Архив
2009 2010 2011 2012 2013 2014 2015 
2016 2017 2018 2019 2020 2021 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
51 52

информация
Пишите нам:
gorgazeta-pskov@yandex.ru

Забытая книга. Часть IV

Быков(Продолжение. Начало в №№ 555-557). В 2004-2020 годах в разных изданиях были опубликованы десятки статей, посвящённых современной литературе: рецензии, репортажи, интервью... Евгений Водолазкин, Даниил Гранин, Алексендр Генис, Дмитрий Быков, Вера Полозкова, Мариэтта Чудакова, Михаил Елизаров, Андрей Дмитриев, Игорь Золотусский, Алексей Иванов, Илья Стогов, Александр Архангельский, Виктор Ерофеев, Андрей Арьев, Бенгт Янгфельдт, Ник Харкэвэй... Всё это составило «Забытую книгу», первая часть которой публикуется здесь.

Автор.

48.

БИБЛИОТЕЧЕНАЯ ТЕНЬ
(«Городская газета», 2007 г.)

Эта пока еще короткая история началась в начале сентября 2007 года. Дело было на международной книжной ярмарке в Москве.

Литературный спорт

Я спросил у автора книги «Пастернак» Дмитрия Быкова: «А когда, по вашему, издадут книгу «Анти-Пастернак»?», - имея в виду недавно вышедшую книгу «Анти-Ахматова».  - «Не скоро, - ответил Быков. - Но если все же «Анти-Пастернак» появится - я лично разберусь». И Дмитрий Быков недвусмысленно повёл плечом.

Приходится признать, что к этому времени «Анти-Пастернак» уже давно появился. Книга, правда, называется несколько иначе - «Pasternak». Но какая разница? Её написал Михаил Елизаров. В определенных кругах его считают одним из самых сильных молодых писателей (рост, примерно, 190 см, спортивная фигура, слабым писателем назвать трудно). Вырос на Украине. Жил в Германии,  с 2007 года -  в Москве.  Пишет на русском. Его роман «Библиотекарь» номинировался на премию «Большая книга» 2007 года. А в 2006 году эту премию получил как раз Дмитрий Быков (за «Пастернака»).

Я уже как-то писал о том, что прославиться писателю довольно просто. Надо лишь правильно выбрать жертву. Некто Тамара Катаева обрушилась на Анну Ахматову. Кое-кто разрабатывает тему Мандельштама. Михаил Елизаров вцепился в Бориса Пастернака. Намертво вцепился.

Неправ был Быков. Пастернак оказался не менее уязвим, чем Ахматова. Нет и не было на земле писателя (музыканта, художника, сталевара, шахтёра...), которого, при желании, нельзя было демонизировать. Или втоптать в грязь.

Михаил Елизаров, похоже, своего антигероя искренне ненавидит. Я общался с Елизаровым в Москве в конце ноября. Для начала - пересказал ему свой разговор с Быковым. И, оказывается,  задел больную тему.

Быков в каком-то интервью вроде бы оскорбил Елизарова. Так что, услышав от меня фамилию «Быков», Михаил Елизаров немедленно «завёлся». «Он за свои слова ответит, - грозно сказал Елизаров. - У нас в Харькове за такие слова...» Рассказывать о том, что именно делают в Харькове с такими людьми как Быков, я не буду. Всё-таки я у Елизарова не интервью брал, а просто разговаривал. Кое-какие вещи произносить не этично. Но было очевидно, что Елизаров намерен как минимум поговорить с Дмитрием Быковым не без помощи кулаков. «А вы не пробовали с ним встретиться?» - спросил я. - «А зачем? Всё должно произойти само собой. Но если я его где-нибудь случайно увижу...»

История ядов

Оставив в покое Быкова, Елизаров переключился на Бориса Пастернака. Это я понял, когда он произнёс: «Эта сытая гнусь...» О ком же ещё такое мог сказать Елизаров?

Он несколько раз подчеркнул, что хочет отделить Пастернака-человека от Пастернака-поэта. Однако же Елизарова все время тянуло поговорить именно о человеке. Презрения своего он не скрывал. Он повторил то же самое, что когда-то сказал в интервью газете «Завтра»: «Пастернак немножко зарвался. Его чуть-чуть припугнули. Он так испугался, что умер». Пастернак в интерпретации Елизарова был полным ничтожеством. Восхвалял Сталина. Вёл сомнительный образ жизни. И, что хуже всего, писал плохие стишки.

Елизаров чеканил каждое слово. Его глаза... Среднестатистический писатель назвал бы такие глаза стеклянными. И дело тут, конечно, не в очках. Он, скорее всего, напоминал холодного героя андерсеновской сказки (тоже банальный образ). Видимо, Михаил Елизаров действительно безоговорочно верит в то, о чём говорит и что пишет. В нём чувствовалась едва ли не фанатичная убежденность. Или же он ее хорошо разыгрывал.

Для героя романа ««Pasternak», некоего Цыбашева, Борис Пастернак  - это что-то вроде Антихриста. Вампира. Ожившего трупа. В книге даже есть такой эпизод:

 «Цыбашев достал томик стихов, на вид совершенно неагрессивный». Острие листа неожиданно угодило в ранку на пальце. Бумага стремительно стала напитываться кровью. «Книга была ненасытна как вампир».

В конце концов, неосторожный читатель Пастернака потерял сознание. «Ненасытная бездна, находящаяся в злой книге, с кровью вытянула родную ей субстанцию, весь псевдодуховный яд...» Вот такая душераздирающая история.

На мой взгляд, «Pasternak» сделан небрежно. Роман рыхл и скучен. К тому же, написан матом. Типичная постмодернисткая игра. Антисемитская картинка. А под конец, как и ожидалось, возникает православный фундаментализм. ««Пастернак», - по мнению Елизарова, - оболочка языковой вседозволенности, лаковой бессмыслицы и рифмованных пересказов Евангелия. А роман «Доктор Живаго» («паразит с ярлыком «Духовность») не больше не меньше как разрушает «единственно истинную духовность для России - православие». Пастернак предстает бесом, носителем вселенского зла. Он выглядит ещё хуже, чем Лев Толстой, который «посеял истинное зло и был справедливо отлучён от церкви».

Под знаком «Пи»

Я спросил у Михаила Елизарова об эстетических претензиях к Пастернаку. Автор романа «Pasternak» отвечал без запинки. Можно сказать, близко к тексту цитировал свой роман, где Пастернак-поэт косноязычен «как бердичевский аптекарь» в «еврейском родительном». «Послушайте, - сказал Елизаров и стал вслух читать своего антигероя: «Над блюдом баварских озер...» У него здесь несогласование единственного и множественного чисел».

В романе «Pasternak» говорится: «Сколько ни в чем не повинных слов русского языка страдало от жестоких побоев и ударений. За местоимение «твои» приняло муку «хвои». По преступному сговору с поэтом «художница пачкала красками траву», чтобы получить отраву...»

Елизаров и в разговоре со мной стал приводить сомнительные, по его мнению, рифмы и ударения. Я ответил что-то по поводу «раннего» и «позднего» Пастернака. «Он всегда так писал, - сказал Елизаров и прочитал: - «Не надо заводить архивов, / Над рукописями трястись...» По его мнению, ударение здесь приходится на слог «пи». И «зверски замученный ямб вдруг изворачивался и жалил палача». Это уже из романа, но поводу рукописей, над которыми не следует трястись.

Елизаров усмотрел в творчестве поэта «стремление попрать вещественность и тем самым «расчеловечить» мир». Оказывается, в стихах Пастернака слышатся «отголоски древней зависти павшего Ангела-светоносца -Денницы к существу, созданному по образу Божьему и наделенному правом именовать».

То есть, получается, что Пастернак пытался с помощью языка придать миру другое значение. Можно сказать, будущий нобелевский лауреат всю жизнь создавал бомбы и метал их на ничего не подозревающих читателей. Но опытные партийные работники его хоть и поздно, но все же раскусили. «Как дух безумия, - пишет Елизаров, - Пастернак всю жизнь создавал языковой хаос, одетый в одежды смысла».

И далее Елизаров цитирует строфу, которая должна Пастернака окончательно разоблачить: «Пошло слово «любовь», ты права, / Я придумаю кличку иную. / Для тебя я весь мир, все слова, / Если хочешь, переименую».

Необъятная Россия

Пастернака от Елизарова защищать было бы глупо. А Елизарова разоблачать - бессмысленно. Они говорят на разных языках. Они существуют в разных мирах. В их словах разный заряд. И эхо от этих слов разное. Проще было бы вообще сделать вид, что Елизарова не существует. И это было бы правильно, если бы не один пустяк: православный постмодернизм - это не свойство модного писателя Елизарова. Это свойство нашего времени и свойство некоторых  героев этого времени. Они, как правило, ездят в иностранных автомобилях. Живут где-нибудь в космополитичной Москве или вообще за границей (как Елизаров). Из русских слов чаще всего употребляют нецензурные. И при этом так любят Россию, что готовы задушить ее в своих ненасытных объятиях. А заодно с Россией и русских поэтов задушить. 

И всё-таки есть в романе Михаила Елизарова несколько строк, которые действительно вызывают не брезгливость, а то, что и должна вызывать хорошая литература. Как вы понимаете, эти строки написал Борис Пастернак: «Никого не будет в доме, / Кроме сумерек. Один / Зимний день в сквозном проеме / Незадернутых гардин. / Только белых мокрых комьев / Быстрый промельк маховой. / Только крыши, снег и, кроме / Крыш и снега, - никого. / И опять зачертит иней, / И опять завертит мной / Прошлогоднее унынье / И дела зимы иной, И опять кольнут доныне / Неотпущенной виной, И окно по крестовине / Сдавит голод дровяной. / Но нежданно по портьере / Пробежит вторженья дрожь. / Тишину шагами меря, / Ты, как будущность, войдешь. / Ты появишься у двери/ В чем-то белом, без причуд, / В чем-то впрямь из тех материй, / Из которых хлопья шьют».

49.

ПОЭМА С АНТИ-ГЕРОЕМ
(«Городская газета», 2007 г.)

Стать знаменитым писателем очень просто. Достаточно надергать цитат из уже изданных книг и бесцеремонно прокомментировать их. И назвать полученное, допустим, «Анти-Долматовский» или «Анти-Исаковский»...

Взять взаймы

Или нет, фигура должна быть покрупнее... Лучше «Анти-Ахматова». Именно так и поступила Тамара Катаева. Теперь о ней пишут крупнейшие газеты. Её приглашают на радио. Скоро ее ждет телевизионная слава. Незнакомые люди благодарят г-жу Катаеву за смелость. Она разоблачила не кого-нибудь, а саму Ахматову, которой долгое время удавалось прятаться под  личиной великого поэта.

Впрочем, ругают Тамару Катаеву больше, чем хвалят. И слова недоброжелатели при этом используют малолитературные. В сущности, критики «Анти-Ахматовой» говорят на языке Катаевой. А у Катаевой язык так себе...

Ахматова у неё «грязная оборванная психопатка», предательница, лгунья, невежда... «её единственный сын, - пишет Катаева, -  сидел в тюрьме в общей сложности 14 лет. Если это подвиг, то подвиг Ахматовой напоминает подвиг микс-героя Павлика Морозова. Тот закрыл амбразуру собственным папой...» У неискушенного читателя может сложиться впечатление, что Анна Ахматова своего сына Льва Гумилева сама в тюрьму сажала. Он выходил, а она его обратно сажала. И неспроста, а чтобы потом создать миф о своём страдании. А заодно под шумок «Реквием» на досуге написать.

Взять на абордаж

По мнению Катаевой, виновата Ахматова, например, в том, что во времена сталинских репрессий и войны была «жива, здорова, сама не сидела. Мужей теряла только бывших или не своих. Не воевала, в блокаде не была. Перед красноармейцами не выступала. Отлынивала, злилась, лежала пьяная с подругой в кровати до вечера...»  Тема, кстати, очень благодарная. Большинство классиков мировой литературы в быту вели себя, мягко говоря, не идеально. И не все из них это афишировали. А выглядеть в глазах почитателей многим хотелось достойно. Вполне человеческое желание. С тем же успехом Ивана Бунина можно обвинить в фальши и неискренности. В жизни он славился неуёмным употреблением ненормативной лексики. Однако ни в стихах, ни в прозе мата у него нет. Можно подумать, что кривил душой Бунин. Если бы матерился в своих книгах, как нынешние литераторы, наверняка бы нобелевскую премию не получил. Получается, что Бунин - приспособленец. Благородным прикидывался. Логика анти-классиков именно такова.

Взять на испуг

Катаеву сейчас ругают ещё и за то, что она не филолог, а врач-дефектолог. Влезла в чужой монастырь. Так ведь и Ахматова литературного института не заканчивала. Поэтому если и виновата Катаева в чем-то, то только в том, что живёт в XXI  веке. То есть может издавать всё что угодно, ничего не опасаясь. И, тем самым, добровольно выставлять своё собственное невежество напоказ, при этом рассчитывая на успех в определенных кругах.

Некоторым людям, которые до сих пор еще почитывают книги, приятно узнать, что ещё одна великая фигура - дутая. Не только соседка со второго этажа, но и сама Ахматова будто бы «грязная оборванная психопатка». На наших глазах вместо мифа об Анне Ахматовой творится анти-миф. Но фигура Тамары Катаевой слишком мелка, чтобы всерьез нарушить сложившийся за десятилетия баланс.

Автор «Анти-Ахматовой» чрезмерно кипятится. Причём, кипятится при комнатной температуре. Спотыкается на ровном месте. Взрослый человек, а как будто не понимает, «из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Тем более что главное в этом хрестоматийном ахматовском пассаже всё-таки не сор, а стихи. Вот если бы Катаева доказала, что Ахматова, допустим, стихи воровала... Но она не воровала. Приходится копаться в нижнем белье. И если вдруг белье оказывается чистым - пачкать его. И добиваться нужного эффекта на радость читателям.

Взять «Тайм-аут»

Но Тамара Катаева - всё-таки любительница. И пишет не о творчестве, а самоутверждается. О её опусе забудут через несколько месяцев. А вот что думают о великих профессионалы?

Не так давно журнал Time Out опубликовал результаты опроса 80 ведущих современных российских писателей. Их спросили: назовите самую переоцененную книгу столетия? Как и ожидалось, многие (14 человек) назвали «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова. Николай Коляда недоумевал: «Не могу понять, почему  об этом, на мой взгляд, среднем романе так много разговоров». Павел Крусанов и вовсе сказал: «На доброй половине бумажного пространства этого романа автор занимается сведением мелочных счётов, а перед ним преклонились, как перед прозрениями великого духа». Между прочим, двое из высказавшихся «против «Мастера и Маргариты»» вскоре после опроса скоропостижно скончались (Дмитрий Пригов и Илья Кормильцев). Ни на что не намекаю. Совпадение. Но совпадение печальное.

Другим великим от русской писательской элиты тоже досталось. Солженицыну, Пастернаку, Шолохову, Набокову, Хеменгуэю, Джойсу, Сартру, Прусту, Гессе... Алексей Иванов о трилогии «Властелин колец» Толкиена сказал: «В ней нет ничего нового. Она тускла и невыразительна». Ещё бы, Иванов написал свой роман «Блуда и МУДО» ярко и выразительно, обильно поливая читателя матом. Это вам не язык эльфов Толкиена.

Впрочем, писатель не обязан уважительно относиться к своим предшественникам. Достаточно вспомнить то, что говорил о Шекспире Лев Толстой. Писатель даже не обязан хорошо писать. Как может, так и пишет. Более того, читатели не обязаны читать именно хорошие книги. Плохие книги тоже для чего-то издают. Не пропадать же добру? Но всё-таки приятно знать, что хорошие книги на свете тоже существуют. И их уже никто никогда никуда не спрячет.

50.

ФИЛОСОФИЯ ДОМКРАТА
(«Городская газета», 2007 г.)

Пообщавшись с псковскими журналистами, писатель и журналист Дмитрий Быков напоследок попросил: «Коллеги, не пишите о том, чего не было». Эту просьбу исполнить легко. Зачем выдумывать, когда и без того есть о чем писать?

Прогулки с Быковым

Любой разговор о русской литературе, в конце концов, обречен превратиться в разговор о русской жизни вообще (о политике, экономике, нравах). Если же о русской литературе берётся говорить писатель и журналист Дмитрий Быков, то это произойдёт немедленно, с первого слова.

Дмитрий Быков на встрече в Псковской областной библиотеке так и сказал: «В России всё создано для того, чтобы человек чувствовал себя никем». Но так как сказал это всё-таки Быков, то вывод был сделан оптимистический: «Может быть, это залог сохранения этой страны. А так называемые свободные страны на наших глазах впадают в серьёзный кризис и гибнут. А мы живём тысячу лет и ещё столько проживём».

Любой разговор о русской литературе рано или поздно непременно приведёт собеседников к Пушкину. Дмитрий Быков окольными путями идти не стал,  сразу заявив присутствующим: «Проблема, а точнее - наше счастье заключается в том, что у нас есть пушкинское аристократическое презрение к жизни. Аристократическая способность не замечать быта и жить культурно. В последние годы вся наша жизнь была устроена так, чтобы этот наш спасительный круг у нас отнять и представить его чем-то необязательным». Тут-то он и высказался о тех, кто ничего умнее словосочетания «суверенная демократия» выдумать не способен. К счастью, кроме «суверенной демократии» в природе существует ещё и «солнечная пушкинская традиция».

«Солнечная пушкинская традиция, о которой говорит Мережковский, она, на самом деле, - чего уж греха таить - традиция довольно эгоистическая, - считает Дмитрий Быков. - Это не то некрасовское сострадание, не та надсоновская скорбь, не то блоковское сочувствие к стихии, что, в общем, портило и авторов, и русскую литературу... Пушкинская лёгкость,  пушкинский воздушный пузырь, о котором так замечательно говорил Синявский в своих «Прогулках с Пушкиным». Вот именно эта спасительная, наполненная кислородом пустота, спасительное пустое пространство, в котором нет земной грязи... Эта традиция, к сожалению, осталась никем не поддержанной».

Презрение к жизни

И всё же Быков разглядел в нашей недавней приземлённой жизни тех, кто пушкинский полёт попытался подхватить. «Это есть у Окуджавы. Это умение красиво прожить чудовищную жизнь. Это даёт нам основание думать, что наше многократно проигранное, многократно похороненное отпетое дело всех переживет».

Подробности можно будет прочесть в книге об Окуджаве, над которой Быков сейчас работает. Пока же остаётся довольствоваться тем, что он успел рассказать на встречах с читателями. Окуджава, если внимательно вслушаться в его стихи, в некотором смысле даже завидовал Пушкину. Всё-таки жил первый поэт России в сравнительно вегетарианские времена. В отличие от Окуджавы, сына репрессированных родителей. Пушкина окружали аристократы, а не какие-нибудь партработники и чекисты. «Жандармы его стихи на память разучивали», «даже убит Пушкин был красивым мужчиной, а не задушен носками, как мы все...» Все - не все, но мысль понятна.

Вспомнилась прошедшая накануне встреча с актёром и режиссёром  Михаилом Козаковым. Козаков со сцены псковского театра драмы читал, конечно же, Пушкина (а потом и Давида Самойлова, Осипа Мандельштама и Иосифа Бродского). Очень актуально прозвучали пушкинские строки «зачем стадам дары свободы?». Впрочем, из уст Козакова почти все стихи звучат актуально. Он один из немногих людей, кто не просто декламирует со сцены стихи, а чувствует их. Большинство актёров пытаются их играть. Как будто выучили в ночь перед поступлением в театральный институт басню и теперь всю жизнь разыгрывают ее в лицах. У Михаила Козакова другой подход. Он чувствует музыку стиха и при этом знает историю поэзии. Чувства и разум не перекрывают друг друга. Их объединяет хороший вкус.

Стихи в исполнении Михаила Козакова звучали бы ещё лучше, если бы не постоянный звон мобильных телефонов в зале. В конце концов, Михаил Козаков прервал чтение и сказал: «Пожалуйста, выключите свои мобильные телефоны». После чего знаменитый актер и режиссер вспомнил историю, произошедшую на концерте Дениса Мацуева. Мацуев играл Шопена, а чей-то мобильник  стал резво наигрывать «что-то вроде «Ксюши-Ксюши, юбочки из плюша». Пианист немедленно сориентировался и плавно вплел эту мелодию из мобильника в музыку Шопена. «Я так не могу», - с огорчением сказал Козаков. Псковские зрители вняли просьбе московского гостя. Минут десять телефоны не звонили... Интересно было бы посмотреть, если бы в этот же зал на Козакова пришла не псковская интеллигенция по приглашениям, а молодежь, обычно тусующаяся, допустим, в клубе «Супер». Что-нибудь изменилось бы? Лично я думаю, что изменилось бы. Мелодии в телефонах были бы другие.

Ведро икры

Ещё несколько слов о молодёжи. Дмитрий Быков считает, что «человек, который заставляет своего ребёнка или соседа, или школьника читать литературу, напоминает человека, который с огромным ведром чёрной икры носится за человеком, привыкшим к черным сухарям, и умоляет его попробовать. В конце концов, тычет в него ложкой, потом тычет его башкой в это ведро: «Ну ешь, голубчик!» Но если он не хочет?! Нам больше достанется! Давайте осознавать свою элитарность, нашу причастность к высокому миру духовных наслаждений».

«Мне не очень нравится, - говорит Быков, - эта особенность русской интеллигенции так навязчиво делиться своими богатствами. Он же к вам не лезет со своим «Спартаком»?! Так и вы к нему не лезьте со своим Мандельштамом! Я против навязывания культуры».

Тыкать чужой башкой в свою икру, конечно же, не хорошо. Но прятать бутерброды с икрой в дальнем углу самой дальней комнаты и кормить широкие массы гнилой квашеной капустой тоже как-то некрасиво. Надо, по крайней мере, дать людям шанс. Желательно - не один.  Возможно, это оправдает себя. У самого Быкова оправдание уже есть. Точнее, роман под названием «Оправдание». История написания его поучительна.

Дмитрий Быков  тогда известен был, в основном, как поэт и никаких романов не писал. Не умел. До тех  самых пор, пока не собрался ехать на дачу. «Поехал я на дачу, - вспоминает Дмитрий Быков. - Пропорол колесо, стал его менять, расцарапал дверь, сломал домкрат... Я поменял колесо, в конце концов. Но самоуважение моё было подвергнуто слишком сильному испытанию. Я понял, что я человек безрукий, ни на что не способный...Это было очень травматично. Надо было срочно компенсировать это ничего неумение. Я пошёл на дачную террасу, включил свой компьютер и начал писать роман - для того чтобы доказать, что я что-то могу. И написал в первый же день тридцать страниц. За две недели я весь его закончил... До сих пор на даче лежит сломанный домкрат, который стал началом моей прозаической карьеры... Это компенсация. Тут либо жить, либо работать. И все мы это знаем прекрасно, поскольку в жизни человек всегда терпит поражение. То есть, умирает. А в работе терпит поражение не всегда, поскольку кое-что все же получается. Отсюда и те недавние мои стихи о том, что «жизнь не стоит того, чтобы жить». Наверное, не стоит. Наверное, надо работать».

Я бы ещё добавил: в России сегодня, по большому счёту, не хватает всего двух вещей. Культуры труда и культуры отдыха. А так - все нормально.

51.

ЧИСТО АНГЛИЙСКОЕ УБИЙСТВО ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
(«Городская газета», 2008 г.)

«На плацу, раскисшем после трехдневного дождя, проходила строевая подготовка писателей, прибывших в Баскаково по разнарядке газеты «Красная звезда»».
«ЖД», Дмитрий Быков.

Субботнее утро 29 ноября в Центральном доме художника для меня началось с того, что в зоне семинаров появился писатель Дмитрий Быков. Рядом с ним, скинув цветастый, почти клоунский пиджак, уселся автор английского бестселлера Ник Харкэвэй (Корнуэлл).

Мир антиутопий

Субботнее утро располагало к разговору о чем-нибудь светлом. Или хотя бы отчасти светлом. Например, о конце света. Так оно и вышло. Тема разговора, впрочем, была объявлена заранее: «Актуальная эсхатология. Два взгляда на конец мира».

Настроенный благодушно Дмитрий Быков произнёс:

- Замечательный английский писатель Ник Харкэвэй дебютировал в литературе романом, в четырех частях которого уничтожаются четыре части света. Каждый - своим способом, и каждый - довольно изобретательно. Книга, по-счастью, совпала с кризисом, столь удачно организованным для её пиара, и имела в Британии колоссальный заслуженный успех. На волне этого успеха даже как-то забылось, что Ник Харкэвэй - сын Джона Ле Карре, который в своих произведениях тоже неоднократно уничтожал мир, но - в ходе  холодной войны. Поскольку в Британии одновременно появился и мой роман «ЖД», в котором тоже уничтожается мир, мы с Ником решили встретиться и поговорить. Встречаться и говорить мы начали уже вчера. Этим объясняется наш бодро-помятый вид. Сегодня мы готовы продолжить эту встречу...- Дмитрий Быков повернулся к Нику Харкэвэю и обратился к англичанину на «вы»: - Обычно апокалипсическое мышление свойственно исчезающим классам, как писал Ленин. Чувствуете ли вы себя принадлежащим к исчезающему классу?

- Мы все являемся частью исчезающего мира, - ответил г-н Харкэвэй. - Мир вокруг нас меняется так быстро, что не успеешь оглянуться, а его уже нет.

- Чем именно современный мир заслуживает катастрофы?

- Я не думаю, что мы её заслуживаем...Скорее всего, мы просто не были достаточно внимательными. Мир антиутопии в значительной мере строится на идее, которая владеет всем. Но настоящая катастрофа происходит там, где множество мелких ошибок перекрывают друг друга.

Секрет бессмертия

Тема апокалипсиса на нынешней ярмарке интеллектуальной литературы была особенно востребована. Финансовый кризис заставил кое-кого из беспечных людей задуматься о вечном. Тем более что хорошая книга может жить века, тысячелетия, и ни с каким вкладом в банк, ни с какими акциями её не сравнить. При этом надо иметь  виду, что книжный рынок совсем не похож на рынок нефтяной или строительный. Появилась и ещё одна актуальная идея. Меценатам сейчас слишком невыгодно вкладывать деньги в производства кино, где нужны миллионы долларов (Ник Харкэвэй, кстати, тоже десять лет занимался написанием сценариев). А вот издание книги требует всего лишь несколько тысяч долларов. Таким образом, у некоторых писателей появился шанс.

...Тем временем Дмитрий Быков  (едва ли единственный из присутствующих, кто читал книгу Ника Харкэвэя) продолжал задавать вопросы.

- Роберт Шекли в свое время сказал, что антиутопия - такой модный жанр потому, что вся жизнь развивается в жанре антиутопии. Великие обещания, а потом - неизбежный конец. И это - система всякой жизни, даже самой успешной. Согласны ли вы с этим?

- Мне кажется, что литература делает нас бессмертными. Я не такой романтик, поэтому ничего не буду говорить про любовь...

- Во время кризисов в России традиционно обостряется интерес к литературе. Можно ли то же самое сказать о Британии? В особенности, имея в виду такой страшный роман как ваш.

- Мне кажется, что сейчас наблюдается определённый интерес к историям о несчастьях. Я надеюсь, что хотя времена будут немножко более суровыми, мы позволим себе быть более оптимистичными, более смешными.

Затем Дмитрий Быков незаметно перешёл на «ты»:

-  В предисловии к своей книге ты пишешь, что занимался всеми видами восточных единоборств, но не в одном из них не преуспел. Такое ироническое отношение к себе для писателя довольно редко. Способствует ли это творчеству, или наоборот, это сделано лишь в интересах читателя?

-  Это позволяет взглянуть на себя и не умиляться себе. Я реально был самых худшим учеником в любой школе восточных единоборств. Однажды я ударил своего партнера. Он упал. Я протянул руку, чтобы поднять его, и вдруг он нанёс мне удар из положения лежа.

- С тех пор я в литературе, - продолжил за Ника Харкэвэя Дмитрий Быков. Он вообще с удовольствием на секунду-другую перевоплощался в сына Джона Ле Карре и говорил от его имени что-нибудь более-менее остроумное.

Отклонение

- Хотелось бы мне процитировать гениальную вчерашнюю остроту Ника, - отклонился от актуальной эсхатологии г-н Быков. - Я спросил его: «Действительно ли Иосиф Бродский поцеловал его и благословил в день получения Нобелевской премии?» На что Ник ответил, что из детей, которых благословил в тот день Бродский, можно составить обширный детский сад. Поэтому он предпочитает скрыть этот факт своей биографии.  Хотя в действительности он был и поцелован, и благословлен... Твой отец много писал о холодной войне. Нет ли у тебя ощущения, что холодная война - это навсегда? Или это временное состояние человечества?

-  Раньше это была большая игра. Теперь она продолжается под другим именем. Но вопрос всегда в том - где это происходит и кто игроки? Для нас нет никакой причины НЕ быть по одну сторону.

- У нас недавно вышла книга Михаила Леонтьева, где говорится о том, что главный сюжет мировой политики - это борьба Англии и России. Хотелось бы понять - в чём причина такого интереса этих двух стран друг к другу?

Услышав, что упомянули Михаила Леонтьева, одна дама, сидящая рядом со мной, довольно громко отреагировала:

- Михаил Леонтьев?! Так он же сумасшедший...

Спорить с дамой никто не стал. Все слушали Ника Харкэвэя, который без труда нащупал родственную связь между нашими странами.

- Когда две страны знают друг друга так долго, то они ругаются, как братья, - пояснил англичанин. - Но если появляется кто-то третий и начинает приставать - это ему не позволяется. Точно также как у братьев.

Следующий вопрос порадовал всех присутствующих. Быкову позвонили на мобильный и попросили узнать у Ника Харкэвэя: откуда у него такой прекрасный английский язык?

- В некотором смысле, Ник - англичанин, -  Дмитрий Быков широко улыбнулся. - Может быть это будет ответом...

Не исключено, однако, что вопрос был обращен не к автору английского бестселлера, а к автору романа «ЖД».

- Роман Ника Харкэвэя написан в классической традиции, прекрасным языком. - Роль приветливого хозяина Дмитрий Быков исполнял исправно. - Его даже сравнивали с Диккенсом. Здесь нет никаких попыток писать на молодёжном сленге. Оказывается, писатель может быть актуален, оставаясь в классической традиции... В своё время ожидали мировой катастрофы от Китая, от Советского Союза, затем - от ислама...  Откуда сегодня может придти катастрофа?  От природы, от конкретной страны, от космического вторжения? И какую страну в мире ты считаешь наиболее опасной?

- Катастрофа происходит там, где множество мелких ошибок перекрывают друг друга, - вновь повторил свою мысль г-н Харкэвэй. - Самая опасная страна это...

- ...та страна, к которой ты живёшь, - снова вошёл в образ английского писателя Дмитрий Быков. - Ты стал в Британии автором бестселлера № 1 этого лета. Тебе это принесло деньги или нет?

- Стыдно признаться, но права на книгу были проданы на аукционе за сумму, превышающую 300 тысяч фунтов стерлингов.

- Насколько превышающую, я не скажу никому, - опять от себя дополнил англичанина  г-н Быков.

Невозможная ситуация

Кто-то из потенциальных читателей напомнил присутствующим о суровой действительности и еще более суровом  будущем:

- Календарь майя заканчивается в 2012 году...

- Я настроен оптимистично и не верю в то, что астероид врежется в Землю, - ответил Ник Харкэвэй. - Он пролетит мимо. Достоинство моего предсказания в том, что если всё-таки конец света настанет, о моей ошибке никто никогда не узнает.

- Другими словами, из десяти запланированных концов света, реальны только девять. С астероидом, скорее всего, нет. - Дмитрий Быков хитро поглядел на «Диккенса XXI века» и перенёсся в век XIX. - Хочу процитировать замечательную фразу Александра Пушкина: «Какой не думал век, что он - последний, // А, между тем, они толклись в передней...»

От конца света перешли к чуть менее ужасному - к войнам.

- Я думаю, - высказал мнение Ник Харкэвэй, - что не только каждая следующая война продолжает предыдущую, но и вообще ничто не возникает ниоткуда. Наш бывший премьер Тони Блэер любил говорить: «Мы сейчас подведём черту, и это будет конец дискуссии».

- И где теперь Тони Блэер?

- Вот-вот. Мы так не работаем. Нельзя провести черту и сказать: «Всё».

Спросили г-на Харкэвэя и об основополагающем, то есть о том, «в чём специфика британского юмора»? Помню, приезжавший недавно в Псков английский актёр Джетро Скиннеер на точно такой же вопрос ответил, что «никакой специфики нет». Сын Джона Ле Карре придерживается другого мнения.

- Во-первых, английский юмор очень отвязный. Во-вторых, он абсурдный. Мы любим смеяться над невозможными ситуациями, потому что мы сами создаем невозможные ситуации.

- В Британии есть десятки действительно первоклассных молодых писателей в диапазоне от 25 до 30 лет. Как складываются отношения между ними? Потому что в русской литературе писатели друг друга традиционно читают, уважают и ненавидят.

- Я только начинаю встречаться с писателями моего поколения. Они кажутся очень симпатичными, приятными... Я где-то читал, что 85 % британцев хотят написать книгу. Это их заветная мечта. Так что многие очень злятся, когда кто-то её всё-таки пишет.

- Вообще, старик, когда у тебя выйдет вторая книга - ты поймешь, чего стоят все эти приятные беседы с коллегами.

- Я думаю, что мы найдём способ договориться.

Снова раздался телефонный звонок. В sms-ке Ника Харквэя спрашивали:

- Ваше отношение к Гарри Поттеру?

- Замечательное. Целое поколение английских детей стали читать книги... Джоанн Роулинг подготовила английскую читающую публику к моей книге. Нет постамента достаточно высокого и роскошного, чтобы поместить на него эту женщину... Но, между нами, последняя книжка мне не очень понравилась. Но не говорите ей об этом.

- Что такое - быть сыном прославленного писателя?

- Это были годы, наполненные историями. Когда я был маленький, папа мне рассказывал вначале истории про зверей, а потом про ковбоев. Я вырос с ощущением, что все люди так общаются. Я слышал истории за завтраком, за ужином. Это великие неопубликованные истории Ле Карре.

- И они легли в основу моего романа, - снова вставил слово за Ника Харквэя Дмитрий Быков.

Когда смех затих, г-н Харквэй ответил:

- Я могу сказать, что не обращался к творчеству своего отца за вдохновением.

- Боялся ли ты в детстве советских шпионов?

- Нет, не боялся. Но у нас были занятия по гражданской обороне. И я боялся ядерной катастрофы. Мы все знали, где находится убежище. Хотя непонятно зачем? Пользы бы от него никакой не было.

- Когда в Лондон поехали русские, я понял, что надо бояться совсем другого. Захвата Европы русскими варварами. - Как вы понимаете, это снова заговорил Дмитрий Быков.

Ник Харкэвэй с готовностью с ним согласился, однако добавил:

- Но эти варвары - более очаровательные, чем мы.

- Борис Стругацкий в своей статье написал: «Мы все пессимисты насчёт человеческого будущего, но оптимисты насчет человеческой натуры». Согласен ли ты с этой точкой зрения?

- Я считаю, что нам надо оптимистично смотреть на будущее, потому что если мы не будем этого делать, то будем позволять себе совершать неправильный выбор. Поэтому я сейчас выдам тайну. У моей книги счастливый конец.

- Мир уничтожен четырьмя способами, но пятый так и не изобретен, - завершил встречу Дмитрий Быков. 

Публика вознамерилась, было, познакомиться с  романом «Мир, которого нет», но ей ещё раз популярно объяснили, что это книга, которой нет. Нет на русском языке. Пока перевели всего три слова: название. Роман выйдет у нас примерно через полгода. Поэтому остаётся довольствоваться рецензиями. В некоторых из них Ника Харкэвэя, действительно сравнивают с Чарльзом Диккенсом, а иногда еще и с американцем Куртом Воннегутом. Правда, роман «Мир, которого нет» рецензента The Guardian не слишком впечатлил. Он написал: «Любой автор, додумавшийся до красивой и такой дурацкой идеи соединить кун-фу, эпос, сатиру про войну в Ираке и приключения безумного Макса, заслуживает пристального внимания». Что-то похожее, кстати, можно сказать и о романе «ЖД» Дмитрия Быкова. Но кого это может остановить?

52.

 «КРЫМСКИЕ КАНИКУЛЫ»
(«Городская газета», 2010 г.)

Совсем недавно выбор был таков: либо в Москве на Крымском валу снесут Центральный Дом Художника и на его месте соорудят здание-апельсин, либо снесут Юрия Лужкова. Оказалось, что Лужкова снести проще.

Неподалеку всё ещё куда-то в прошлое смотрит церетелиевский Пётр I, но взор его уже печален. Так что двенадцатая Международная ярмарка интеллектуальной литературы non/fiction прошла все там же, в привычном ЦДХ. Это лучшее место в России, где можно одновременно встретить столько просвещенных и просветленных людей.

Но иногда просвещение и просветление опровергают друг друга. Интеллектуальная литература умеет быть безнравственной. Горе от ума - в порядке вещей. Ум вскрывает, но не лечит.

На этот раз на книжной ярмарке много ели. И делали это смачно. Входите в ЦДХ и сразу попадаете на кухню, где журнал «Вокруг света» вместе с поваром-шоуменом формирует вкус. Но это, так сказать, на показ. В литературном кафе все по-прежнему дорого и безвкусно. Курицу от семги отличить практически невозможно. Зато Марата Гельмана от Марины Литвинович там же, в литературном кафе, внимательный наблюдатель непременно бы отличил.

На этот раз важную роль на книжной ярмарке играли блогеры-тысячники. Как известно Чингисхан когда-то разделил монгольское войско на два крыла: барун-гар (правое) и дзун-гар (левое). Каждое состояло из тумена-тьмы в десять тысяч человек. Некоторые из представленных на книжной ярмарке тясячников тоже обладают  тьмой друзей. Их читают больше, чем Лао-цзы. И их влияние растет почти с той же скоростью, что и известность группы «Война».

Пожалуй, наибольший интерес у публики  вызвал Леонид Парфёнов. А больше всех рассмешил Дмитрий Быков. Самым незаметным оказался  Эльдар Рязанов  (прислал вместо себя свой автограф). А лично для меня самым неуловимым оказался Валентин Курбатов. Он представил свои книги сразу на трех стендах, но я его так и не встретил. И это лишний раз доказывает, что мы с Валентином Яковлевичем находимся на разных орбитах (впрочем, он меня видел дважды, и это слегка портит стройную теорию).

Так что встретились мы в Москве с Валентином Курбатовым случайно, причём - в метро (где же ещё в Москве можно встретить псковича?). А второй раз повстречались уже на вокзале перед отъездом. И это была мирная встреча, что очень существенно, учитывая, что когда мы ехали в Москву, в нашем поезде примерно полвторого ночи произошел взрыв. Двух проводниц с последнего вагона отправили в реанимацию, а мы поехали дальше.

На этот раз на книжной ярмарке долго и упорно говорили по-французски. Всё-таки, Франция была главным гостем. У французов имелись наполеоновские планы. Они провели даже научную конференцию, пытаясь сразу на двух языках ответить на вечный вопрос: «Что делает человека человеком?». Среди возможных правильных ответов нефть и газ, почему-то, не фигурировали.

Очень много на выставке было виниловых дисков. Похоже, весь первозданный и первобытный винил со всей России был собран в одном месте, чтобы продемонстрировать, что земля мало того что круглая, но она всё ещё вертится. Огромные диски свисали с потолков. Мысленно их можно было прокрутить в нужном направлении. Но предварительно, конечно, сдув пыль.

И всё-таки винил сейчас - это для гурманов, которые еще не разучились отличать курицу от семги. Этого нельзя сказать о книжных иллюстрациях. Они почти для всех. И в ЦДХ, как обычно, они радуют больше, чем содержание большинства книг. Видимо, сказывается место проведения. Особенно эффектно выглядят книжные иллюстрации величиной в метр и два. Или вообще - скульптуры. Для того чтобы, иллюстрируя книгу, делать скульптуры или куклы - одного интеллекта мало.

Как показывает практика, детям на этой ярмарке лучше, чем взрослым. Хороших книг для детей припасено больше. Для них даже подогнали специальный книжный автобус. А для взрослых - всего-то устрашающие «Запорожцы». С рогами и скелетами.

52.

ДМИТРИЙ БЫКОВ: «ПИСАТЕЛЬ - ПОЗОРНАЯ КЛИЧКА»
(«Городская среда», 2011 г.)

Свою новую книгу «Остромов, или Ученик Чародея» Дмитрий Быков представил в Москве в свойственном ему стиле.

- Это очень грустная книжка, - произнёс он, потупив взор. - Очень мрачная... Но кончается она более-менее хорошо. А вот что такое «хорошо» - мы все до сих пор не договорились.

Читатели, в большом количестве собравшиеся на встречу с Быковым Центральном доме художников, углубились в прошлое и, прежде всего, спросили - когда он принял решение стать писателем?

- Я до сих пор не принял такого решения - стать писателем, - ответил Дмитрий Быков. - Я всегда хотел быть учителем русского языка и немного - журналистом. Этим я и занимаюсь. Когда я гляжу на писательские нравы, писательские обычаи, писательские премии, то очень радуюсь, что я не писатель. Писатель - это позорная кличка. А журналист - это почётная должность. Так мне кажется.

- Некоторые говорят: «Ну такой Быков плодовитый, ну так много делает...» - раздался голос в зале. - Вы внутренние тормоза в себе находите?

- Я-то знаю, что делаю позорно мало. По сравнению с тем, что надо было бы. И то не охвачено, и это... И дети мерзнут в Якутии... В общем, много всего. По сравнению с тем, что делали великие, я - абсолютный лентяй. А если кому-то, кто вообще ничего не умеет, кажется, что я делаю многовато, то что поделаешь... По их меркам, наверное, многовато. Но я не могу себя заставить жить по их меркам. Кому-то кажется, что я и ем, наверное, много. Но это только потому, что они этого делают очень мало, и им завидно. Ничего не поделаешь. Все люди разные. Очень хорошая была эпиграмма у Архангельского: «У Эренбурга - гордый вид, // Ему не свойственна шумиха.// Монументален, как слониха, // И как крольчиха плодовит».  И давайте сравним, что осталось от Эренбурга и что от Архангельского, и, по-моему, ясно - в чью пользу это сравнение.

- Есть такой анекдот: Один другому говорит: «Пока ты сидел в уютной ЖЖ-шке или в туалете - Дмитрий Быков уже написал две статьи».

- В оригинале была сказано - заработал триста долларов, - сделал важную поправку журналист Дмитрий Быков.

После этого речь зашла о книгах Быкова, переведённых на английский язык.

- Один из моих романов, переведённый на английский, вызвал какую-то рецензионную бурю - для меня совершенно неожиданную, - рассказал «несостоявшийся писатель». - Везде писали, что это «бесформенная, аморфная, оскорбительная, несбалансированная, отвратительная, мерзкая великая книга». Вот такой ряд эпитетов. Меня, как вы понимаете, устраивают всё. А больше всего устраивает то, что два её тиража по тысячи экземпляров продались. Я проехал с книжкой через всю Англию - её рекламируя. И, в общем, её хорошо покупали. Её купил даже один из моих любимых авторов - Ишикура. Прочитав её, он сказал: «Это почти также отвратительно, как и «Война и мир». Мне очень нравится эта оценка. И мы даже хотим поместить её на обложку. В результате права на книгу купили в Штатах. Что будет там - не знаю. Её издатель сказал: «Это ровно настолько безумное обреченное предприятие, чтобы принести выгоду». И, насколько я знаю, оно ему её принесло.

Разговор снова свернул в сторону «Остромова, или Ученика Чародея». Как вообще Быкову пришла мысль написать о масонах?

Дмитрий Быков вспомнил историю пятигодичной давности:

- Замечательный российский критик и историк литературы Миша Эдельштейн, который на выставке нон-фикшн-2005 купил себе четыре тома «Дела ленинградских розенкрейцеров», радостно шёл по лестнице мне навстречу... И радостно же передо мною ими помахал. И на свою голову дождался, что один из этих томов я открыл. Мне понравилось... И я ему сказал: «Когда-нибудь, может быть,  я эту книгу тебе верну...» Я ему не вернул её никогда. Он пошёл и взял ещё. Я прочёл её в тот же день почти всю. И встретил в метро «Парк Культуры»  замечательного критика Елену Иваницкую и говорю ей: «Представляете - история. Входит мальчик в этот розенкрейцерский кружок. Он верит тому, чему там учат. Он полюбил Остромова. Остромов - Бендер такой, жулик... И вот их всех взяли, а он остался один. И, представляете, мне кажется, что он должен полететь...» Она послушала и сказала: «Это очень хороший сюжет, но написать его невозможно. Потому что это будет чудовищный стилистический диссонанс между романом мистическим и романом плутовским». И как всякая невыполнимая задача - она мне показалась ужасно интересной. Я три года думал - как это сделать. И сделал. Эдельштейн говорит, что получилось, Иваницкая - что почти получилось. Неважно. Но это всё возникло на преодоление их скепсиса.

В это время в зале появилась известная фигура, на которую Дмитрий Быков немедленно отреагировал:

- Пришёл очень полезный человек - Алексей Костанян... Человек, который когда-то сделал издательство «Вагриус».  В общем, человек непраздный.

Алексей Костанян скинул с себя на стул черное пальто пальто и сказал:

- Мы готовим очень большую книгу - тысячи на полторы страниц, куда войдут все три романа трилогии: «Оправдание», «Орфография» и «Остромов». Но Дмитрий Львович упорно хочет эту трилогию начать с романа «Оправдание», хотя он хронологически  стоит в самом  конце и относится к тридцатым годам. «Орфография», стало быть, это 18-19-е годы, «Остромов» - 25-26-е годы. Он мне долго объяснял сверхзачаду этого поворота... Очень хочется, чтобы он ещё раз объяснил.

- Я могу сказать только тоже, что и всегда, - отозвался Быков. - Нельзя заканчивать историческую трилогию словами: «И тут-то его и взяли». Мне гораздо больше нравится заканчивать её тем, чем заканчивается «Остромов»

- По-моему, слова «и тут-то его и взяли» - логическое завершение любой исторической трилогии вплоть до «Трёх мушкетеров», - пожал плечами Алексей Костанян.

- Мне говорили: «Когда эту книгу будут ругать - не верь никому», - продолжил излюбленную тему Быков. - Скажу по чести - я очень люблю, когда книгу ругают. Это значит, что она куда-то попала и, главное, её прочли. Пожалуйста, ругайте её как можно сильней, но сначала прочтите. Это очень для меня важно.

Но, по всей видимости, не рассчитывая, что все присутствующие последуют настоятельному совету, Дмитрий Быков раскрыл свежий роман и произнёс:

- Я прочту один небольшой кусок из этой книжки. Наверное, наиболее неприличный.

Минут десять Быков читал вслух, рассмешив ползала. А затем его спросили об издательстве «Молодая гвардия», для которого Быков написал биографии Пастернака и Окуджавы. Оставалось сделать только полшага - в сторону ещё одного автора «Молодой гвардии» Максима Чертанова. И этот шаг был сделан. Тем более что у Быкова с Чертановым имеется совместное произведение - плутовской роман о Ленине «Правда».

- Мой друг Максим Чертанов для серии ЖЗЛ написал «Хемингуэя», - с сожалением произнёс Быков. - И сейчас эта книга выходит. Я читал эту книгу со смесью самой горячей восторженности и самого дикого отвращения. Моя рецензия будет называться «Так нельзя».

И далее Быков устроил новой книге Чертанова такой разнос, который можно было посчитать началом крупной пиар-кампании.

- Я понимаю Набокова про Чернышевского и Терца про Пушкина, и даже Зверева про самого Набокова, - признал Дмитрий Быков. - Но так писать нельзя! Я представил мою биографию, написанную этим пером и этими глазами. И понял - как это страшно. Я бы сказал, что это отвратительная книга. И при этом прекрасная. Она очень хорошо написана. Но это как «Орлеанская девственница» Вольтера - когда человек гениально сделал гадость. Купите этого «Хемингуэя», прочтите и не останьтесь к нему равнодушными, потому что все мои попытки доказать издательству, что так нельзя - ни к чему не привели. В результате книга вышла... Такого глумления над гением я в литературе не припомню. Хотя продолжаю любить Чертанова, и нас это не поссорило. Во всяком случае, три часа здорового смеха вам гарантировано. Но отсмеявшись, задайте себе вопрос: «А зачем?»

Парфёнов в твердой обложке

На московской презентации четырехтомника «Намедни. Наша эра» Леонид Парфёнов начал с того, что заявил:

-  Писателем я себя все-таки не считаю. Это журналистика в твердой обложке.

Никто с Парфёновым и не спорил. Тем более что особый интерес присутствующие проявляли не к четырехтомнику, а к речи Леонида Парфёнова, которую он произнес на вручении премии имени Владислава Листьева. В то вечер - 25 ноября - г-н Парфёнов назвал телевизионную новостную журналистику «не информацией вовсе, а властным пиаром или антипиаром». Тем самым, создатель «Намедни» немедленно превратился в объект обсуждения или осуждения.

Среди присутствующих на встрече с Леонидом Парфёновым нашелся как минимум один человек, который смотрит передачи Максима Шевченко. Именно этот телезритель поинтересовался у Леонида Парфёнова: как он относится к тому, что Максим Шевченко его осудил («за то, что вы неэтично сказали про Эрнста, а сами у него работаете...»)?

- Я этого не слышал, - ответил Леонид Парфёнов. - Но примерно представляю - что он мог бы сказать... Мне кажется, мы все-таки служим не руководству, а читателю, зрителю и истине... В этом заключается главная этика этой профессии. Симптоматично, что те, кто говорят о том, что это неэтично, не высказали возражений по существу.  У них это выглядит как:  «с чего вы голоса поете?», «на что это он намекает?», «с чего это он по бумажке читал, если память у него хорошая?»... Хочется, чтобы люди досказали - на что они сами намекают. «За большие деньги под лондонскую диктовку...» и так далее «льет на мельницу чего-то там...» Я пытался констатировать ситуацию, в которой находится телевизионная журналистика. Что считал нужным, то и сказал. Возможны разные мнения. Я совершенно не рассчитываю, что к этому будет всеобщее одобрительное отношение. Пусть Шевченко не так беспокоится за мое чувство дружбы.  Я со своими друзьями сам разберусь без третьих лиц, с которыми, кстати, не знаком. Что так беспокоиться? Кто бы там ни был друг, но истина дороже.

Леонид Парфёнов не ограничился общей критикой телевидения и обратил критику на собственное творчество. Это он сделал, когда рассказывал о том, чем книги «Намедни» отличаются от его же телевизионных передач.

- Мне представляется, что книжка адекватнее фильма, - считает г-н Парфёнов. - Сам я этот сериал не могу смотреть ни одной минуты. Там какой-то вялый чувак без драйва что-то такое объясняет... Экранная температура за это время так изменилась, что те 43 серии в нынешних стандартах выглядят не драйвовыми. Там нет внутреннего нерва. Многое очень устарело с точки зрения сегодняшней телевизионной моды.

- И самое главное, - произнес Леонид Парфёнов, скинув пиджак и оставшись в пестрой рубашке навыпуск: - Фильм делался для того, чтобы понять: советское время ушло, но как оно нас сформировало? Надо было вглядеться в себя. В некотором смысле, проинвентаризировать некое прошлое, которое на нас, конечно, влияет. И мы - первое постсовесткое поколение, всем этим как-то искореженное,  что-то в себе чувствуем. А дальше будет все слабее и слабее... Но в середине нулевых стало ясно, что никуда эта советская матрица не ушла, что принцип организации жизни продолжает быть советским в очень многих сферах, что не только в значительной части власть, но и большая часть населения воспринимает все советское как некий идеал. Это, в принципе, единственное прошлое, которое «свое» и  с которым мы сверяемся. Я пытался сформулировать, что российский человек в массе своей по-советски служит в армии, лежит в больнице, выбирает власть, смотрит телевизор, поет гимн, грозит загранице, продает углеводороды и чего-то там еще... Мы не знаем - до какой степени мы произошли от Александра II, а Сталин и последнее постановление о Катыни принимается так, что ясно: это было совсем вчера. Мы еще спорим о себе, о своих нынешних отношениях с Польшей, с Европой, вообще с Западом... Книжка возникла главным образом из-за этого. Мы живем в эпоху ренессанса советской античности. Вот так я это определил. Есть некоторая матрица, по которой, сверяясь с которой, в чем-то отталкиваясь от которой живет наше общество.

У Парфёнова спросили - читает ли он сегодняшнюю «Литературную газету», в которой рецензируется его творчество?

- Нынешнюю? Не читаю, - ответил автор журналистики в твердом переплете. - Не читаю, а когда-то, когда она была главным интеллигентским чтивом, читал. Неделя делилась от четверга до четверга... Я давно решил, что лучше не очень вздрагивать по поводу того, что сказали или написали, потому что все время будешь бояться сделать какой-то следующий шаг. Да еще тон всегда такой...

И тут выяснилось, что Леонид Парфёнов все-таки  «Литературную газету» если и не читает, то почитывает. По крайней мере, те статьи, в которых говорится о нем самом.

- Тебя там так поучают, что хочется сказать только одно: а вы сами-то что чего-нибудь не снимите, не напишите? - задался вопросом Леонид Парфёнов. - Каждый раз дочитаешь до конца и подумаешь: ну такой умный человек! Почему я до сих пор не слышал его фамилии? Меня там так поучали по поводу Зворыкина... Дескать, Зворыкину не надо было оставаться, а Капицу Сталин правильно оставил.  Хочется спросить: вы Капицу и Зворыкина про это спрашивали? С чего  это вы за них, за знаменитых стариков, решили? Вы не только лучше меня знаете, что мне было делать в этом фильме... Это ради Бога, пожалуйста...  Но считать, что Капица правильно оставался, а Зворыкин правильно не оставался...  Они уж такие демиурги, они так правят не только настоящим, но и будущим! Прямо диву даешься...

- «Литературную газету» как интеллигентское чтение вы не признаете. А что же вы читаете?

- Я читаю «Коммерсант» и «Ведомости». Каждое утро начинается с них.

- Появится ли пятый том «Намедни»?

- Том о нулевых годах выйдет в сентябре 2011 года, к книжной ярмарке.

- А новые телефильмы?

- Телевидение живет «датскми» инфоповодами. Делать фильм к столетию смерти Толстого я по времени не успевал. И очевидно, что ближайший мой «датский» фильм будет к 80-ю Горбачёва, которое, стало быть, 2 марта 2011 года. И, возможно, следующий, - к 200-летию войны 1812 года. Телевидение просто так не может жить. Надо, чтобы с ноликом на конце была дата, и тогда понятно - почему это изделие предлагают  публике.

- Ваши фильмы в ряде газет называются ностальгическими. Будто бы и вы ностальгируете по тем годам и хотите туда вернуться. И многие люди, особенно в провинции, так это и воспринимают. Скажите коротко и ясно: вы ностальгируете по Советскому Союзу?

- Нет, я лично не ностальгирую по Советскому Союзу. Но понимаю людей, которые по нему ностальгируют. Лично я ничего в сухом остатке не нахожу, чтобы там было  что-то хорошее. Хотя чисто субъективно солнце светило ярче, годы были моложе, а девушки целовались крепче... Посмотрите, с каким восторгом и счастьем ветераны войны говорят о военной поре. Это очевидно и естественно. То, что кто-то это считывает  как ностальгию - понимаю тоже. Всякий считывает то, что хотел бы считать. Кто с чем пришел к этому, с тем и останется... На встречах в регионах в зале обычно находится человек, который неожиданно поперек всякого разговора - я сильно фильтрую базар - скажет: «Гнида, тЕ советскА власть дала лучшее в мире высшее образование, а ты...» А с другой стороны мне говорят: «Спасибо, почитали, и так прямо вспомнилось... У мамы были такие туфельки... И вы правильно написали, что болонья модно шуршала...» Я о своих книгах выслушал достаточно... Особенно про первый том - про то что это просоветская книга... Дело в том, что 60-е годы были сильно наполнены романтикой. Она была, отчасти, ложной, но она была. А 70-е ... В 60-е годы по сценарию Шпаликова сняли фильм «Я шагаю по Москве», который начинается просто обезоруживающей строкой: «Бывает все на свете хорошо...» А потом снимали фильмы, что бывает не всё. А потом снимали фильмы, что бывает все на свете плохо. И автор пронзительных строк Геннадий Шпаликов покончил собой. Бывают разные десятилетия. Но чаще всего про 70-80-е я слышу, что это - антисоветчина. Но антисовесткая оказалась не книга, а история. Странно рассуждать о СССР вполне по-объективистски, будто бы мы не знаем, чем дело кончилось... Вообще говорить о косыгинских реформах... Как будто это высшая математика, теорема Ферма... Как будто мы не знаем, что все накрылось медным тазом.

- Каких современных авторов вы читаете?

- Я боюсь, что слишком искалечен профессией... Больше всего читаешь нон-фикшин...  Уже давно считаешь, что главные художественные книги прочел и ничего не ждешь... Смолоду знаешь, что прочитал Бунина, и кажется, что ничего лучше на русском языке не бывает... Потом напечатали Набокова. И потом решаешь: нет, лучше уже не возможно. И потом оказывается, что действительно невозможно. Это как с русской поэзией после Бродского... Какая-то беда... Не лезет - и все!

И тут из зала раздался возглас:

- А как же Дмитрий Быков?!

- Даже сам Дмитрий согласился бы, что он рядом с Бродским - как плотник супротив столяра... Самый большой интерес у меня за последнее время вызвала переписка членов Политбюро... Просто упоительное чтение. Вот видите, до какой степени я чирикнут на работе...

- Неужели переписка была для вас откровением?

- В каких-то вещах там много откровений. И по стилю, и особенно в закрытой переписке - по безысходности ситуации с конца 50-х годов, когда они понимают, что инициатива не за ними. Они едва успевают бегать и руки подставлять под что-то. Все так валится, что ни о какой стратегии речи нет. 

- Во что эта советская матрица реформируется?

- Меня пугает, когда говорят вообще о нас всех ... Я считаю, что нет у нас никакой единой России кроме той, которая неспроста пишется в кавычках. Мне кажется, что чем далее, тем более мы живем многослойным пирогом. И даже в советское время были люди в разной степени афилированности в советский строй. Огромное количество людей, так или иначе, умудрялось уползти во внутреннюю эмиграцию с большим или меньшим эффектом. А уж сейчас... Есть тьма соотечественников, которые живут поверх границ и довольно отважно путают Пермь с Лондоном, а Стокгольм с Римом. Поэтому все очень по-разному. Мне кажется, что сегодня как никогда человек кузнец своей судьбы. И у меня нет впечатления, что 100% населения воспитывается федеральными каналами. Даже сами федеральные каналы признают, что 25 % населения их либо не смотрят, либо утратили привычку смотреть... Вечер больше не делится на до программы «Время» и после...Как раньше, когда сам Брежнев, как известно, тоже смотрел программу «Время» и верил в нее. Сейчас общей судьбы 142 миллионов, по-моему, нет. И все очень зависит от возраста. Мы всегда были очень поколенческой страной, а сейчас - особенно. Ясно, что россиянин, которому 20, и которому 40, и которому 60  - это три разных судьбы... Совершенно. И очень часто три разных страны в границах одной страны.

Самым смешным был вопрос о вдохновении. Что вдохновляет Парфёнова?

- Нет никакого вдохновения в журналистике, - озадаченно ответил Леонид Парфёнов. - Это все химеры. Меня сегодня муза посетила, посидела немного и ушла... Это не про журналистику... какое нахрен вдохновение? Это технология, но внутри технологии есть креативные моменты... Остаешься ты и лист бумаги... У тебя же нет зама какого-то... Вырос, стал большой, признанный, как вы выражаетесь... Завел себе заместителя, который за тебя пишет, а сам ты, как известно, признанный, и ходишь со своим признанием, как кура с яйцом... Нет, так не получается.

А напоследок, как и полагается, о спорте, а точнее - о чемпионате мира по футболу в России.

- Я не футбольный болельщик, - легко признался Леонид Парфёнов. - И у меня, наверное, какое-то плохое отношение к чемпионату по футболу в России в 2018 году. Я с ужасом узнал, что бюджет будет даже больше, чем на Олимпиаде в Сочи. Это меня поразило больше всего. Кроме того, я не понаслышке знаю отели тех городов, которые фигурируют в списках проводящих мировой футбольных турнир... Это, что называется, «начать и кончить».  Также как и дороги, аэропорты...  Как Ростов представлю, так небо в овчинку кажется...  Называют 50 и даже 80 миллиардов долларов...  Это цифры, которые сознание отказывается представить...

Когда-нибудь у Леонида Парфёнова появится возможность снять фильм или написать книгу о том, в какой футбол играли в России в 2018 году. Интересно, опубликуют ли к тому времени переписку членов нынешнего «политбюро» (Путина с Сурковым, например)?2010

53.

МЫСЛИТЕЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
(«Городская газета», 2008 г.)

В Москве с 26 по 30 ноября 2008 года прошла X Международная ярмарка интеллектуальной литературы non/fiction.

Центральный дом художника (ЦДХ), вроде бы, передумали сносить. Идея строительства на его месте здания-апельсина кажется уже не столь актуальной. То есть, финансовый кризис начинает сказываться благоприятно. Значит, есть большая вероятность того, что и в следующем году ярмарка интеллектуальной литературы пройдет именно в ЦДХ, где ей самое место.

Впрочем, надо иметь в виду, что в выходные к середине дня желающих купить интеллектуальную литературу и пообщаться с авторами собралось так много, что одежду в гардеробе было уже некуда вешать. Людей пропускали прямо в верхней одежде. Так что книга не только источник знаний, но и источник столпотворения. Очень полезный источник, если относиться с купленными  книгами правильно.

По словам одного из издателей, во время кризисов интерес к хорошей литературе возрастает. Достаточно вспомнить то, что первая ярмарка non/fiction прошла в 1998 году.

Владимир Маканин: «Рота, которая полегла под пулеметным огнем - это не трагедия».

 Председатель экспертного совета премии «Большая книга» Михаил Бутов, представляя лауреатов, сказал, что «писатели работают энергично, но импульсивно».

Можно было подумать, что и организаторы книжной ярмарки работают точно также - энергично, но импульсивно. Вот как, например, выглядело в Зоне семинаров № 2 выступление победителя этого года Владимира Маканина (премию он получил за роман о чеченской войне «Асан»). Маканин, в отличие от некоторых, не стал размениваться на общие фразы и начал, возможно, с самого главного.

- Не надо путать трагедию и смерть, - сказал Владимир Маканин. - Это разные вещи. Трагедия - это когда человек гибнет изнутри. То есть, убитый солдат на войне - это не трагедия. Рота, которая полегла под пулеметным огнем - это не трагедия.

Вдруг голос из громкоговорителя прервал Маканина. Голос вещал:

- Начинается круглый стол на тему!..

Переждав объявление, лауреат «Большой книги» продолжил:

-...это горе, беда, ошибка командира, промах... Трагедия - это когда человек гибнет не извне, а...

- Уважаемые посетители! - в очередной раз донеслось из громкоговорителя.

Маканин переждал и произнёс:

- Чтобы было понятно, надо взять пример из Древней Греции, где, собственно, и возникло понятие «трагедия». Хрестоматийный пример...

- Уважаемые друзья! - снова бесцеремонно прервали Маканина.

Ведущая встречи, член экспертного совета Елена Холмогорова сделала свой комментарий по поводу происходящего:

- Чувствуешь себя как в аэропорту...

- Упомянутый аэропорт натолкнул меня на древнегреческий образ, - ухватился за тему Владимир Маканин, как только настала тишина. - А именно - на образ Икара. Икар - это чисто трагическая фигура. Если бы Икар взлетел и его сбил бы какой-то крупный пернатый, допустим - орел, то это не была бы трагедия, это была бы non/fiction. Но то, что он хотел взлететь выше и выше сам, и это «все выше и выше» растопляло воск на его перьях - это и есть хрестоматийный образец трагедии благодаря самому себе. У моего главного героя было две вещи, которые он в себе ценил. Первое - мощное проявление своего характера на войне как делового человека. Второе - неожиданно свалившееся чувство сострадания к двум контуженым солдатам. И когда эти две вещи сплелись, то он погиб...

