные умения. От него ждали чего-то необыкновенного, а он стеснялся...

Псковская вечеринка тогда выдалась довольно шумной: «Между тем, как мы сим образом упражнялись в танцах, боярыни занимались карточною игрою; любимая у всех и лучшая игра была тут "памфел". Что ж касается до господ, то сии упражнялись, держа в руках то и дело подносимые рюмки, в разговорах, а как подгуляли, то захотели и они танцами повеселиться. Музыка должна была играть то, что им было угодно, и по большей части русские плясовые песни, дабы под них плясать было можно. Не успели сего начать, как принуждены были и боярыни покинуть свои карты и делать им компанию. К музыке присовокуплены были потом и девки со своими песнями, а на смену им, наконец, созваны умеющие песни петь лакеи; и так попеременно, то те, то другие утешали подгулявших господ до самого ужина...»

Но довольно об Андрее Болотове. Пора ужинать. Сегодня на ужин картошка, помидоры...

17 октября, 2016 г.

Основателя петербургского политеха князя Андрея Гагарина называли «прирождённым изобретателем». По одной из версий именно Гагарин стал прототипом инженера Гарина - героя «Гиперболоида инженера Гарина» Алексея Толстого. Гарин - Гагарин... Впрочем, «кандидатов» в Гарины известно как минимум ещё трое. Но больше никто из них не основывал Петербургский политехнический институт.

Дочь князя Андрея Гагарина Софья Андреевна рассказывала художнику Владимиру Милашевскому (приезжавшему в бывшее имение Гагариных Холомки Порховского уезда Псковской губернии) о том, что князь при ней в 1918 году сжёг важные документы. Позвал её в кабинет и продемонстрировал толстую связку исписанной бумаги и при этом сказал: «Это крупное изобретение, я занимался им из научного спорта. Оно так ужасно, что принесёт смерть и страдания людям. Я христианин и не могу этого обнародовать». Связка полетела в камин.

Количество прототипов инженера Гарина моментально сведётся к нулю, если вспомнить, что Гарин в книге Алексея Толстого смертоносное оружие не изобретал, а лишь воспользовался изобретением профессора Николая Манцева. Но инженера Гарина мучали сомнения: «А вдруг Манцев ошибся в своих расчётах?».

Разговор о прототипах часто напоминает шарлатанство. Писатель, сочиняя истории, свободен в своём воображении.  Он может заимствовать внешность реального человека, его биографию, какие-то отдельные черты его характера... Но значит ли это, что этот реальный человек - прототип?

Прототипом Гарина называют кроме Гагарина ещё и изобретателей Ивана КоровинаМихаила Филиппова и Аполлона Цимлянского. Но скорее всего тот же Филиппов мог повлиять на образ Манцева.

Тело Михаила Филиппова обнаружили в его лаборатории утром 12 июня в 1903 года. А 11 июня учёный отправил письмо в «Санкт-Петербургские ведомости», в котором писал о своём изобретении, способном «упразднить все войны».Филиппов оставил после себя письма, в которых в общих чертах описывается его изобретение: «Я могу воспроизвести пучком коротких волн всю силу взрыва, - писал Михаил Михайлович в одном из найденных писем. - Взрывная волна полностью передаётся вдоль несущей электромагнитной волны, и таким образом заряд динамита, взорванный в Москве, может передать свое воздействие в Константинополь. Проделанные мной эксперименты показывают, что этот феномен можно вызывать на расстоянии в несколько тысяч километров. Применение такого оружия в революции приведет к тому, что народы восстанут, и войны сделаются совершенно невозможными».

Андрей Гагарин, вероятно, изобрёл нечто похожее, но он, в отличие от Филиппова, не рассчитывал на то, что войны станут невозможны. Оружие массового поражения как сдерживающая сила - вещь известная. Уже более полувека такая роль отводится атомному оружию. Так что если изобретение и было, то Андрей Гагарин предпочёл доверить его самому надежному хранителю тайн - огню.  

В книге Алексея Толстого всё получилось иначе: «Да, Роллинг, да, на аппарат инженера Гарина... Всё, что о нём сообщалось, скользнуло мимо вашего внимания... Но я-то знаю, насколько это серьёзно... Семёнов принёс мне странную вещь. Он получил её из России...

Зоя позвонила. Вошёл лакей. Она приказала, и он принёс небольшой сосновый ящик, в нём лежал отрезок стальной полосы толщиною в полдюйма. Зоя вынула кусок стали и поднесла к свету камина. В толще стали были прорезаны насквозь каким-то тонким орудием полоски, завитки и наискосок, словно пером - скорописью, было написано: «Проба силы... проба... Гарин». Кусочки металла внутри некоторых букв вывалились. Роллинг долго рассматривал полосу.

- Это похоже на «пробу пера», - сказал он негромко, - как будто писали иглой в мягком тесте.

- Это сделано во время испытания модели аппарата Гарина на расстоянии тридцати шагов, - сказала Зоя. - Семёнов утверждает, что Гарин надеется построить аппарат, который легко, как масло, может разрезать дредноут на расстоянии двадцати кабельтовых... Простите, Роллинг, но я настаиваю, - вы должны овладеть этим страшным аппаратом...».

Что же касается Филиппова, то его слов об электромагнитной волне и заряде динамита вполне достаточно, чтобы развить мысль если не учёного, то писателя-беллетриста.

О сожжённых чертежах Гагарина мы почти ничего не знаем, но зато хорошо известны многие другие его изобретения. Например, крешерный пресс - установка для испытания твердости материалов. Или круговая линейка с нониусом и таблицей, дающая дуги радиусов и радиусы дуг больших кругов. Оба изобретения получили его имя - «пресс Гагарина» и «линейка Гагарина» (линейка в 1900 году на Парижской Всемирной выставке была удостоена золотой медали). Многие изобретения Гагарина были связаны с артиллерией. Гагарин окончил Михайловскую артиллерийскую академию. Его диссертация была посвящена нарезке орудий. И это ещё одна причина того, что его имя связывают с именами героев «Гиперболоида инженера Гарина».

И всё же главное его достижение - создание за короткий срок (2,5 года) политехнического института. Ничего подобного тогда в России не было. Появился целый студенческий городок по образцу Кембриджа и Оксфорда, при строительстве активно применялись технические новинки. Именно туда, в политех, отправится из Пскова в 1925 году абитуриент Исаак Кикоин, о котором я писал здесь 3 сентября.

«Наша школа даст Вам прочно применимое знание, - сказал Андрей Гагарин на открытии института. - Через 4 года Вы будете ценные носители во многом нового света. Вот редкие, благоприятные условия, в которые Вы попали. Будьте же на высоте их. Постоянно держите себя с достоинством и постарайтесь внушать к себе уважение и доверие. Главное, работайте, работайте на совесть, не покладая рук и возможно прочно и глубоко усваивайте избранные Вами специальности. Будьте прилежны теперь, приучайте к работе Ваш мозг, пока он легко приспособляется, и хорошая привычка останется у Вас на всю жизнь. Науки наши живые, увлекательные. Увлечение ими способно поглотить всю Вашу энергию без остатка. Отдавайтесь этому влечению всей душой, его будет достаточно для того, чтобы в стенах заведения не отдаваться другим течениям, чуждым его целям. Не упускайте ни одного случая, чтобы учиться, пока Вы находитесь здесь в обстоятельствах, которые никогда в жизни не повторятся...»

Главным в петербургском политехе начала ХХ  века были не современные технологии, а творческая независимость, а если говорить шире - независимость вообще. Князь Гагарин её отстаивал до последнего. Иначе бы его не уволили и не подвергли суду.

Российское правительство настаивало на том, чтобы политех был похож на военно-учебные заведения. Но Гагарин был против. Он - сам артиллерийский офицер - понимал, что институт - не казарма.

Гагарина подозревали в революционной деятельности. Вернее, в том, что он способствует своим студентам, в 1906 году принимавшим участие в столкновениях с полицией. Следствие велось около двух лет. В 1909 году его признали виновным со странной формулировкой «за противозаконное бездействие власти». Гагарину запретили поступать на государственную и общественную службу в течение трех лет. Если российское правительство в те годы вело себя умнее, то новых революций можно было избежать. Но даже князь Гагарин казался власти чуть ли не революционером.

Российская власть, в конце концов, дождалась  того, что в полный голос заявили о себе настоящие революционеры.

При большевиках Гагарин не оставил науки и страну не покинул. Преподавал, изобретал... Существует несколько объяснений тому, каким образом у него в руках оказался документ с подписью Ленина. Документ позволял ему жить в своём бывшем имении Холомки в Псковской губернии.

Документ в своём роде образец беззакония:

«Предъявителю сего инженеру Андрею Григорьевичу Гагарину разрешено проживать в Псковской губ. Порховского уезда Шевницкой волости в Народном доме моего имени «Холомки». Прошу местные власти Гагарина не беспокоить, в заложники не брать, вещей не реквизировать и давать ему керосину необходимое количество для его занятий, которые я считаю для Республики полезными.

 Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин)

 Народный Комиссар Внутренних Дел М. Владимирский».

То есть получается, что если вы не смогли получить такой документ, то вас могут спокойно брать в заложники и реквизировать ваши вещи. И керосину не дадут.

Существует версия, что большевики рассчитывали на Гагарина как на изобретателя того самого таинственного аппарата. Поэтому и разрешили его «не беспокоить». Обхаживали. Но князь Гагарин в том же 1920 году году умер в Порховской больнице, а его построенная накануне мировой войны усадьба стала прибежищем петербургской интеллигенции. В ней в Доме творчества отдыхали и спасались от голода Добужинский, Чуковский, Зощенко, Ходасевич, Замятин... О них здесь я уже не раз писал.

Царская власть Гагарина судила, порховские крестьяне дважды его избивали (за то, что запускали на земли имения своих коров и лошадей, а он им препятствовал). Одно избиение Гагарина закончилось тем, что ему сломали ногу.

Но если бы у него под рукой был бы всемогущий гиперболоид...

 18 октября, 2016 г.

Несколько раз я слышал и читал одно и то же: «Причём здесь Псков? Братья Лаптевы к Псковской губернии не имеют никакого отношения. Они из совсем другой части России. Не надо примазываться». Даже если бы братья Лаптевы не имели к нынешним границам Псковской области никакого отношения, я бы ими всё равно интересовался. Всё-таки, два года жизни на Таймыре сказываются.

Оба двоюродных брата - Харитон и Дмитрий Лаптевы, родились неподалёку от Великих Лук. Там у семьи Лаптевых было несколько сёл и деревень: Лешихино, Захарьево, Покарево, Болотово, Дудино, Андрейково... Дмитрий родился в селе Болотово, а  Харитон в селе Покарево. Их не на каждой карте найдёшь, как и всю нынешнюю Купуйскую волость Великолукского района. Зато на каждой карте мира невооружённым глазом видно море Лаптевых.

Помню, как меня почти случайно занесло в Хатангу. Была нелетная погода, Норильск не принимал. Мы приземлились в Хатанге, а улететь вовремя не смогли. Когда небо открыли, лётчики не нашли сил подняться - были пьяны и лежали в гостинице. Во всяком случае, так нам объяснили. Это была уважительная причина.

В XVIII веке, при жизни братьев Лаптевых, добраться до этих краёв было значительно труднее. И выбраться оттуда тоже труднее. Полуостров Таймыр во многом и был занесён на карту благодаря исследованиям экспедиции Харитона Лаптева. В 1739 году дубель-шлюпка «Якутск» обогнула остров Бегичева с севера и вошла в Хатангский залив. На берегу был устроен склад для будущего зимовья. Льды не дали судну отправиться дальше, и зимовать пришлось на побережье Хатангского залива. Всю зиму производилась сухопутная съёмка примерно 150 вёрст побережья. 

...Мои впечатления от Хатанги были такие: середина мая, снег, метель и ощущение какой-то гигантской воронки на горизонте... За что я люблю север - так это за многобещающую пустоту. Как будто находишься не на земле, а в космосе. Из такого «космоса» потом хорошо возвращаться домой, в тепло. Острее начинаешь чувствовать дом.

В «Записках Харитона Лаптева» у Владлена Троицкого сказано: «Харитон Прокофьевич Лаптев происходил из старинного дворянского рода. Среди его предков, исправно служивших Московскому государству в XVI веке, был некий Варфоломей Глебов, сын Сорокоумов, по прозвищу Лапоть. Его потомок Пётр Родионов, сын Лаптев, по прозвищу Несвитай, всю жизнь провёл в походах и боях с поработителями Русской земли. За верную службу ему была пожалована вотчина близ города Великие Луки. От него и пошла великолукская ветвь дворянского рода Лаптевых, мелкопоместных помещиков, деливших по наследству несвитаевскую вотчину. Внук Несвитая - Прокофий Лаптеввладел небольшим сельцом Пекарево в Слауцком стане Великолуцкой провинции. По соседству располагалось небольшое имение его родного брата Якова. Здесь и родились у Прокофия в 1700 году сын Харитон, а в 1701 году у Якова - Дмитрий...»

Сельцо Пекарево было совсем небольшим -  шесть дворов, если считать дом, в котором жил сам помещик Прокофий Лаптев. Крепостных у него в этом сельце было 17 человек, и образ жизни сына Харитона в детстве был такой, что он мало чем отличался от детей крепостных. Впрочем, разница была в том, что мелкопометный дворянин всё-таки следил, чтобы сын обучался основам арифметики, чтению и письму у местного священника. Всё остальное Харитон и Дмитрий получили в петербургской Морской академии, куда отправились по указу Петра I. Это был набор детей дворян, «живущих при водяных сообщениях». Так они и прожили всю свою жизнь - «при водяных сообщениях». Не обязательно ходили в море. Часто передвигались по рекам, пересекали большие сухопутные пространства. Но это было уже после того, как братья Лаптевы довольно долго служили на Балтийском флоте. Когда формировалась Великая Северная экспедиции Витуса Беринга, Дмитрия Лаптева включили в состав как одного из ближайших помощников.

Морская карьера Дмитрия Лаптева завершилась тоже на Балтике. В 1757 году его произвели в контр-адмиралы, некоторое время он командовал в кронштадтской эскадрой. В отставку вышел в 1762 года в чине вице-адмирала. Долгое время не знали, где и когда он умер, пока не так давно в метрической книге Троицкой церкви погоста Слауй Великолукского уезда за 1771 год не обнаружили запись: "(умер) 20 генваря (1771 года) сельца Болотова дворенин Дмитрей Яковлев сын Лаптев, 70 лет».

У Харитона Лаптева карьера поначалу складывалась примерно так же, как у брата. Гардемарин, мичман... Но прежде чем оказаться исследователем далёких земель, он попал в плен к французам, а по возвращении в России приговорён к смертной казни. Сложись всё иначе, и называлось бы море Лаптевых как-нибудь по-другому.

Пленению Харитона Лаптева и его товарищей по фрегату «Митава» предшествовала политическая борьба за польский престол. В 1733 году умер польский король Август II. Нового короля выбирала шляхта. Россия надеялась на саксонского курфюрста Фридриха Августа. Французы сделали ставку на Станислава Лещинского - зятя Людовика ХV. Шляхтичи выбрали Лещинского. Россию такой выбор не устроил. Лещинский был объявлен «незаконным узурпатором». Русские войска вошли на территорию Польши и осадили Данциг. Надежда была, прежде всего, на военный флот, но он был совсем не так хорош, как в прежние времена («пришёл в прямое разорение, потому что старые корабли все гнилы, а постройка новых ослабела»). 

Ввязавшись в войну, Россия поначалу оказалась к ней не готова. Нехорош был не только флот, но и артиллерия. Не хватало боеприпасов. Как писал командующий  русской армией генерал Миних, «за всяким, почитай, пушечным ядром, которым неприятели стреляют, солдаты, бегая, подымают, ибо на наших батареях за одно ядро по три копейки платится...». И вот здесь-то и случился трагический казус с фрегатом «Митава», который, вместе фрегатом «Россия», отправили на разведку в Пиллау (ныне Балтийск). «Россия» благополучно избежала столкновения с французскими линкорами, а «Митава» оказалась не так скороходна. Два линкора фрегат нагнали. Русский капитан Пётр Дефремери начал переговоры. Они закончились сдачей в плен. Захваченную «Митаву» вместе с экипажем отправили в Копенгаген. В Петербурге при дворе Анны Иоановны это было расценено как предательство.

Вскоре, получив подмогу, русские войска всё-таки взяли Данциг. Лещинский бежал во Францию. Пленных французов обменяли на экипаж «Митавы», в том числе и на Харитона Лаптева. 

Освобождённых офицеров приговорили в России к смертной казни, но приговор приводить не спешили. Моряки сидели в заключении три года - до тех пор, пока приговор не был пересмотрен. Судьбу Дефремери, Лаптева и остальных решило то, что они не знали, что французы на момент сдачи в плен считались не представителями нейтральной державы,  а неприятелями. Адмирал Гордон, командовавший русским флотом, своевременно сенатский указ не передал. Офицеров «Митавы» освободили.

Возможно, северные просторы после многих месяцев тюрьмы и позора казались Харитону Лаптеву подлинной свободой.

В северо-западной части Таймыра существует берег Харитона Лаптева. В дельте реки Лены находится мыс Дмитрия Лаптева. Мыс Харитона Лаптева тоже есть - на одном из островов в Карском море. Пролив Дмитрия Лаптева соединяет Восточно-Сибирское с морем Лаптевых, названном в честь братьев.  

Приговор в отношении Харитона Лаптева в исполнение не привели. А приговор истории - слава и почёт.

 19 октября, 2016 г.

Об Александре Дружинине было в порядке вещей отзываться с некоторым пренебрежением. После Белинского и Герцена Дружинин выглядел невеликим критиком. Однако быть невеликим критиком в «Современнике» при живых классиках - Некрасове, Тургеневе, Толстом, Островском, Гончарове было ответственно.

Критик Дружинин и сам не раз подвергался критике, когда публиковал свои произведения типа «Полинька Сакс», «Сентиментальное путешествие Ивана Чернокнижникова по петербургским дачам», «Русские за границей», «Увеселительно-философские очерки Петербургского Туриста», «Легенда о кислых водах»,  переводы «Короля Лира», «Ричарда Третьего», стихотворений Байрона...

О фельетонах Дружинина писали, что в них «много пустого, легкомысленного»... Но это было не совсем легкомыслие. Дружинин принадлежал к числу тех литераторов, которые особенно проявят себя только в ХХ веке (до которого сам Дружинин не доживёт). То есть в каком-то смысле он опередил время. Пока другие литераторы думали и писали о народе, «развивали идеи», мечтали о преобразованиях общества, Дружинин проповедовал чистое искусство. Он был эстет. «Для поэта может существовать только один протест - гордое молчание, - писал он. - Для художника нет мелкой войны и мелких страничек публициста. Пока слово его может раздаваться в сфере искусства, оно должно быть вполне независимо, в этом самом независимом слове и доля, и заслуга, и значение художника». Хотя он так думал не всегда и, несмотря на свою идейную безыдейность, цензуре тоже подвергался.

Дружинин, конечно, был англоман, эстет, но точно не индивидуалист. Иначе бы не бился он за основание литературного фонда «для пособия нуждающимся лицам учёного и литературного круга» (по английскому образцу). И такой фонд в России в 1859 году был создан.

В Гдовском уезде у Дружинина было небольшое имение - с деревнями Марьинское и Чертово (теперь это Плюсский район). Именно туда к нему приезжали Николай Некрасов и Иван Тургенев. Именно там сочинилось «Послание к Лонгвинову»: «Недавний гражданин дряхлеющей Москвы, // О друг наш Лонгинов, покинувший - увы! - Бассейной улицы приют уединенный, // И Невский, и Пассаж, и Клуба кров священный, // Где Анненков, чужим наполненный вином, // Пред братцем весело виляет животом; // Где, не предчувствуя насмешливых куплетов, // Недолго процветал строптивый Арапетов; // Где, дерзок и красив, и низок, как лакей, // Глядится в зеркала Михайла Кочубей...». Это довольно длинное шуточное стихотворение Некрасов, Тургенев и Дружинин сочинили втроём (на троих?) в Гдовском уезде в июле 1854 года. Послание адресовалось библиографу и бывшему сотруднику «Современника» Михаилу Лонгвинову, незадолго до этого переехавшему в Москву для получения должности чиновника особых поручений при генерал-губернаторе. 

Послание было Лонгвинову, но задевались в нём многие: обер-полицмейстер, гофмаршал, известные литераторы... Большую часть стихотворения, видимо, написал Тургенев. Некрасов выступил в качестве почтальона - долго пытался вручить Лонгвинову письмо. По всей видимости, безуспешно. Но ответ всё же был дан. Его написал тот же Дружинин: «Тургенев! кто тебе внушил // Твоё посланье роковое?..», переиначивая Пушкина: « Языков, кто тебе внушил // Твоё посланье удалое?..». Подобные литературные шуточки рассказывают о нравах того времени больше, чем длинные критические статьи. Тургенев, Некрасов и Дружинин не на шутку порезвились летом 1854 года: «Языкова процесс отменно разыгрался: // Он без копейки был - без денежки остался; // Европе доказал известный Соллогуб, // Что стал он больше подл, хоть и не меньше глуп; // А Майков Аполлон, поэт с гнилой улыбкой, // Вконец оподлился - конечно, не ошибкой...».

Был и второй ответ на это стихотворение. Его написал не Дружинин, а Майков, тот, что «вконец оподлился».

«Послание к Лонгинову» дошло до Майкова, и он ответил стихотворением «Авторам „Письма к Лонгинову"»: «Не низойду до эпиграммы, // Чтоб отвечать на пасквиль их; // Им лишь одно скажу я прямо - // Они не судьи дел моих...»

Здесь важно понимать, что этому предшествовалоОткуда такая язвительность Тургенева, Некрасова и Дружинина? Во времена той Крымской кампании и накануне её происходило примерно то же, что во времена нынешней Крымской кампании... Всплеск «патриотизма», вернее - верноподданнических настроений. Многие известные люди больше не стыдились преклоняться перед царём, в том числе и Майков, написавший подобострастное стихотворение «Коляска»: «Когда по улице, в откинутой коляске, // Перед беспечною толпою едет он, // В походный плащ одет, в солдатской медной каске,// Спокойно-грустен, строг и в думу погружен, - // В нем виден каждый миг державный повелитель, // И вождь, и судия, России промыслитель // И первый труженик народа своего.// С благоговением гляжу я на него...». В ХХ веке такое километрами писали о СталинеМайков как предшественник Джамбула...

«Великий человек! Прости слепорожденным! 
- писал Аполлон Майков о Николае I. - Тебя потомство лишь сумеет разгадать...». До сих пор потомство ещё не разгадало, хотя и очень старается.

Владимир Соллогуб тоже пошёл той же дорогой, вместе с литератором  Вердеревским и капельмейстером Шенингомсочинив оду-симфонию «Россия перед врагами», завершавшуюся гимном «Боже, царя храни». Весь этот малоталантливый всплеск ура-патриотизма и вдохновил членов редколлегии журнала «Современник» на написание язвительного послания.

В гости к Дружинину в Гдовский уезд в Марьинское и Чертово приезжали не только Некрасов и Тургенев. Именитых гостей хватало. Но всё-таки это было довольно редко. Дружинин в усадьбе скорее уединялся и работал в своём флигеле в Марьинском, чтобы в любой момент выйти погулять на природе, как он, судя по записи в дневнике, сделал 26 августа 1856 года: «У нас после долгого ненастья пошли светлые дни, зелень свежа, воздух пахуч и приятен. Вчера, в 6 1/2 часов, проводив Эллиота и Трефорта, обедавших у меня, я вышел гулять один, по дороге в Заянье. Солнце садилось великолепно, окна изб горели в искорках, чисто русская красота местности поразила меня так, как еще никогда не поражала. Я понял, какой нерушимой связью привязан я к своему углу, к своей родной земле, к месту, где свершилось мое развитие, с добром и злом. Выразить спокойного, радостного, благодарственного состояния моего духа в эти минуты я не берусь. Я стоял на одном месте, глядел в одну сторону, чувствовал слезы на глазах и всею душой возносился к той неведомой силе, которая не покидала меня никогда до сего времени. Я радовался тому, что могу глядеть зорким глазом и жить, и наслаждаться, и порываться к свету так, как это возможно лишь в первой юности. А я далеко не юноша, великая часть моей жизни прошла - отрадно думать, что (при всем зле и всех пороках) не бесплодно. Я мог веселиться духом, как путник, легко и приятно совершивший великую половину дороги. Но всего не перескажешь, что я чувствовал, в особенности не передашь того, к чему дух мой стремился смутно. Я молился о силе и свете и радостно изготовлял себя на новый путь, на новые соприкосновения с жизнью. Давно в душе моей не было так светло и радостно...».

В тот же день Дружинин читал Эдгара По, и это тоже отражено в дневнике: «К ночи крайняя чуткость моих нервов сказалась в другом, пустом и забавном явлении. Глупая повесть Эдгара По "House of Usher" («Дом Эшеров») нагнала на меня великий ужас, такой ужас, какого я давно не испытывал. Надо, однако, признаться, что талант этого писателя, при всей его узкости и уродливости,- громаден». Интересно, что это пишет литературный критик, считавшийся чуть ли не главным специалистом и пропагандистом качественной англоязычной литературы в России. И всё же повесть Эдгара По для него - глупая. И это заставляет задуматься о том, какого уровня он был критик.

Николай Некрасов тот приезд в Гдовский уезд в гости к Дружинину описал в стихах: «Мы, посетив тебя, Дружинин, //  Остались в верном барыше: // Хотя ты с виду благочинен, //  Но чернокнижник по душе. //  Научишь каждого веселью, //  Полуплешивое дитя, // Серьезно предан ты безделью, //  А дело делаешь шутя... //  Весьма радушно принимаешь // Ты безалаберных друзей // И ни на миг не оставляешь //  Ты аккуратности своей...»

Спустя десять лет о Дружинине в стихах будет говорить другой поэт - Афанасий Фет: « Умолк твой голос навсегда // И сердце жаркое остыло; // Лампаду честного труда //    Дыханье смерти погасило...». Эти стихи он прочтёт у гроба. Дружинин умер в возрасте 39 лет от чахотки.

В некрологе Некрасов, в частности, написал о том, как Дружинин умел преодолевать цензурные ограничения: «Он обладал между прочим удивительною силою воли и замечательным характером. Услыхав о затруднении к появлению в свет статьи только что оконченной, он тотчас же принимался писать другую. Если и эту постигала та же участь, он не разгибая спины, начинал и оканчивал третью...». Цензоры, наконец, уставали. Дружинин брал их измором. Хотя они тоже кого хочешь могли измором взять, учитывая множественные запреты. Дружинин, например, много писал о Лермонтове, но в России тогда лишний раз о гибели поэта говорить не разрешалось. О дуэли до александровских реформ даже намекать было нельзя.

После смерти был издан восьмитомник Александра Дружинина, и в нём были помещены воспоминания того самогоМихаила Лонгвинова, в которых он писал: «При поверхностном знакомств с ним, вы видели человека довольно холодной наружности, сдержанного, даже несколько принужденного, щеголевато одетого и с изящными манерами. Разговор его без сомнения обличал в нем сейчас человека умного и основательно-просвещенного; но вы никак не подумали бы, что под этою оболочкою скрывались: страстное сердце, бесконечная доброта души и неисчерпаемая веселость ума».

В одном из своих писем Александр Дружинин написал: «Стих мне дается чрезвычайно тяжело и оттого самый труд мне интересен...».

Продолжение следует

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий