«Епископ обезьянский»

Замятин«Для созидания новой России разрушители непригодны. Пулемётом нельзя пахать. А пахать давно уже пора» 

Корней Чуковский долго уговаривал Евгения Замятина приехать в Псковскую губернию - в усадьбу Гагариных. Упрашивал, заманивал... Переживал, что устроил вместе с Добужинским Дом творчества в Холомках и Бельском Устье для писателей и художников, а приезжает непонятно кто. 

«Вышло, что я работал не для Замятина, а для каких-то сукиных сынов...»

«Соскучился я по Вас ужасно, - настаивал Корней Чуковский в письме Евгению Замятину в начале июля 1921 года. - Приезжайте непременно. Здесь восхитительно - даже я немного отмяк, хотя у меня почти ничего не наладилось. (Трудно с такой огромной семьей). Но Вам вдвоём (или одному) здесь будет блаженство... Нам дали рожь (2 десятины), лошадей, покосы, огороды и прочее. Но ни один писатель не приехал. Гоните сюда Немировича, Нельдихена, Андрея Белого, Иванова-Разумника, Лернера - кого хотите, но гоните...».

Сегодня о Замятине, в основном, вспоминают как об авторе романа «Мы». Поиски «врагов счастья», «День Единогласия», выборы «Благодетеля» («в выборах не должно быть неожиданностей»), люди под номерами... Тоталитарная мелодрама. Роман «Мы» сочинялся, в том числе, и в Порховском уезде.

Только что закончился период военного коммунизма. Замятин вырвался на относительную свободу. Романтические отношения с бывшей хозяйкой усадьбы Софьей Гагариной... Из всего этого как раз и должно было родиться что-то необычное. Та самая тоталитарная мелодрама «Мы».

Однако Замятин больше в Холомках отсутствовал, чем присутствовал. И это удручало Корнея Чуковского. Он написал: «Я лежу больной. Надорвался. Я не отдыхал ни минуты. Что же это никто не едет? Вышло, что я работал не для Замятина, не для Шкловского, не для Ремизова, не для Гумма - а для каких-то сукиных сынов, которые и живут здесь в своё удовольствие. Шкловский здесь необходим...»

Но добраться из Петрограда в Порховский уезд было не так просто. Достаточно вспомнить, как продирался туда с пересадкой и с абсурдными бюрократическими придирками Ходасевич. Псковский вокзал  в те времена - это что-то особенное. Даже если не принимать в расчёт, что на нём в 1917 году от престола отрёкся царь. Свои воспоминания о вокзале остались у Куприна, Ходасевича, Зощенко... И у Корнея Чуковского, конечно, тоже. В дневнике Чуковского от 25 мая 1921 года записано: «Замятин в Холомках, Тихонов в Москве, а между тем номер «Литературной Газ.» свёрстан - и нужно его печатать...». А 26 мая Чуковский уже в Пскове - на вокзале. Находится под сильным впечатлением от увиденного, хотя, казалось бы, что его может удивить или смутить после предыдущих революционных событий и гражданской войны? И всё же он пишет: «26 мая. Утром в Пскове. Иду в уборную 1-го класса, все двери оторваны, и люди испражняются на виду у всех. Ни тени стыда...»

В тот день в дневник Чуковский занёс несколько подслушанных диалогов и привёл тексты нескольких объявлений, листовок и надписей, которые его в Пскове заинтересовали особо. «К Первому мая, - пишет Чуковский, - псковским начальством была выпущена такая печатная бумага, расклеенная всюду на вокзале: «Мировой капитал, чуя свою неминуемую гибель, в предсмертной агонии тянется окровавленными руками к горлу расцветающей весны обновленного человечества. Вторая госуд. Типография. 400 (экз) Р. В. Ц. Псков».

Вот вполне чиновничье измышление. Все шаблоны взяты из газет и склеены равнодушной рукой как придётся. Получилось: «горло весны» всё равно. Канцелярский декаданс».

Наблюдения Евгения Замятина в те времена - в 1919 - 1921 годах - были примерно такими же. Роман «Мы» похожим «канцелярским декадансом» насыщен до предела.

«Партия организованной ненависти, партия организованного разрушения»Замятин

В более публицистических вещах того времени - в статье «Беседы еретика» и других, Замятин высказывался вполне определённо: «Партия организованной ненависти, партия организованного разрушения делает своё дело уже полтора года. И своё дело - окончательное истребление трупа старой России - эта партия выполнила превосходно, история когда-нибудь оценит эту работу. Это ясно. Но не менее ясно, что организовать что-нибудь иное, кроме разрушения, эта партия, по самой своей природе, не может. К созидательной работе она органически не способна. К чему бы она ни подходила, за что бы она ни бралась, вероятно, с самыми искренними и лучшими намерениями, всё обращалось в труп, всё разлагалось...»

Не зря чекисты назвали его «скрытым, заядлым белогвардейцем». Не такой уж он был и «скрытый», хотя вряд ли белогвардеец.

Замятина в эти годы арестовывали несколько раз - в 1919 году, в 1922 году... Так что было где собирать материал для романа (в 1919 году он ненадолго угодил за решётку по делу «левых эсеров» вместе с Ивановым-Разумником и Блоком. Ремизов к тому времени уже был арестован). Александр Блок (он просидел полтора дня, пока его не освободил Луначарский), если судить по протоколу допроса, в Петроградском ЧК сказал: «В партии левых с.-р. никогда не состоял и не поступил бы ни в какую партию, так как всегда далёк был от политики...».

Замятин мог бы, наверное, сказать то же самое. Его арестовывали не за партийную деятельность, а за публикации. Например, за критическое отношение к национализации («Национализировали торговлю, издали строжайший декрет о том, что магазины при национализации будут закрыты не больше недели. Но вот уже месяцы, а окна магазинов по-прежнему забиты досками, торгуют одни только спекулянты»).

«Писатель для них - только собачка, которую нужно выучить стоять на задних лапках»

И всё же больше всего Замятин переживал не за торговлю, а за нравы, в том числе и писательские: «У этих молодых людей в руках не перо и чернила, а хлыст и кусочек жареного. В основном критика их сводится к окрику: «Служи!»; писатель для них - только собачка, которую нужно выучить стоять на задних лапках, - тогда ей дают кусочек жареного и тогда все обстоит благополучно. Нет, дражайшие товарищи, не благополучно...». 

Литература, как и литераторы, была тогда полна ненависти. Писатели  сводили счёты, благо обстановка была подходящей.

«У нас пока вся литература ещё заражена ядами войны, - считал Замятин. - Она строится на ненависти - на классовой ненависти, её сложных соединяющих, её суррогатах. На отрицательных чувствах - нельзя строить. Только тогда, когда мы вместо ненависти к человеку поставим любовь к человеку, - придёт настоящая литература. Век наш жесток, железен - да; это век войн и восстаний - да. Но тем нужнее отдых от ненависти (она разрушительно действует на человеческую психику). Не время механического равенства, не время животного довольства настаёт с уничтожением классов, а время огромного подъёма высочайших человеческих эмоций, время любви...»

«На защиту человека и человечности...»

ЗамятинПри всей своей нескрываемой нелюбви к новой власти и новым властителям умов, Замятин и в своей критике - гуманист. В прямом смысле слова. Там где другие  готовы были рвать и метать, втаптывать в грязь и смешивать с кровью, Замятин выражался очень старомодно: «На защиту человека и человечности зовем мы русскую интеллигенцию. Наше обращение не к тем, кто не приемлет сегодня во имя возврата к вчерашнему; наше обращение не к тем, кто безнадежно оглушён и сегодняшним днём; наше обращение к тем, кто видит далёкое завтра,- и во имя завтра, во имя человека - судит сегодня...». Но от этого его критическое отношение к новой власти никуда не исчезало. Он новых властителей расценивал как разрушителей, сильно их недооценивая: «Пока ясно одно: для созидания материальной оболочки, для созидания тыла новой России разрушители непригодны. Пулемётом нельзя пахать. А пахать давно уже пора».

Образно говоря, большевики научились пахать пулемётом.

В 1921 году Евгений Замятин сделал наброски ещё одного романа - «Дубы». Он так его и не написал, но из набросков видно, что вдохновлялся писатель историей князя Гагарина и его усадьбой в Холомках (князь в задуманном романе «вставал раньше всех в доме и садился за свой мост и за вычисления. С коптилкой чертить трудно - любил работать на закате на столе в коридоре у окна: оттуда - поля, лес, розовый осколок Шелони... И вдруг: война...»).

...Впечатления от прогулок Корнея Чуковского по Пскову 26 мая 1921 года доказывают, что в это время прохожие на улицах русских городов ещё были способны удивлять. Чуковский, может быть, не писал острой публицистики в духе Замятина, но его бытовые дневниковые зарисовки оказались не менее острыми: «Сдуру я взял огромный портфель, напялил пальто и пошёл в город Псков, где промыкался по всем канцеляриям и познакомился с бездной народу. Добыл лошадь для колонии и отвоевал Бельское Устье. Всё время на ногах, с портфелем, я к 2 часам окончательно сомлел. Пошёл на базарчик поесть... Я смотрю на говорящих: у них мелкие, едва ли человеческие лица, и ребёнок, которого одна держит, тоже мелкий, беспросветный, очень скучный. Таковы псковичи. Чёрт знает как в таком изумительном городе, среди таких церквей, на такой реке - копошится такая унылая и бездарная дрянь. Ни одного замечательного человека, ни одной истинно человеческой личности. Очень благородны по строгим линиям Поганкины палаты (музей). Но на дверях рука псковича начертала: 

«Я вас люблю, и вы поверьте, 
Я вам пришлю блоху в конверте».

Тем не менее, писательское и художественное сообщество в Холомках и Бельском Устье старалось отвлекаться от советских будней. Чуковский, когда доехал из Пскова до Холомков, через некоторое время написал Замятину: «Я не сомневаюсь, что Вы приедете - хотя бы затем, чтобы получить пуда 1 ? муки, пуда 2 яблок, отдохнуть недельку и т.д.». «Я нисколько не поправился, напротив. Но здесь чудесно, - рекламировал Чуковский Порховский уезд. - Лучше всяких Крымов». Корней Чуковский  правильно не сомневался. Замятин приехал.

«Человек превратился в материал для войны»

Замятин многими сейчас воспринимается как автор суровый, к шуткам не особенно предрасположенный. «Бич Божий», «Мы»... Это не совсем так. В один из самых тяжёлых годов русской истории - в 1921-м - он подыграл другому русскому писателю Ремизову и сочинил «Послание смиренного Замутия, епископа обезьянского».

Епископ обезьянский - это сам Евгений Замятин. Начало послания такое: «Возлюбленные братья обезьяне! Оставим скорбь и успокоим сердца наши, усердные о вере. Как самовидец свидетельствую ныне: все слухи о нечестии и безбожии в земле Алатырской -- суть истинная ложь, которую лишь горькоумные именуют правдой...»

Алексей Ремизов объяснял, зачем они затеяли эту литературную игру, создав шуточное общество - Обезьянью великую и вольную палату: «В погибельный год жизни - в смуту, разбой и пропад, когда, кажется, земля, на которой стоишь, разверзается, готовая поглотить тебя с отчаянием твоим, в минуты горчайшей народной беды и обиды выступили вперед на Руси скоморохи. Звенели на шапках бубенчики, гудели тулумбасы, пищали дудки...» Скоморохам иногда выпадает очень ответственная роль. Всё рушится, земля разверзается, но ты не унываешь и другим не даёшь.

Но одними шуточками отделаться было нельзя. И одними антиутопическими предсказаниями. В 1919 году Замятин написал: «Вчера был царь и были рабы, сегодня - нет царя, но остались рабы...» В то время он верил, что рабы исчезнут, и завтра будут только цари. По его мнению, при царях была эпоха подавления масс, а большевики стали подавлять человека во имя масс. Но должно наступить завтра, и вот тогда-то наступит «освобождение личности во имя человека». «Человек превратился в материал для войны в нумер, цифру, - писал он. - Человек забыт - ради субботы: мы хотим напомнить другое - суббота для человека».

«Завтра» для Замятина - это не совсем завтра. Он писал о «далёком завтра», которое и в XXI веке, как мы видим, пока не наступило. Новое средневековье на глазах Замятина вернулось не на один день. Но чтобы оно ушло как можно раньше, русской интеллигенции нельзя молчать. Во всяком случае, Замятин не молчал, а говорил, иногда кричал: «Гордый хомо еректус становится на четвереньки, обрастает клыками и шерстью, в человеке - побеждает зверь. Возвращается дикое средневековье, стремительно падает ценность человеческой жизни, катится новая волна европейских погромов. Нельзя больше молчать. Время крикнуть: человек человеку - брат!..».

Однако, многие из тех, к кому обращался Замятин, предпочли более безопасный путь: встали на четвереньки, понемногу обросли шерстью и стали менять окраску в соответствии со временем года.

«Жили в колонии весело...»

Сын Корнея Чуковского писатель Николай Чуковский, приезжавший в Холомки подростком, вспоминал, что у Замятина, покинувшего голодный Петроград, был интерес не только к муке и яблокам: «У Евгения Ивановича была и особая причина приезда,- он был влюблён в Софью Андреевну Гагарину, и между ними тянулся долгий и, по-видимому, трудный для обоих роман».

Княжна Софья Гагарина в национализированной усадьбе своего отца была назначена заведующей Народным Домом. Бывшая усадьба, а теперь Народный Дом, носила, разумеется, имя В.И. Ленина. Временами, особенно если не поступали дурные вести из Петрограда, там было по-хорошему оживлённо.

«Жили в колонии весело: устраивались общие прогулки, писались эпиграммы, рисовались карикатуры, по вечерам устраивались танцы, - вспоминал Николай Чуковский. -Открывались все двери, зажигались керосиновые лампы, местный агроном с лицом Козьмы Пруткова играл на гармони, и устраивалась грандиозная кадриль. В первой паре шёл Замятин с княжной Софьей Андреевной, за ними задравший рясу дьякон с Мусей Алонкиной...»Замятин

Обитатели Холомков умели шутить. До нас дошли некоторые карикатуры и короткие пересказы розыгрышей и театральных представлений. Можно себе представить, что такого уровня литераторы как Замятин подбирали для подобных случаев нужные слова.

Два обитателя Холомков Михаил Зощенко и Евгений Замятин спустя несколько лет - в январе 1927 года, - посмотрев революционную постановку Мейерхольда «Ревизор», придумали сатирическое «Приветствие от Месткома Покойных Писателей», прочитанное в специально созданной «Физио-Геоцентрической Ассоциации» (ФИГА). Это даёт некоторое представление о том, что происходило за шесть лет до того в Холомках. До присутствовавшего в зале Всеволода Мейерхольда «довели до сведения»: «Потрясённые вторичной кончиной нашего дорогого покойного Н. В. Гоголя, МЫ, великие писатели земли русской, во избежание повторения прискорбных инцидентов, предлагаем дорогому Всеволоду Эмильевичу в порядке живой очереди приступить к разрушению легенды о нижеследующих классических наших произведениях, устаревшие заглавия которых нами переделаны соответственно текущему моменту: 1. Д. Фонвизин: "Дефективный переросток" (бывш. "Недоросль"). 2. А. С. Пушкин: "Режим экономии" (бывш. "Скупой рыцарь"). 3. Его же: "Гришка, лидер самозванного блока" (бывш. "Борис Годунов"). 4. М. Ю. Лермонтов: "Мелкобуржуазная вечеринка" (бывш. "Маскарад"). 5. Л. Н. Толстой: "Электризация деревни" (бывш. "Власть тьмы"). 6. Его же: "Тэ-же" или "Же-тэ" (бывш. "Живой труп"). 7. И. С Тургенев: "Четыре субботника в деревне" (бывш. "Месяц в деревне"). 8. А. П. Чехов: "Ёлки-палки" (бывш. "Вишнёвый сад"). 9. А. С. Грибоедов: "Рычи, Грибоедов" (бывш. "Горе от ума"), 10. Товарищ Островский настаивает на сохранении прежних своих названий: "На всякого мудреца довольно простоты", "Таланты и поклонники", "Свои люди - сочтёмся", "Не в свои сани не садись"...».

...Праздничное лето в Холомках 1921 года закончилось досрочно. В августе Замятин уже возвратился в Петербург. Оттуда 8-го числа он написал Корнею Чуковскому письмо в Холомки: «Вчера в половине одиннадцатого утра - умер Блок. Или, вернее: убит - пещерной нашей, скотской жизнью. Потому что его ещё можно - можно было спасти, если бы удалось вовремя увезти за границу. 7 августа 1921 года - такой же невероятный день, как тот, когда узнали: убит Пушкин...».

В конверте присылались не только блохи.

 

 

 

 

 

Алексей СЕМЁНОВ

Имя
E-mail (опционально)
Комментарий