Владимир Маканин остановился, а потом добавил:

- Этот голос свыше (авт. - по поводу объявлений из громкоговорителя) - это не было просто так. Так что я ограничусь кратким рассказом...

Позднее, на стенде издательства, Владимир Маканин мог уже и не ограничиваться кратким рассказом. О чем только его не спрашивали. У него даже поинтересовались - как он относится к современным молодежным движениям панков и эмо?

- Разве это современно? - удивился Маканин. - Панки, по-моему, были еще тогда, когда я родился... Они бегали где-то под окнами и не хотели работать.

Людмила Сараскина: «Мне хочется сделать с этим человеком что-то очень плохое».

Второй по значимости национальной премии «Большая книга» в этом году была удостоена Людмила Сараскина - за биографию «Александр Солженицын».

- На моего героя было много нападок, много клеветы, - рассказала Людмила Сараскина. - Александр Исаевич считал, что теперь я возьму на себя все негативные эмоции, которые раньше доставались ему. Я приготовилась... К моему величайшему изумлению, этого почти не понадобилось... Литературное сообщество признало мое право быть не бревном... Меня много спрашивали: «Это биография объективная?»... А я считаю беспристрастность недостатком. Беспристрастность - это когда автор не любит своего героя, и не ненавидит... Если писатель не любит своего персонажа, то он просто с ним не справится. Я не скрываю, что в моем сердце Солженицын поселился навсегда. Я его люблю. В нашей литературе нет такого вымышленного героя, который бы был равен герою действительному, Солженицыну.

Когда настало время задавать вопросы, выяснилось, что необходима стойка для микрофона. Выставить стойку вызвался третий лауреат премии «Большая книга», победитель интернет-опроса Рустам Рахматуллин (автор сборника эссе «Две Москвы, или Метафизика столицы»).

- Хорошо иметь рукастых мужчин - лауреатов премии Большая книга, которые могут помочь и в таких практических делах, - обрадовалась Елена Холмогорова.

Как только микрофон установили, Людмилу Сараскину спросили о том, конкретна ли истина?

- Истина прекрасна, - ответила она. - Правду, как сказано в евангелии, говорить легко и приятно... Я хотела защитить своего героя, очистить его от клеветы... Месяц назад я получила кассету из Белоруссии, где секретарь компартии Белоруссии товарищ Георгий Атаманов говорит, что он ненавидит Солженицына, который «был предателем, потому что сдал свою батарею врагу и все погибли...» Мне хочется сделать с этим человеком что-то очень плохое. Он клевещет сознательно, ибо есть протоколы, есть следственное дело, есть военные характеристики, есть наградные документы на каждый из полученных Солженицыным орденов и медалей. Кроме того, есть офицеры и солдаты... Ни один человек не был потерян Солженицыным в том бою 45 года, когда его батарея действительно попала в окружение. Имея возможность прочитать о том, как Солженицын вывел всех из окружения  - не потеряв ни одной машины, ни одного солдата, ни одного офицера - Георгий Атаманов этого не сделал...   Конкретна ложь, а истина - прекрасна...

Всеволод Емелин: «До свиданья, частный бизнес. Пусть сильнее грянет кризис!»

Ярмарка интеллектуальной литературы - это и есть такая попытка показать, что истина - прекрасна. Осуществляя очередную попытку, можно, конечно же, сделать много неверных шагов в сторону. Но, даже шарахаясь из стороны в сторону, авторы и читатели делают очень важную вещь, которая в последнее время не слишком у нас приветствуется. Они выбирают. Не депутатов, конечно, и не президентов. Они выбирают, на мой взгляд, вещи гораздо более важные. Не на четыре года, не на пять и не на шесть. Выбирая хорошую книгу, можно, при определенных условиях, определить всю свою дальнейшую жизнь. Особенно в юности. Впрочем, одного интеллекта здесь будет явно не достаточно. Умные книги часто бывают безнравственными.

На ярмарке, видимо, и должно быть сумбурно, шумно... Ярмарка все-таки. Но очень важно, чтобы non/fiction не превратилась в очередную книжную выставку-ярмарку на подобие той, что проходит в сентябре на ВВЦ. Та выставка-ярмарка уже давно напоминает огромное шоу - с манекенщицами, плясками, дегустациями дорогих вин....

Что-то похожее, временами, происходило и на non/fiction. Особенно вызывающей и бессмысленной выглядело представление книги «Гипно некро спам» г-на Гладова -  с участием ди-джея и трубача. К этому можно добавить утомительную часовую пантомиму под усредненный эйсид-джаз. В общем, ярмарочный балаган non/fiction.

Писатель, попадающий в огромный водоворот читателей, временами кажется таким неуместным, таким беззащитным. Меньше своих книг и в стороне своей репутации. Вот Людмила Улицкая - говорит о необходимости рассказывать детям о гомосексуальных семьях. Вот Юрий Норштейн и его «Ежик в тумане», попавший в переплет. А тут еще и Борис Бурда - рассказывает о кулинарии и об американской истории. А вот и вездесущие митьки, совсем недавно дважды побывавшие в Пскове. На этот раз к митькам присоединился скандальный Всеволод Емелин, который, метаясь от Дмитрия Шагина к публике, с завыванием вещает: «Над однополярным миром, // Над замоченным сортиром,// Над застройкой элитарной,/ / Над кордоном санитарным // из Эстоний, Латвий, Грузий // грозно реет гордый лузер - // В телогрейке с пьяной мордой // Чёрной молнии подобный, // Он кричит дрожащей слизи: // «Пусть сильнее грянет кризис!». А в это время Андрей Усачёв неподалеку рассказывает о «Всеобщей декларации прав человека в пересказе для детей и взрослых».

На мой взгляд, на этой книжной ярмарке наиболее выигрышно смотрелись книги, представленные издательской группой «Аттикус». Особенно новая книга Александра Гениса «6 пальцев», нашумевший на Западе труд Ричарда Докинза «Бог как иллюзия» и, внимание(!), исследование Бенгта Янгфельдта «Ставка - жизнь. Владимир Маяковский и его круг». Только что изданную шестисот страничную книгу шведа Бенгта Янгфельда, датированную 2009 годом, с прилавков просто сметали. Давно я не видел очереди за тем, что ещё не привезли. Помнится, так стояли двадцать лет назад за хлебом, водкой, колбасой... А здесь публика спрашивала: когда привезут следующую партию книги о Маяковском? И продавцы виновато отвечали: «Через полчаса», «через двадцать минут...» Интерес к этим книгам был вызван не шоу, а по-настоящему интеллектуальными беседами с участием Александра Гениса, Бенгта Янгфельдта, Натальи Ивановой, Михаила Левитина...

На каждом шагу можно было наткнуться на какую-нибудь знаменитость и, при желании, даже наступить ей на ногу. Василий Уткин, Владимир Гомельский, Татьяна Толстая, Мариэтта Чудакова, Лев Рубинштейн, Илья Бояшов, Игорь Иртеньев, Дмитрий Быков... Главное, чтобы тяжеловесы Уткин и Быков вам в ответ сами на ногу не наступили.

Псковский след, при желании, на ярмарке тоже можно было разглядеть. Наиболее заметен был Валентин Курбатов, давно сотрудничающий с иркутским издателем Сапроновым.

Все пять дней на посетителей с большой фотографии на стене взирал ещё один пскович - выпускник истфака псковского пединститута Филипп Бахтин, ныне - главный редактор русского журнала «Эсквайр». В руках он держал плакат с некорректным изречением Фаины Раневской. Рядом висели фотографии других узнаваемых людей: Сергея Шнурова, Алексея Германа, Ренаты Литвиновой, Полины Агуреевой...

Те, кто вздрагивает при упоминании Шнура (Сергея Шнурова), мог, сделав шагов пятьдесят, оказаться возле стенда издательства «Северный паломник» и купить двухтомник Елены Морозкиной «Церковное зодчество Древнего Пскова».

Вечера, когда ярмарка затихала, тоже были полны литературными и окололитературными событиями. Читающая публика собиралась в посольствах, в литературных кафе или в Центральном доме литераторов. В ЦДЛ вспоминали писателя Юрия Казакова. На сцене были Владимир Костров, Игорь Золотусский, Алексей Варламов, Владимир Крупин, Валентин Курбатов... В зале находились Валентин Распутин, актер Юрий Назаров...

А в завершении - ещё кое-что об интеллекте. Упомянутая книга Бенгта Янгфельдта начинается с цитаты из пролога к поэме Владимира Маяковского «Облако в штанах»: «Вашу мысль,/ / мечтающую на размягченном мозгу, // как выжиревший лакей на засаленной кушетке, // буду дразнить об окровавленный сердца лоскут; // досыта поиздеваюсь, нахальный и едкий...». Отличный пролог к «Облаку в штанах», и отличный эпилог ко всей X Международной ярмарке интеллектуальной литературы non/fiction.

54.

СЛЕДЫ ОТ КНИГ
(«Городская газета», 2007 г.)

В Москве прошла XX международная книжная выставка-ярмарка

Представители «Городской газеты» участвуют в московской книжной выставке-ярмарке не в первый раз. Есть с чем сравнить. Есть о чем съязвить. Есть чему порадоваться.

Китайская книжная стена

Специальным гостем выставки-ярмарки на этот раз был Китай. В Россию приехало около 300 литераторов. Но толкового переводчика, похоже, так и не нашлось. Не смотря на присутствие высокопоставленных политиков обоих государств. И в первый, и в последующие дни были накладки. На большой экран выводились выражения, вроде: «Церемония взаимного подарения книг». Но это мало кого смущало. Кое-кто из русских писателей на своем родном языке пишет ничуть не лучше. Достаточно было полистать некоторые книги «лидеров продаж» на стендах отечественных издательств.

Книг вокруг было так много (в России в год теперь выпускается более 100 тысяч наименований), что это, по идее, должно отбить охоту писать новые книги. Их издано уже столько, что до скончания веков не прочтешь. Но это лишь на первый взгляд. Хороших книг всегда не хватает. А плохих и никаких - всегда в избытке. Но у начинающих авторов одна проблема: чтобы заметили твою книгу, надо, чтобы прежде заметили тебя. Поэтому наибольшим вниманием у публики пользуются «люди из телевизора». Они на выставке-ярмарке повсюду. Семён Альтов, Николай Дроздов, Николай Фоменко, Андрей Максимов, Дмитрий Быков, Владимир Соловьёв... Их узнают, их заранее любят. Умение владеть письменным словом не обязательно. Зато желателен эпатаж. И как следствие - появляются книги с названиями типа «Евангелие от Соловьева» и «Апокалипсис от Владимира» (произведения все того же Владимира Соловьёва). Далее, видимо, последует «Спасение от Телеведущего».

Разборчивые связи

Впрочем, если человек когда-то «попал в телевизор», то это вовсе не значит, что он обязательно плохо пишет. Тот же Дмитрий Быков получил премию «Большая книга» (3 миллиона рублей) за биографию Бориса Пастернака вполне заслуженно. На стенде издательства «Молодая гвардия» ведущий бойко зазывал: «Сейчас состоится встреча с Дмитрием Быковым и Борисом Пастернаком!.. Э-э... с Дмитрием Быковым и Ириной Лукьяновой» (авт. - автором книги о Корнее Чуковском). Я уточнил у слегка задержавшегося Дмитрия Быкова - какого именно числа он приедет в Псков? «17 сентября», - ответил он. - «Недавно была издана книга «Анти-Ахматова». А когда, по вашему мнению, издадут «Анти-Пастернака?» - «Не скоро! - уверенно отозвался Быков. - Анна Ахматова, к сожалению, дала слишком много поводов. Надо быть разборчивей в связях. В биографии Пастернака есть всего два сомнительных эпизода. И то, при ближайшем рассмотрении, ничего из них выжать не удастся... Ахматовой её связи нужны были для лирики. Пастернак вдохновлялся другим... Но, если все же  «Анти-Пастернак» появится - я лично разберусь». И Дмитрий Быков недвусмысленно повёл плечом.

Замечательные люди

Одним из руководителей издательства «Молодая гвардия», между прочим, является Сергей Биговчий, хорошо известный псковичам с тех времен, когда губернатором Псковской области был Евгений Михайлов. Я спросил у Сергея Биговчиго: «В серии «ЖЗЛ» вы издаете «Нерона» и «Любовь Орлову», «Пастернака» и «Чингисхана». Что вы подразумеваете под словом «замечательный?». - «Оставивший заметный след». - «Но есть ли замечательные люди, которые никогда не попадут в серию «ЖЗЛ»? Гитлер, например?» - «Гитлер - никогда не попадет. Ну, разве что, если пройдёт столько же лет, сколько со времен Нерона. Мы даже книгу о Сталине издали отдельно, не в этой серии». - «У вас появилась еще одна серия «Жизнь замечательных людей» - в другом оформлении. Я вижу знакомое лицо - никого иного как  Путина». -  «Есть ещё несколько наименований. О Зюганове, например... Это серия «ЖЗЛ - биография продолжается»... Кстати, скоро обещал подойти Евгений Эдуардович...»

Общение с бывшим губернатором нашей области не входило в мои ближайшие планы. Хотя биография у него тоже продолжается и человек он, в некотором смысле, тоже замечательный. О нём иногда в Пскове ещё вспоминают (по-разному)... В общем, ждать Михайлова я не стал. К тому же, вот-вот должен был подъехать главный редактор «Литературной газеты» писатель Юрий Поляков. Намечалась ещё встреча с американским писателем русского происхождения Александром Калецким, на стенде содружества «Новые писатели России» обещали появиться поэты Алексей Цветков и Михаил Айзенберг... Но прежде долг обязывал меня записать высказывания Маши Трауб, Маши Царевой и Семена Альтова. Читатели «Городской газеты» не обязаны разделять мои литературные пристрастия. Возможно, модные тексты Маши Трауб им интереснее, чем вневременные тексты Михаила Айзенберга. К тому же, Маша очень эффектная женщина, тем более - коллега (десять лет работает в газете «Известия»)... И вообще.

Вход с улицы

Едва Маша Трауб уселась за стеклянный столик, а её уже спросили: «За год вы издали четыре книги. Не много?» - «На днях я сдала ещё одну книгу. Пока они пишутся, а дальше - я не знаю. Людям нравится. Я десять лет отпахала в ежедневной газете, и хорошо организую свой рабочий график...  Работа мне доставляет удовольствие. Можно написать роман за месяц, а можно - писать его пять лет, и ничего не получится. Время - не главное. Оно ничего не значит».

В это время слово взяли страстные поклонницы романов «Вся la vie» и «Собирайся, мы уезжаем»: «После вас что-то другое читать - это проблема! Мы просто рвём друг у друга ваши книги, когда приходим в магазин!»

К счастью, рвать книги на глазах у автора не пришлось, тем более что Маша Трауб предусмотрительно предостерегла: «Главный упрёк к моей последней книге, что она получилась тяжёлой и слишком жёсткой, и если следующая книга будет такая же - я могу растерять часть читателей... Я не согласна с этим. Книга не жёсткая. Это наша с вами жизнь такая». Жизнь, конечно, умеет преподносить сюрпризы. Но не все они неприятные. Маше, например, повезло с издательством. «Пришла я с улицы. На сайте издательства был адрес. Я прислала текст. При этом не указывала, что я журналист или кто-то ещё. Потом на меня вышли. Это была моя история. Мне никто не помогал. Написать было не сложно. Сложно потом оправдать доверие издательства».

Как стать мужчиной

Разговор с Семеном Альтовым, как и ожидалось, свёлся не к литературе, а к  телевидению. Альтов меланхолично рассказал, что «скоро на канале «Россия» будет моя получасовая программа. Там, помимо того, что я написал, будет и ещё разговор с людьми. Оказалось, что это я умею делать. Это вы можете видеть с ноября месяца... Что касается перемен на телевидении... Все меняется. Юмор, естественно тоже. «Камеди Клаб» - это более современная  форма. Хотя если вы вспомните, что раньше делали Ильченко-Карцев, да и я иногда... Приём абсурда был и у нас. Просто ребята в «Камеди Клаб» сейчас более сексуально наполненные, чем мы. Конечно, смотреть на них гораздо интереснее, чем на нас. Мне очень симпатичны Бегемот-Харламов - блестящий комик, Мартиросян - замечательный шоумен. А «Наша Russia» - это лучшая, на мой взгляд, юмористическая передача на сегодняшний день...»

На вопрос о литературе, которую он читает, Альтов не без вызова ответил: «Читать я перестал давно... Вуди Аллен мне нравится в переводах. То, что делаю я, иногда похоже на то, что делает он. В своё время случайно открыл и очень люблю американца Чарльза Буковски. У него такие мужские матерные алкогольные рассказы. Но это настоящая литература. Много подряд читать нельзя. Один-два рассказа. Чувствуешь себя мужчиной, когда это читаешь».

Похоже, Семен Альтов, сам того не ожидая, нашёл универсальную формулу: чтобы почувствовать себя мужчиной, надо прочесть пару рассказов Чарльза Буковски перед едой. 

На разных планетах

Московская международная книжная выставка-ярмарка - это что-то среднее между парадом Победы, Ноевым ковчегом, научным семинаром, сумасшедшим домом и соревнованиями по триатлону. Пока издатели и книготорговцы подписывают контракты, читатели курсируют от стенда к стенду, словно от клетки к клетке в зоопарке (вспомните Ноев ковчег).

Евгений Гришковец наконец-то представил долгожданную книгу рассказов «Следы на мне». Алексей Иванов тоже презентовал, но не просто книги, а аудиокниги (в аудиоварианте его матерные словосплетения, должно быть, будут особенно эффектны). Особо отличилась семья Немцовых. 12-летний сын Бориса Немцова Антон тоже, оказывается, писатель. О его отце и говорить нечего. Полное название книги Немцова-младшего можно цитировать безболезненно. А вот книга Немцова-старшего называется «Исповедь бунтаря, или политика без б...ва». Это тенденция московской выставки-ярмарки. Илья Олейников презентовал свою книгу «Жизнь как песТня, или все через Ж...» Парад продолжается. Один за другим следуют Юрий Петухов (борец с русофобией), Дмитрий Медведев (вице-премьер), Роман Трахтенберг (сквернослов), Чэн Чжили (член Госсовета КНР), Светлана Мастеркова (бегунья), Людмила Улицкая (живой классик), Герхард Шрёдер («Газпром»), сектанты (дурдом), Дарья Донцова (без комментариев)...

Вот сидит иранец (в чалме). Молится. Неподалеку Дмитрий Быков (в шортах). Шутит. Ветераны-журналисты МВД представляют свой труд «Нам есть что сказать». Здесь же полным ходом идет презентация книги «Куршавель. Записки тусовщицы». Тусовщице Наташе Нечаевой тоже есть что сказать. Кульминация презентации - катание на лыжах прямо по ковру. Для тех счастливцев, кто никогда не попадет в Куршавель. Среди читателей проводится викторина, которая заканчивается тем, что какой-то щуплый хромой дедушка в панаме с палочкой встает на лыжи и не без труда преодолевает дистанцию метров в семь, а вот старушка-конкурентка падает под ноги посетителей. Мини-Куршавель кипит. Так сказать, почувствуй себя олигархом. Не хватает только французской полиции. В таких условиях живое слово услышать непросто.

Читающий свои стихи Алексей Цветов производит впечатление почти инопланетянина. Или, учитывая настрой его стихов, он кажется явившимся из глубокой древности, из Рима. Во времена Древнего Рима книгопечатания ещё не изобрели.

55.

БРАТЬЯ ПО КРОВИ
(«Городская среда», 2009 г.)

Большой зал Центрального дома литераторов (ЦДЛ) в Москве производит странное впечатление. Удобные кресла. Просторная сцена. На сцене и в зале часто можно увидеть известных писателей.

В тот день, когда я оказался в ЦДЛ, там находились Игорь Золотусский, Валентин Курбатов, Владимир Костров, Алексей Варламов, иркутский издатель Геннадий Сапронов, вдова писателя Юрия Казакова... В зале сидел Валентин Распутин.

 

Людей, правда, собралось в тот вечер немного. Пустых кресел на вечере памяти Юрия Казакова было множество. Но не только в этом дело.

Ручки кресел были оборудованы специально для стаканов с попкорном... В ЦДЛ часто показывают кино. Ничего плохого в этом нет. Но всё-таки это символично. ЦДЛ, попкорн... На всякий случай.

Псковский литературный критик Валентин Курбатов процитировал критика позапрошлого века Михайловского: «Каин эстетики, кажется, навсегда погубил Авеля этики».

- Это сказано тогда... - добавил Валентин Курбатов. - Сейчас Каин так прогулялся по России, что от Авеля просто ничего не остается.

Свободное падение

Уверен, что все присутствовавшие в зале были безоговорочно согласны и с Михайловским, и с Курбатовым. И я тоже согласен. Этическое падение нашей культуры и, в частности, литературы, по-моему, очевидно. И без эстетики здесь, видимо, действительно не обошлось. Форма затмила содержание. Однако так называемые почвенники, которые придерживаются такой точки зрения, надо полагать, себя в расчет не берут. Современный эстетический Каин в их глазах предстает самодовольным прозападным либералом с гламурным блеском в глазах. Таких авторов в нашей литературе действительно полно. Но у почвенников тоже есть своя эстетика. И когда берешь в руки их литературные новинки, то часто видишь: их форма настолько неуклюжа, вызывающе неудобна и старомодна, что легко понять тех, кто предпочитает броскую, блестящую словесную либеральную мишуру.

С одной стороны - эстетствующий цинизм, с другой - неуклюжие попытки этому цинизму противостоять. У одних в руках пустой аквариум, у других - дохлая рыбка на ладони... Что лучше? Стерильный аквариум, в отличие от безжизненной золотой рыбки, хотя бы, не воняет. Хотя лично мне пустой аквариум и даром не нужен. Он только место будет занимать, пока его кто-нибудь случайно или специально не заденет. А об осколки потом можно еще и порезаться.

Картина эта, конечно же, на самом деле чуть лучше, чем я ее описал. И аквариум еще не до конца пуст, и рыбка еще не сдохла. Да и писатели давно уже по окопам безвылазно не сидят, в противоборствующие лагеря не спешат записываться, как это было лет пятнадцать-двадцать назад. Но хорошей литературы от этого, почему-то, больше не становится.

Еще одна особенность. На вечере было показано что-то вроде клипа. Звучала песня на стихи Владимира Кострова. Публике, кажется, понравилось. Несмотря на то, что аранжировка была явно ресторанная. Такая вот эстетика. Очень характерная вещь.

Молодая страна

На вечере в ЦДЛ писатели очень часто возвращались к своей поездке в Иркутск и его окрестности. Наверное, это действительно была незабываемая поездка. И, прежде всего, писатели говорили не о природе, а о встречах с читателями. Игорь Золотусский - переживший за свою жизнь множество ярких событий - сравнил недавние встречи с сибирскими читателями со своими самыми сильными детскими воспоминаниями, связанными с Днем Победы. И там и там было всеобщее единение.

- Залы были полны, - говорил Игорь Золотусский. - Да, мы не евтушенки или какие-то другие люди, которые гремят на стадионах. Мы - обыкновенные литераторы. Тем не менее, мы чувствовали, что нас слушают люди, которые уважают писателей, уважают русское слово... Сердце мое наполнилось такой радостью... Мне кажется, что Россия еще молодая страна.

Во всяком случае, литература у России точно пока молодая. И поэтому неустойчивая. В бесцензурных рыночных условиях жить не привыкла. Многих искушений не избежала. И если бы только литература. С жизнью происходит примерно то же самое. 

- Читая в детстве Астафьева, Распутина - я открывал Россию, - начал рассказывать Алексей Варламов. - Я был московским ребенком, мало что видевшим, мало что знавшим о собственной стране... Начитавшись Белова, я решил купить дом в Вологодской области, чтобы узнать - насколько правда то, что он пишет в своих книгах.

Вряд ли сейчас русскую правду можно искать в наших деревнях. В вологодских еще куда ни шло, но только не в псковских. Может быть, в Сибири дела обстоят лучше?

Игорь Золотусский тем временем вспоминал:

- Какой мощный ветер дул из русской провинции, из Сибири, откуда пришли великие литераторы, уже при моей жизни... Когда мы были в Иркутске, то видели прекрасный спектакль в замечательном театре, носящем имя Охлопкова. Спектакль по повести Распутина «Последний срок». Там речь идет о смерти человека, о старухе, к которой приезжают дети и начинают ссориться, делить между собой... Она то впадает в забытье, то как бы просыпается и начинает говорить... И даже за стенами этого театра встает светлый лик самого автора... Я написал очень короткий отзыв для «Литературной газеты». «Литературка» его не напечатала. Я уж не знаю почему... Но почему мы при жизни не можем воздать должное великим сынам нашего Отечества? Ведь только этим и может держаться государство, страна, Россия в частности... Здесь скромно, как всегда, незаметно, в тёмном зале находится Валентин Григорьевич Распутин. Это любимейший мой писатель...

С момента написания «Последнего срока» Россия здоровее не стала. И дети с той поры ссорятся постоянно. Иногда переходят к рукоприкладству. И разнять их сейчас никакому писателю не по плечу. Тем более что сейчас писатели ни власти, ни обществу не советчики. Самых подходящих власть пригрела и регулярно награждает. Для порядка. Но в советах не нуждается. Да и что они могут посоветовать? Как любить Родину? Для власти это слишком скучно. Сибирь для них - это не Вампилов и Распутин. Сибирь - это нефть и газ. А также лес, алмазы, никель... Все это можно выгодно продавать за рубежи Родины, в отличие от литературы.

 

Впрочем, писатели власти еще понадобятся. Когда станет совсем нехорошо, придется привлекать для защиты государства и известных писателей, которые бы идейно поддержали российское руководство. Многие согласятся и потребуют взамен сущие пустяки, как это уже случилось в 1996 году. Комиссионные будут чуть выше тех, что предусмотрены в букинистических магазинах.

Ремесленное училище

В этот вечер Валентин Курбатов часто цитировал литераторов далекого прошлого. Но, подогревая интерес, называть автора не спешил.

Кому, как вы думаете, принадлежит такое высказывание?

«Для нынешней словесности не нужно таланта. И не нужно дарования, нужна одна смышленость. Теперь словесность - ремесло, как ремесло сапожника или токаря. Писатели ничто иное как литературных дел мастера и скоро наделают они себе вывески, как в кондитерских и булочных. Вы еще верите, когда вам говорят, что словесность - выражение народного духа и бытия? Вы верите в высокое ее призвание научать людей, исправлять пороки и направлять душу к чистым наслаждениям? Все это вздор. Словесность - один из тысячи способов добывать себе деньги, и все прекрасные чувства, все глубокие мысли, которыми наполнены теперь книги, можно исчислить на ассигнации и серебро. В наше продажное время поэзия разлагается на акции, восторг берется на откуп

Скоро заведут сочинительские фабрики, и готовые мысли и чувства будут продаваться... как продаются теперь у портных фраки и панталоны».

Эти слова в 1845 году вложил в уста своего героя их сиятельство граф Федор Александрович Сологуб. Между прочим, это был Золотой век... За три года до этого изданы «Мертвые души» Гоголя.

От себя Валентин Курбатов добавил:

- Никогда еще русскому художнику не выпадало счастье жить в такое тревожное время как сегодня.  На нем лежит ответственность уберечь распадающийся, летящий по ветру мир.

Думаю, что всё-таки выпадало. Мир, к сожалению, летел по ветру  уже не раз. К примеру, в начале прошлого века. И многим русским писателям тогда не хватило сил уберечь распадающийся мир. А кто-то в этом распаде активно участвовал. Сегодня картина напоминает ту, что сложилась сто лет назад. Но ни одно время никогда в точности не повторяет другое. Время не похоже на книгу, которую можно переиздать один к одному. Разрыв между этикой и эстетикой еще возможно преодолеть. Гонорары от этого, конечно, не повысятся. И потомки вряд ли оценят жертву. Но это и не важно.

 

 

56.

ОБРАЗЕЦ ФАЛЬСИФИКАЦИЙ. МАЯКОВСКИЙ
(«Городская газета», 2008 г.)

Левая идея снова в моде. В том числе и в литературе. Это реакция на буржуазные извращения, гламур, кризис, глобализм... Наши современники озираются вокруг - с явным намерением снова сбросить кого-нибудь «с парохода современности». Или хотя бы со шлюпки, причалившей к этому пароходу.

Так что нет ничего удивительного, что на Владимира Маяковского опять обратили пристальное внимание. Не может сейчас не обратить на себя внимание автор, написавший: «Долой нежность! / Да здравствует ненависть! / Ненависть миллионов к сотням, / Ненависть, спаявшая солидарность».

Приставка к «Ставке...»

Шведский переводчик и исследователь Бенгт Янгфельдт обратился к творчеству Маяковского несколько десятилетий назад. Ни о какой моде тогда речи не шло. Многих людей из круга Маяковского Бенгт Янгфельдт знал лично: Лилю Брик, Романа Якобсона, Татьяну Яковлеву, Веронику Полонскую, Василия Катаняна, Льва Гринкруга... Итог его исследования - шестисотстраничный труд «Ставка - жизнь. Владимир Маяковский и его круг», только что переведенный на русский язык. Книга вышла в издательстве «Колибри» в 2009 году, хотя ко мне в руки она попала еще в 2008 году. Ничего удивительного в этом нет. Маяковский ведь - футурист. Так что все закономерно.

На презентации книги в Центральном доме художника в Москве было неспокойно. Своё недоумение, в целом высоко оценив книгу, попыталась высказать директор музея Маяковского Светлана Стрижнева (кстати, её Бенгт Янгфельдт в конце книги благодарит за содействие).

- Я немножко удивлена тому, что прекрасные фотографии даются без указания авторов этих фотографий, но с комментариями автора в качестве подписей, - сказала Светлана Стрижнева.

Возникли у нее сомнения и по поводу «пятнадцатилетней дружбы-любви» Маяковского и Бриков.

Внимательно выслушав замечания директора музея Маяковского, Бенгт Янгфельдт с иронией ответил:

- Светлана, я прекрасно понимаю по вашим замечаниям, что вы книгу не прочли. Потому что та история, о которой я рассказываю - совершенно другая, чем вы думаете...

Страдательная форма

Надо сказать, что многие не читали не только книги г-на Янгфельдта (что естественно), но и книг самого Маяковского. Интерес к чтению был безжалостно отбит когда-то уроками литературы. Но это еще полдела. Личность самого Маяковского тоже симпатию может вызвать далеко не у всех. Впрочем, то же самое можно сказать и о многих других писателях. Именно поэтому некоторые предпочитают отделять творчество от фактов биографии. Иначе есть риск остаться один на один с книгами, которые написали люди с безупречной биографией и полным отсутствием талантов.

Нечто похожее, видимо, заботит и главного режиссера театра «Эрмитаж», писателя Михаила Левитина. Г-н Левитин, глядя на большую красную книгу «Ставка - жизнь», произнёс:

- Я долго думал: для чего нужна эта роскошь? Хочу ли я всё знать о Маяковском? Вот это огромный вопрос. И, вероятно, это не вопрос для исследователя. Он должен знать и должен исследовать...

Михаил Левитин, в отличие от Светланы Стрижневой, к презентации в ЦДХ книгу Бенгта Янгфельдта прочитал очень внимательно и выделил «замечательную плотность фактов». Однако в его режиссерской работе такие биографические подробности (в том числе и из неопубликованных досье британской разведки), судя по всему, не очень пригодятся.

- Я бы каждый раз, вопреки фактам, сквозь факты пробивался бы к Владимиру Владимировичу... Факты не помогают. Не помогают архивы НКВД... Помогает чтение стихов. Оно ненаучно, оно, может быть, беспочвенно... Но это творчество...

В театре «Эрмитаж» идет спектакль о Маяковском  под названием «О сущности любви». И спектакль этот, конечно же, - не о сущности любви к революции.

- На нашем спектакле публика состоит из очень красивых одиноких женщин, - стал рассказывать Михаил Левитин. - Они не одиноки, но они приходят без своих мужчин, чтобы понять: «Что же за сущность у этой любви?»  Они видят мужское страдание. Тема и сущность творчества Маяковского только одна: страдание. Страдание огромного и сильного мужчины. И эта книга, вроде бы мною изученная, блестяще написанная, - это только общий фон остающегося непонятым ими же, героями этой книги, человека. Его не понял никто. Мы существуем, и он где-то в стороне от нас... Много я узнал о любовниках Лили Юрьевны (авт. - Брик), много подробностей... Я не скажу, что образ Лили Юрьевны мне стал дороже... А Маяковский был загнан всей жизнью и собственным страстным желанием... Это немыслимая потребность в страдании... Это все вещи не просчитанные, это не предательство. Это «загнать себя и выть»...

Изолятор

- Я имел счастье тридцать два года назад работать с Романом Якобсоном, и у нас было много бесед, - начал вспоминать Бенгт Янгфельдт. - И он сказал тогда следующее: «Маяковский - прекрасный пример того, как можно сфальсифицировать поэта, при этом не сфальсифицировать ни одного слова». То есть, почти все напечатано в собрании сочинений. Но нет ни одного умного комментария в этом собрании сочинений. Смотрите это, сравните с этим... Писать о Маяковском было невозможно. Это был памятник. О нём надо было писать как об изолированном человеке. Он не мог общаться с тем, потому что тот убежал за границу, он не мог общаться с той, потому что она была еврейкой, он не мог общаться с тем, потому что его казнили в 36 году... Если есть достоинства в моей книге, то они в том, что здесь упоминается намного больше имен вокруг Маяковского, чем обычно. В том числе товарищ Троцкий. И очень понятно становится, что Маяковский в конце 20-х годов вместе с Бриком примыкал к троцкистской оппозиции, к левой оппозиции... Я поставил себя на нулевой путь. Как будто я о нем ничего не знаю...  Я пытался понять - где начинается девальвация Маяковского? Когда? Как поэта и как человека. Когда человек, который воюет всю жизнь за свободное от политики искусство, - и до революции и даже до 18 года, - начинает продаваться власти. Об этом эта книга.

- У этой книги есть ещё одно замечательное качество. Она написана по личным контактам. Не через пять рукопожатий, а через одно. И второе - это книга, от которой трудно оторваться, - добавила критик Наталья Иванова. И она же стала  рассказывать, как в Советском Союзе «одномерно интерпретировали» Маяковского, а в «90-е годы Маяковский попал в другой переплет. Он оказался на обочине нашего интереса».

XXI век снова изменил отношение к Владимиру Маяковскому. Это связано к приходом к власти другого Владимира Владимировича - Путина. Наталья Иванова это выразила так:

- Сейчас мы находимся в еще более сложной ситуации - реабилитации советского режима, когда Сталина объявляют «Именем России», когда Пушкин, наоборот, на последнем месте. И в этом смысле есть большое искушение реабилитировать все советское в Маяковском, снова возродить канон, как возрождаются другие каноны - слегка переделанного гимна и советской эстетики съезда правящей партии.

Почему Ленин испугался

- Я пытался понять Маяковского не с точки зрения его верности Ленину или верности Октябрьской революции, - вновь взял слово Бенгт Янгфельдт. - Например, я говорю о том, когда он стал изменять свое отношение к власти. Когда-то в своей диссертации я доказывал, что в 18 году он бежал в Москву и был анархистом, и поддержал большевиков только через год. В 21 году Маяковский посылает поэму «150 000 000» Ленину. Ленин, как мы знаем, в письме Луначарскому отвечает: «Как не стыдно голосовать за издание «150 000 000» Маяковского в 5.000 экземпляров. Вздор, глупо, махровая глупость и претенциозность. По-моему, печатать такие вещи лишь 1 из 10 и не более 1500 экземпляров для библиотек и чудаков. А Луначарского сечь за футуризм...». Эта записка была известна. Маяковскому перестали выплачивать гонорары и он собирался на Дальний Восток к своим товарищам-футуристам, а рукопись поэмы отослал Роману Якобсону в Прагу... Почему у Ленина была такая реакция? Потому что это происходило одновременно с Кронштадтским восстанием и X съездом партии. Об этом раньше никто не писал. Почему Ленин испугался? Начинался террор. Число концентрационных лагерей возросло от 80 до 383. То есть, большевики, когда начинали либерализацию экономики, не позволяли никакой слабины в идеологии.

Коммунистические, но часто совсем не большевистские взгляды главного революционного поэта - это то, что автор нового популярного исследования о Маяковском постарался изучить очень внимательно.

- У Маяковского было одно общее с кроншдадтскими матросами, - рассказывал Бенгт Янгфельдт. - Это - лозунг третьей революции. Ленин прекрасно это знал. Через год Ленин выступает и говорит: «Я не поклонник таланта Маяковского, но вчера читал в «Известиях» поэму «Прозаседавшиеся», и это замечательно...» И вдруг  Маяковский начинает печататься в «Известиях», становится корреспондентом... Скажите пожалуйста, это нормально? Передали, скажем, мою книгу о Маяковском нашему королю. И я узнаю, что он в тайной записке нашему министру образования пишет: «Это не хорошая книга, не печатайте этого чудака...» И все издательства в Швеции об этом узнают. Но через год король читает мою статью и говорит: «Ой, какой потрясающий человек этот Янгфельдт. Будем его печатать». Я радоваться или ужасаться? Вот об этом моя  книга, приблизительно...

История  с поэмой «150 000 000» случилась почти сто лет назад. Но в современной России часто происходит почти то же самое. От благосклонности власти зависит: позволят человеку громко заявить (напомнить) о себе или нет. Вот совсем недавно президент Дмитрий Медведев сказал, что ждёт от Бориса Гребенщикова новых альбомов. И Гребенщиков тут же свой новый альбом «Лошадь белая» прокрутил на всю страну по радио «России» в той самой программе «Аэростат», которая несколько лет назад появилась после дружеской беседы лидера «Аквариума» с Владиславом Сурковым. А если бы, допустим, Гребенщиков вдруг взял и примкнул к кронштадским матросам, в смысле - к «Другой России»? Получил бы он доступ к 150 миллионам слушателей?

Правда, у многих поэтов своя мораль. Своя система ценностей. Разве не тот же Маяковский в 1914 году написал: «Как русскому мне свято каждое усилие солдата вырвать сок вражьей земли, но как человек искусства, я должен думать, что, может быть, вся война выдумана только для того, чтоб кто-нибудь написал одно хорошее стихотворение».

Продолжение следует

 

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий