Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Гусиное перо из алюминия

ЧеховБунин как-то сказал Чехову: «Антон Павлович, вот скоро и юбилей ваш будем праздновать!», и в ответ услышал: «Знаю-с я эти юбилеи! Бранят человека двадцать пять лет на все корки, а потом дарят ему гусиное перо из алюминия и целый день несут над ним, со слезами и поцелуями, восторженную ахинею!»

Антона Павловича Чехова давно уже не принято бранить. Но восторженной ахинеи это не отменяет. Главное в хрестоматийном Чехове даже не «Вишневый сад» и не «Дама с собачкой», а пенсне. Оно сделало его символом русской интеллигенции.

Однако Чехов как автор потому и сохранился так хорошо, что хладнокровно поборол в себе русского интеллигента, не поддался искушению. Он был немногословен и работоспособен. Вот те два качества, которые сделали его знаменитым. И то, и другое для русской интеллигенции не свойственно.

Не менее важно и международное признание («второй после Шекспира»). Подобное признание предчувствовал сам Лев Толстой, однажды дружелюбно сказав Чехову, что его пьесы еще хуже, чем у Шекспира.

Своих литературных секретов доктор Чехов не скрывал. «По-моему, написав рассказ, следует вычеркивать его начало и конец, - однажды заметил он. - Тут мы, беллетристы, больше всего врем... И короче, как можно короче надо писать».

«Короче» – это не значит меньше. Чехов много работал, и не только языком.

Во время холерной эпидемии трудился земским врачом, обслуживая 25 деревень. На Сахалине, занимаясь переписью, составил около 10 тысяч статистических карточек. В Мелихове и окрестностях построил три школы для крестьянских детей, пожарный сарай и колокольню. Его герой вырубает вишневый сад, а он сам организовал посадку тысячи вишневых деревьев.

Вырвавшись из бедности, о жизни он узнавал не из газет, с которыми сотрудничал. Пророка из себя не изображал, религиозными проповедями не занимался, мировой революционный пожар не раздувал, к топору или к кресту не звал…

А бурная личная жизнь Чехова позволяет называть его распущенным и циничным человеком. Он считал, что это помогало ему лучше заниматься сочинительством. Вторым Короленко он быть не желал. Отсюда и чеховское замечание: «А Короленке надо жене изменить, обязательно, - чтобы начать получше писать. А то он чересчур благороден».

Чехова чересчур благородным человеком назвать сложно. Зато он был сильным и не восторженным. Громкими словами его было не обмануть. Он знал цену традиционной русской интеллигенции, которая всегда любила себя больше, чем других. А больше всего в себе любило (и до сих пор любит) «благородство».

Подобное благородство так часто граничит с подобострастием, что иногда одно от другого бывает не отличить.

Об интеллигентах Чехов написал рассказ «Маска». Там человек в маске бесцеремонно врывается в читальный зал и, нарушив интеллигентский покой, начинает буянить и оскорблять. Интеллигенты принимаются возмущаться, но тут же умолкают – как только выясняется, что под маской скрывается местный фабрикант, благотворитель и потомственный почетный гражданин. После чего «интеллигенты, молча, не говоря ни слова» выходят на цыпочках из читальни. Но этого мало. Чуть позднее они принимаются обсуждать произошедшее. Звучат такие слова: «Мне руку подал на прощание… Значит, ничего, не сердится…» «Дай-то бог!.. Негодяй, подлый человек, но ведь – благодетель!.. Нельзя!..»

А самое важное в «Маске» то, что сами эти интеллигенты умудряются получить от постыдной истории удовлетворение, и находят «бездну комизма» («в театрах никогда так не смеялся», «всю жизнь буду помнить этот незапамятный вечер!»).

Природа чеховского юмора (и успеха) именно здесь. Автор отлично знает, какой смех может спасти ситуацию, обернуть позор другой стороной, представить это в совершенно ином свете. Люди это любят, и не только русские интеллигенты (иначе бы обошлось без мирового признания).

Чехова как русского писателя можно уважать только за то, что он не написал ни одного романа. В нескольких строках он мог изложить то, что у другого и в полное собрание сочинений не влезет.

В юбилейные дни о Чехове вспомнил российский президент. И теперь многие знают, что сам Медведев в четвертом классе всего Чехова прочел, все 12 томов.

Правда, в 12-томнике всего Чехова прочесть было нельзя. Советская цензура потрудилась на славу. Но вымаранные строки из писем не могли скрыть главного: Чехов не слишком любил людей, но относился к ним внимательно. И это означало, что у него не имелось желания осчастливить  человечество. Ему было достаточно пристального взгляда, точного слова и врачебной практики.

Когда Чехов умирал, на его грудь в лечебных целях хотели положить лед, но он от него отказался, сказав, что «на пустое сердце лед не кладут». И ему же принадлежат другие слова про лед: «Садиться писать нужно только тогда, когда чувствуешь себя холодным как лед». В общем, хорошему  автору любить своих героев не обязательно. Жизнь тоже не обязательно любить. Но это не мешает жить. В конце концов, когда Чехов умер в Германии, его тело поместили туда, где был лед – в вагон для перевозки устриц. И отправили на Родину, то есть туда, где много льда и  благородных интеллигентов.

P.S.

В Пскове 150-летие Чехова отметили премьерой спектакля «Юбилей»,* поставленного на основе «Медведя», «Предложения» и «Лебединой песни». Премьера состоялась накануне официального дня рождения писателя – 28 января. В метрическом свидетельстве указано, что Чехов родился 17 января (29 по новому стилю), но сам Антон Павлович в одном из писем упоминает, что день рождения у него – на день раньше, 16 января. Дьячок неправильно в метрику записал.

Так что премьера в заполненном на треть зале состоялась день в день. Наверное, было бы правильно, если бы перед спектаклем почтили память актера Геннадия Смирнова, который умер накануне (все же, служил он в псковском театре драмы много лет). Но руководство театра предпочло интеллигентно обойти эту невеселую тему и сосредоточилось на позитивном.

И все же позитивное  впечатление едва не подпортил один из зрителей. Он предусмотрительно сел на второй ряд и принялся с места задавать почти провокационные вопросы, в том числе и главе города. Кроме того, этого зрителя смущало то,  что родился Антон Павлович в Таганроге, дача у него была в Ялте, а умер он слишком рано. Отсюда последовал неутешительный вывод: ничего зрелого написать Чехов не мог.

Болтливому зрителю начали возражать: зрелость не определяется возрастом. Но эти слова вряд ли дошли до адресата. Существует непробиваемая категория людей, которые убеждены, что самое важное для писателя – дожить до глубоких седин, и тогда любой графоман автоматически превращается в зрелого писателя.

Этот зритель из второго ряда был абсолютно чеховский персонаж. Чехов бы порадовался.

О писательской зрелости и юности Антон Павлович тоже иногда вспоминал. Особенно ему нравилась «Тамань» юного Лермонтова. «Как мог он, будучи мальчиком, сделать это? – спрашивал себя Чехов. - Вот бы написать такую вещь да еще водевиль хороший, тогда бы и умереть можно!» Кто еще из писателей в таких обстоятельствах  заикнулся бы о водевиле? Не «Фауста» написать, не «Войну и мир», а водевиль.

* «Улица Юбилейная» // Алексей Семёнов, Псковская правда-Вече, №20, 2010

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий